Девять унций смерти

* * *

Молодой агент секретной службы Олбарии опустил арбалет и беззвучно выругался самыми страшными словами, которые только знал. Издавать звуки он не имел права, поэтому заменил их бурной мимикой. Его лицо вопило яростью и гневом, пока губы беззвучно выплевывали самую что ни на есть грязнейшую ругань по адресу гнусного мерзавца и провокатора Якша. О, как же хочется дать в морду этой жирной гномской свинье, этой… этой…

Воин всегда отличит воина среди прочих, узнает такого же, как он сам, в любой толпе, секретный агент ни на мгновение не сомневался – Якш в любую минуту мог отобрать проклятый топор! Ему ничто, ничто не угрожало! Ничто, кроме него самого. Так какого же черта он сидел под топором этого придурка? Этого больного от горя и гнева гномоненавистника? Что он пытался доказать? Кому? Или просто дурака валял? Развлечения ради через пропасть прыгал? Скотина. Гнусная, мерзкая скотина. Нет, ну откуда он знал, что этот придурок все-таки не ударит? Не посмеет. По глазам прочитал? Сволочь. Как есть сволочь. Гном проклятый. Дергайся тут из-за него.

Лорд-канцлер ведь ясно приказал: приходить на помощь только в крайнем случае, только в случае реальной опасности, и никак не иначе. А ее-то и нет, этой самой опасности! Ну не может воину из рода воинов дурачок с топором быть опасным. Смешно даже думать о таком. Было бы смешно, если б Якш вел себя как человек. Или хотя бы как гном. Уж как воин-то – по-любому! А так – стой и жди, когда ситуация из абсолютно безопасной мгновенно станет критической, смертельной. Тогда, и только тогда тяжелая арбалетная стрела должна остановить руку с топором. И ни мгновением раньше. Демоны Преисподней, как спина-то вспотела!

Ага. Объект нажрался, а пива ему не предложили. Так ему и надо! Уходит. Наконец уходит. Хвала Господу, еще полчаса, и меня сменят! И пива дадут.

Агент шагнул в сторону и мгновенно исчез.

* * *

«Ну почему ты на меня кричишь? Даже если я виновата… А ты сам – уследил бы? Мне теперь что – вообще никогда не спать, да?! Или ты это… не на меня кричишь, а… вообще на гномов? Не надо. Лучше уж на меня. Я справлюсь. А они…»

«Прости… – хотелось ей сказать. – Ну виноваты… прости нас всех…»

– Заткнись! – взамен этого вытолкнули ее губы.

– Что?! – осекся он.

– Просто заткнись!

– Да как ты…

– А ты?!

– Я?!

– Да, ты! Они же вернулись!

– А если бы не вернулись?!

– Тогда мы сейчас пели бы погребальные песни… – горько сказала юная владыка всех гномов. – И плакали. У нашего народа принято оплакивать павших. А у людей?

Фицджеральд молчал. Долго молчал, глядя ей прямо в глаза. Она завороженно наблюдала, как угасает в его взоре пламя бешенства, словно гаснут могучие горны, седеет яркий от ярости уголь и все становится пеплом. Наконец, он вздохнул, