Последствия хандры. сборник фантастических рассказов

© Андрей Расторгуев, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Последствия хандры

Умирать легко

Со всей ответственностью заявляю – умирать легко.

Это я понял, когда по дороге к старому приятелю, с которым не виделся несколько лет и недавно договорился встретиться, мой автомобиль резко вильнул влево.

Я уже миновал белую табличку с надписью «Артёмовск» и въезжал на окраину этого небольшого городка, намереваясь проскочить его без каких-либо задержек.

Лето. Весь день моросил дождь. Сыро, прохладно, пасмурно.

Мокрый асфальт и нескончаемая вереница встречных машин сделали своё дело.

Среагировать я, конечно же, не успел. Мог только смотреть широко раскрытыми глазами на стремительно приближающиеся фары «ПАЗика». Укол страха перед столкновением, удар и… Всё исчезло, растворилось в темноте небытия, словно кто-то в небесной канцелярии взял и вырубил свет.

Ни боли, ни длинного тоннеля, ни мелькания картинок из разных периодов жизни – ничего, хотя бы отдалённо напоминающего те ощущения, что любят приплетать авторы всяких остросюжетных книженций.

Потому, наверное, приходя в себя, подумал, что просто сплю, прижавшись к обочине, и мне пригрезился кошмар. А некто назойливый с чего-то вдруг решил непременно разбудить задремавшего водителя и тормошит за подбородок, приподнимая голову, безвольно падающую на грудь.

– Эй, приятель… Приятель, ты меня слышишь?..

Крепко же я уснул. Глаза открывать неохота. Да и разговаривать тоже.

Судя по голосу, будит меня мужик. Какого чёрта ему понадобилось? Ехал бы себе мимо…

– …Ты живой?

И тут понимаю, что авария – никакой не сон, а самая, что ни на есть, реальность.

С трудом заставляю тяжеленные веки подняться, чтобы сквозь тёмный туман, клубящийся перед глазами, увидеть мой оживший кошмар.

Я по-прежнему на водительском сидении своей старенькой «шохи», узнать которую теперь возможно разве только по иконке Николая-угодника, однажды намертво приклеенной к торпеде на «Момент». Руль погнут, приборная панель перекошена, лобового стекла нет и в помине. Помятая крыша осела, едва не касаясь макушки. Куда-то делся капот. Вижу приподнятый двигатель со свёрнутым набок «воздуханом», из-под которого в совершенно безветренный воздух строго вверх тянется ровная струйка серого дыма.

«Сейчас рванёт», – первая мысль, что приходит в слабо соображающую голову.

– Ты как? В порядке?

Незнакомый мужик держит мои щёки в горячих ладонях, заглядывая в лицо. Вижу только его глаза, в которых плещется тревога.

Мне дурно. Мутит. Звуки едва продираются сквозь противный гул в ушах, будто не череп у меня, а большой церковный колокол, качающийся на звоннице. Во рту привкус крови. Болит прикушенный с боков язык.

Порываюсь вылезти. Мужик помогает. Встаю еле-еле.

Дымок от мотора, вроде, повалил сильнее. Пробую отойти от искорёженного автомобиля, но едва не падаю. Машина притягивает, словно магнит. Опираюсь руками о смятую крышу. Вернее – одной рукой. Левая почему-то не слушается.

Отступаю назад. Приходится идти вдоль помятого борта, чтобы не потерять опору и не упасть. Лишь бы подальше от мотора. Стукнутые мозги не соображают, что так я рискую куда сильнее, поскольку приближаюсь к бензобаку.

– Да погоди ты, – останавливает меня мужик.

Стою, стою… Сам чувствую, что уже не могу идти. Ноги ватные, шатает, равновесие держу с трудом.

Привалился спиной к машине. Вдыхаю глубоко, пытаясь проветрить и собрать до кучи разлетающееся сознание.

Снаружи вид у машины ещё печальнее. Кажется, стала вдвое ниже. Измятая и счесанная крыша почти на уровне поясницы.

Кругом трава. Дорога проходит в стороне, метрах в ста, по вершине пологого склона. Выходит, я слетел с дороги? Удивительно, как ещё на колёсах остался.

Чего рука-то не двигается?

Осматриваю себя. Забрызганные спереди серой грязью джинсы и футболка утратили однотонный ярко-синий цвет. Но если они потемнели от ряби, то чёрная ветровка, наоборот, светлее стала. Пятна словно вплавлены в болоньевую ткань. Это что, на меня электролит выплеснулся?

Крови на себе не нахожу, если не считать, что периодически её сплёвываю, да кисти рук в мелких порезах от разлетевшегося стекла. Ага, ещё на голове ссадина кровоточит.

А вот с левой рукой явно что-то не так. В локте сгибаю, а поднять не могу. Неужели сломал?

Ощупываю плечо. Чувствую вздутие на ключице, домиком приподнявшее кожу. Плохо. Надо бы в больничку.

Меня снова замутило, сгустилась мгла, тяжёлым прессом сдавливая мозг.

Я отключился.

…Не знаю, сколько прошло времени. В себя приходил периодически, вдыхая резкий запах нашатыря. Мало что помню, пока меня сажали в «скорую» и куда-то везли. Более-менее очухался уже в приёмном покое, когда накладывали гипс, приматывая руку к телу, попутно задавая разные вопросы. Я что-то бормотал в ответ, обливаясь холодным потом, а врач всё записывал, записывал…

– …Перелом второй трети левой ключички да сотрясеньице мозга, – монотонно бубнил доктор в снежно-белом халате и с такой же белой от седины кучерявой шевелюрой на голове.

Под халатом у горла виднелся ворот голубой рубахи, а снизу тёмные классические брюки, немного не достающие до чёрных, начищенных до зеркального блеска ботинок на шнурке. В сидячем положении штанины задирались чуть ли не до коленей, открывая взору не только светло-серые носки, сползшие к щиколоткам, но и тощие, поросшие закрученными седыми волосами голени. На худой шее болтался фонендоскоп, мембрана которого, судя по свисающей резиновой трубке, лежала в нагрудном кармане халата. Большие круглые очки, оседлавшие миниатюрный, тонкий нос, казались огромными в сравнении с худым лицом.

– Лёгонько отделались. Говорят, машинка ваша всмятку? А у вас, мил человек, один простенький переломчик. Не оскольчатый и даже без смещения. Ну, ещё ушибики разные. М-да… Если б головушкой не приложились, можно было и не госпитализировать. А так надо какое-то время в стационарчике полежать под наблюденьицем.

– Долго? – выдавливаю мучительно.

– Деньков десять, никак не меньше.

Куда мне деваться в незнакомом городе? К другу километров сорок не доехал. Позвонить не могу, поскольку мобильник вытряхнул из внутреннего кармана в виде мелких обломков. Симку, конечно, извлёк, но сейчас не до неё. Тут в себя бы прийти.

– Ложите, коли надо, – слабо машу здоровой рукой.

Врач тут же, словно только того и ждал, проворными пальцами выудил из общей стопки какой-то бланк и принялся торопливо его заполнять. Не поднимая кудрявой головы, сказал медсестре, которая уже зафиксировала конец бинта на моём теле:

– Клавдия Степановна, милая, позаботьтесь о коечке для больного.

«Милой» было под пятьдесят. Невысокая, слегка полноватая тётушка с добрым, открытым лицом. В молодости, наверное, была красоткой. Руки, что называется, на месте – вон как быстро приладила мне гипс и спеленала в считанные минуты. К накрахмаленному классическому халату, пахнущему лекарствами, она по старинке повязывала голову белой косынкой. На неё бы ещё красный крест нашить, и я бы точно решил, что попал в неспокойное военное прошлое моей многострадальной Родины.

Клавдия Степановна всплеснула руками:

– Да куды ж я его положу, сердешного? Сами знаете, Михал Михалыч, все коридоры заставлены.

ММ, как я не замедлил окрестить про себя доктора, молчал до тех пор, пока не заполнил бланк. Поставив последний росчерк, аккуратно положил ручку на стол, сплёл пальцы и проницательно глянул сквозь линзы очков на медсестру.

– А в закуточке возле гардеробчика нашего?

– Мы ж туды сетки с матрасами сложили да щиты, что с терапии вчерась перенесли. Сами бочком ходим, ежели запамятовали.

– Я же распорядился убрать всё это в подсобочку, – нахмурил белесые брови ММ.

– И хто, скажите на милость, будет енто таскать? Мы с Наталкой?

– Привлеките выздоравливающих…

– Да их две калеки. И без ентого нам всё таскають. Загнутся болезные, кому отвечать-то потом, а? Мне али вам?

– Клавдия Степановна, – доктор слегка повысил голос. – Будьте любезны обеспечить больному койко-место. – Пожевав губами, добавил: – Пожалуйста, милочка…

Громко хмыкнув, медсестра вышла из приёмного покоя, стараясь сохранить независимый вид.

Пришлось её ждать, сидя в коридоре на жёсткой скамейке, с которой чуть не свалился, когда отошёл от укола, и мне снова поплохело.

Наконец, увидел долгожданную голову в косынке, выглянувшую в коридор.

– Пойдём, болезный…

Стационар

…Судя по табличке на входе, я попал в «Травматологическое отделение Центральной Городской Больницы г. Артёмовска». Разместилось оно в сильно вытянутом одноэтажном кирпичном здании с побелёнными стенами, которое окружал самый настоящий лес, приютивший в себе весь больничный городок.

Сквозь густо переплетённые ветви деревьев соседние корпуса почти неразличимы, но если постараться, то увидеть их можно. Это создавало впечатление, что мы одни одинёшеньки в огромной дремучей чаще. Впечатление портили периодически проезжающие по двору «скорые», и слышимый где-то вдали слабый, едва различимый шум города, живущего своей обыденной жизнью.

Не знаю, почему больница носила столь громкое название – «Центральная». Как потом выяснил, она единственная в городе. А если нет «периферийных», то и «центральной» быть не должно. Это же против логики. Верно?

Внутри травматологии длинный-предлинный коридор с несколькими переходами был сплошь заставлен кроватями вдоль обеих стен. Везде люди: забинтованные, в гипсе, на костылях, с палочками. Большинство лежит или сидит, некоторые ходят, с трудом протискиваясь между кроватей. Двери палат распахнуты – жарко, несмотря на пасмурную погоду. Там тоже народа пруд пруди. В основном женщины или «неходячие». В воздухе стойкий аромат медикаментов, перемешанный с запахом поношенного белья и давно немытых тел. Не больница, а какой-то прифронтовой лазарет в разгар боевых действий. Я и понятия не имел, что в одном месте одновременно можно собрать столько увечных.

Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Место специфическое, специально предназначенное для таких вот целей.

Мы дошли до конца коридора и через остеклённую дверь попали в небольшой тесный закуток с одним окном и ещё двумя глухими дверями, запертыми на навесные замки. Здесь стояло две кровати, уже застеленные. Одна у окна, другая в простенке. На обеих по комплекту пижам и паре вафельных полотенец, сложенных стопочкой.

Медсестра показала на кровать, что между дверями:

– Устраивайся, касатик. В пижаму переодеться сможешь, али подмогнуть?

– Смогу, – бурчу, злясь помимо воли.

Ещё не хватало, чтобы женщина меня раздевала. Хоть и медработник, а всё же… Ничего, сам как-нибудь управлюсь. Одна-то рука действует.

Понимаю, что Клавдия Степановна ничем не заслужила моего недовольства. Пытаясь загладить свою неоправданную грубость, примирительно спрашиваю, кивая в сторону окна:

– А та кровать свободна?

– Да уж занята. Пока енту кандейку разгребали, ещё одного болезного подвезли. Скоро приведуть. Дохтур наш над ним сейчас колдуеть. Шибко много кровушки потерял. Ох, горе…

Качая головой, она поспешила выйти в коридор, предоставив меня самому себе.

Странно. Никакого «болезного» я в глаза не видел, хотя проторчал всё это время в приёмном покое. Куда ж его подевали? Мимо меня точно бы никто незамеченным не прошёл. Тем более окровавленный мужик с врачами со «скорой». На такую процессию трудно внимания не обратить.

Я аккуратно сел. Кровать была панцирная, поэтому боялся, что провиснет. Вопреки ожиданиям почувствовал твёрдую опору, которая даже не думала прогибаться. Когда приподнял край простыни, сразу понял в чём дело, разглядев деревянный щит под сложенными друг на друга двумя матрасами. Жестковато будет.

Вздохнув, стал расстёгивать джинсы.

Никогда не пытались делать всё одной рукой? Попробуйте. У меня-то хоть правая. У некоторых она, вон, в гипсе, а то и обе сразу. Каково им, горемыкам безруким? Ни в туалет сходить по-человечески, ни нос почесать, не говоря уже о более сложных вещах…

Переоделся с горем пополам. Натянул пижамные штаны – серые в тонкую чёрную полоску. Рубаху той же расцветки просто накинул на голые плечи, продев здоровую руку в один рукав. Куртку с футболкой с меня сняли ещё на перевязке. Они теперь лежали в пакете за кроватью. Туда же отправились и джинсы с кроссовками.

«Вещи надобно в гардероб отнесть», – вспомнились напутствия Клавдии Степановны по дороге сюда. Говорила она много, но слушал я вполуха и мало что запоминал. А ещё мы по ходу дела заглянули в процедурный кабинет, где заботливая медсестра скормила мне какую-то пилюлю. Не от неё ли так клонит в сон?

«Просушить бы одежду перед сдачей», – лениво шевельнулась в голове здравая мысль, когда я со всей предосторожностью лёг на спину. Глаза под смеженными веками наотрез отказались открываться, а бунтовать, вступая в борьбу со своим собственным организмом, не было ни сил, ни желания. Слишком уж много свалилось сегодня на мои хрупкие, как показала практика, плечи.

Шмотки подождут. Чай, не запреют за пару-тройку часов. А пока спать…

Другой доктор и Больничный

Меня разбудили негромкие голоса, один из которых я узнал.

– …Ложимся, ложимся в коечку, – уговаривал кого-то Михал Михалыч.

Я лежал головой к выходу и расположенному рядом с ним окну, поэтому соседней кровати не видел. Повернуться, естественно, не мог. Оставалось лежать и слушать.

– Мммм, – простонал какой-то мужик и выдал вдруг хрипло: – Мне домой надо…

– Успеете, мил человек. Вот оклемаетесь у нас, тогда милости прошу. А пока, будьте любезны, в постельку. В таком состоянии вам домой ну никак не добраться.

Скрипнула кровать.

– Вот и ладушки. Отдыхайте…

Мягкие шаги в мою сторону. В поле зрения появляется курчавая голова доктора. ММ внимательно смотрит на меня сквозь круглые линзы очков. Сильно же он сдал за то короткое время, что мы не виделись. Волосы всклокочены, в глазах усталость, даже щетина много заметнее стала. Отросла, что ли? Нет, не может быть. Сколько я спал? Часа три от силы. На улице только-только начало смеркаться. Или это уже рассвет?

– Ну-с, как самочувствие, мил человек?

Михал Михалыч стоит надо мной в типичной позе врача, засунув обе руки в глубокие карманы халата. А я не могу оторвать взгляд от воротника его рубашки, пытаясь сообразить, зачем он переоделся? Рубашка на нём розовая, а не голубая, как там, в приёмном покое.

– Который час? – вместо ответа выдало моё сиплое, не отошедшее ото сна горло.

– Половина девятого, – глянув на часы, любезно сообщил доктор. После короткой паузы добавил: – Вечера. Вас привезли сегодня днём. Так что там с вашим самочувствием? Головушка побаливает?

– Да… И плечо… – пытаюсь показать правой рукой на перелом, но поспешно роняю её на одеяло, чувствуя пронзительную боль теперь уже в правом плече. Словно гвоздь в него вбили. Аж в мозгу стрельнуло. Стиснув зубы, чтобы не застонать, выдавливаю: – Оба плеча болят… Ещё и грудь…

– Ну, а вы чего хотели? Авария, мил человек, дело не шуточное. Вас крепенько приложило со всех сторонок. Мало кто после такого цел останется. Поэтому радуйтесь, что живёхоньки. А боль – она проходит.

Пощупав пульс, Михал Михалыч легонько побарабанил кончиками пальцев по гипсу, обозначив ободряющее похлопывание:

– Скоро поправитесь. Отдыхайте. Сон – лучшее лекарство.

Ага, если бы ещё ничего не болело. Ни на правый, ни на левый бок не повернуться, не говоря уже о том, чтобы на живот лечь. Так до утра на спине и провалялся, постоянно просыпаясь от каждого неловкого движения.

Один раз проснулся посреди ночи от того, что меня гладят по ноге. Открыв глаза, в тусклом, пробивающемся в окно свете уличных фонарей увидел бородатого мужичка с забинтованной головою. Маленький (от силы метр), в больничной пижаме, он сидел на моей кровати, болтая ножками, не достающими до пола, и водил шершавой ладонью мне по голени.

– Ты чё, мужик? – шевельнув ногой, я скинул его руку.

Мужичёк повернул бородатое лицо, до этого обращённое к окну. Блеснули глубоко посаженные глаза. Послышался сочувственный вздох и шёпот:

– Э-хе-хех, милай, угораздило же тебя… И чего мимо Бармаглота поехал? Маешься теперича…

– Какого Бармаглота?..

Я попытался повысить голос, но бородач цыкнул, приложив пухлый палец к губам:

– Тс-с. Не буди соседа. Он только уснул. Его полночи Грызун, зараза, мучил.

– Что ещё за Грызун? – я уже решительно ничего не понимал.

– Обычный. Круглый, чёрный, лохматый, с когтями да клыками. Их нонче много развелося. Как Бармаглот пропал кудысь, так и плодятся, прям спасу нет.

Сильно же мужичка долбануло, раз Бармаглоты да Грызуны всякие мерещатся. Ещё и пристаёт, пользуясь темнотой и моей беспомощностью.

– А ты кто? – спрашиваю осторожно, чтобы не выдать своего раздражения.

– Знамо кто. Чепушило я. За порядком тут слежу. Нечисть разную навроде Грызунов спроваживаю да по хозяйству помогаю.

– Типа завхоз?

– Типа домовой. Или больничный, ежели точно. Тока домовой звучит лучше. Правда?

– Правда, – автоматически соглашаюсь, совсем обалдев от таких откровений.

– Ну, мне пора, – мужичок спрыгнул, и я отчётливо услышал приглушённое шлёпанье босых ног. – А то ещё кто притащит за собой Грызуна, гоняй его потом по всей травматологии…

Он пошлёпал к дверям и, не открывая их, вдруг исчез.

Я тут же уснул, а на утро был уверен, что бородатый мужичок мне приснился. Честно говоря, было совсем не до него. Мои рёбра и позвоночник рыдали горючими слезами. Казалось, я всем телом чувствовал их натужный скрип и тяжкие стоны при каждой попытке лечь на жёсткую постель, словно спина тоже стала деревянной.

Нет, так не годится. Дополнительные болячки мне ни к чему. С теми, что уже есть совладать бы. Надо было срочно что-то решать. И я, недолго думая, с самого утра пошёл к Михал Михалычу, пока у него не закончилось дежурство, или он не отправился на обход.

Милиционер

Мы столкнулись нос к носу в дверях ординаторской.

Почему-то показалось, что щетина у доктора стала короче, хоть и не исчезла совсем. Будто бы наскоро прошёлся электробритвой по скулам.

А рубашка под халатом опять голубая. Зачем так часто их менять?

– Вы что, мысли читаете? – удивлённо хмыкнул ММ и отступил, приглашая войти.

В ординаторской он был не один, а с милиционером.

Выглядел тот внушительно. Возраст немного за тридцать. Спортивная стрижка под бобрик. Крепкий детина с мышцами атлета. Бицепс едва помещался в коротком рукаве форменной рубашки, а толстая шея, казалось, не давала воротнику застегнуться. На широких плечах сиротливо ютились миниатюрные на вид капитанские погончики.

Милиционер сидел у письменного стола, мерно покачивая ногой, закинутой одна на другую, и шелестел бумагами в раскрытой папке. Фуражка лежала рядом, на столе, прижав лакированным козырьком чью-то историю болезни. Похоже, что мою.

– Вот и ваш потерпевший, – кивнул на меня доктор. – На ловца, как говорится, и зверь…

– Не возражаешь, Михалыч, если здесь, у тебя, побеседуем? – басок у служителя Фемиды оказался что надо: низкий и густой.

– Беседуйте, Лёша, беседуйте. Мне ваши разговоры не помеха.

ММ уселся за стол и придвинул к себе стопку с историями болезней. Взял верхнюю и принялся сосредоточенно листать.

Оценивающе посмотрев на меня, милиционер кивком показал на свободный стул:

– Присаживайтесь.

Дождался, когда я сяду, после чего продолжил:

– Разбираться по вашему ДТП поручено мне. Надо взять с вас объяснение. Вы как себя чувствуете? В состоянии отвечать на вопросы?

– Да. Спрашивайте.

Достав чистый лист, он закрыл папку, положил её на колено, а листок сверху. Вооружился ручкой и быстрым, убористым почерком вывел слово «Объяснение». Ниже слева поставил сегодняшнюю дату, а справа написал «г. Артёмовск», и пошёл строчить: «Дознаватель Артёмовского ГОВД к-н милиции Алёхин А. А. (Алексей Алёхин? Ну-ну… Не удивлюсь, если ещё и Алексеевич) в помещении травматологического отделения ЦРБ г. Артёмовска опросил гр-на…»

– Ваша фамилия, имя, отчество? – прервался дознаватель.

Можно подумать, он не в курсе. Наверняка успел досконально изучить мои данные. Впрочем, это ведь официальная беседа со строгим соблюдением всех формальностей. Что ж, будем следовать протоколу:

– Хайдаров Дмитрий Наильевич.

– Когда и где родились?

Сказал. Да, недавно справил сороковую годовщину. Говорят, опасный возраст. Может, потому со мной и авария приключилась.

– Живёте где?

Диктую адрес. Алёхин записывает, попутно спрашивая, какая нелёгкая занесла меня в их городок. Пришлось рассказать о старом друге, с которым так и не увиделся.

– Женаты?

Когда-то был, да не сложилось. Развёлся. Жена забрала восьмилетнюю дочь и уехала к своим родителям. С тех пор ничего не знаю о них. И повторно оступиться боюсь. Холостякую помаленьку. Наверное, так и помру бобылём.

– Где и кем работаете?

Нигде не работаю. Пенсионер. Чего удивляешься, капитан? Офицер запаса я. Получаю пенсию за выслугу лет и ветеранские. Не велики деньги, конечно, да только мне одному вполне хватает.

– Аварию помните?

– Смутно. Потерял сознание сразу при ударе.

– А перед этим?

– Звук такой… Словно по бровке колесом прогрёб. Машину резко выбросило на встречку, прямо под автобус…

– С какой скоростью двигались?

– Километров восемьдесят… Может, девяносто.

– А «ПАЗик»?

– Хрен знает. Так же, наверно… Водила-то с автобуса цел?

– Только синяки. Это, кстати, он отправил вас на «скорой». Больше всего не повезло автобусу. Его с капиталки гнали. Можно сказать, краска ещё не обсохла. Пришлось вернуть в автомастерскую.

– А моя машина? Там, на трассе осталась?

– Нет. У нас на штрафстоянке. Правда, это уже не машина, а груда металлолома. Всё разбито, ни одной целой запчасти. По предварительному заключению эксперта у вас левое переднее колесо лопнуло. Потому и повело в сторону. Со слов свидетелей вы угодили правой фарой «ПАЗику» в лоб, машину развернуло, ударило багажником о борт, снова развернуло, только уже в обратку. Вы слетели с дороги и несколько раз перевернулись. Просто чудо, что выжили. Ремнём были пристёгнуты?

– Да. Я всегда пристёгиваюсь. Наверно, потому и уцелел…

– Ваш ремень, к сожалению, не выдержал. Замок сломался. Так что помотало вас изрядно. Говорю же – чудо. Иного объяснения у меня нет… Вот, прочтите.

За разговором дознаватель не переставал что-то записывать, пока не заполнил почти весь лист, который сейчас протягивал мне.

– Здесь, под текстом, напишите «с моих слов записано верно, мною прочитано» и распишитесь.

Делаю, что сказал капитан, удивляясь мимоходом, как это у него получается одновременно вести беседу и связно излагать всё на бумаге.

Все точки над «и»

– Ещё одна формальность, – Алёхин достал новый листок. – Необходимо написать заявление, что не имеете претензий к водителю «ПАЗа».

– Да какие могут быть претензии. Не он же в меня въехал.

– Вот об этом и напишите. Говорю же – формальность. А то в возбуждении уголовного дела я откажу, а прокуратура возьмёт, прицепится к какой-нибудь мелочи, да и отменит постановление.

– И что, придётся расследовать?

– Кого?

– Дело уголовное.

– Да какое там дело, – дознаватель махнул широкой ладонью. – Состава преступления по двести шестьдесят четвёртой здесь нет. В ДТП никто не пострадал. Разве только вы от собственных действий. С ущербом пускай страховые компании разбираются. В крайнем случае, через суд в гражданском порядке взыскивают. Просто без вашего заявления прокурор может возвратить материал на доработку. Придётся всё заново перелопачивать. А вы уедете, если в очередной раз повезёт, или ещё что случится, не дай бог. И будем воду в ступе толочь. Лишняя морока.

Слова капитана меня насторожили.

– Что значит «если повезёт»?

– А то и значит. Везунчик вы, Дмитрий Наильевич. В такой аварии уцелеть, это ж умудриться надо. Тот «ПАЗик» почему в капиталке-то был, знаете? Тоже перевернулся с месяц назад. На той же дороге, где с вами встретился. Только водитель тогда погиб. Автобус из ремонта уже другой водила забирал, чтобы в АТП отогнать. И нате вам…

Я лишь плечами пожал:

– Странное совпадение.

– Совпадением тут и не пахнет, мил человек, – встрял в разговор ММ, до того хранивший глубокомысленное молчание. – Это, попрошу заметить, закономерность. И произрастает она из вполне определённых корешков. Имеет первопричину, так сказать. Вы же видите, насколько переполнено наше отделеньице. Неужели думаете, подобное происходит постоянно? Смею вас заверить, что нет.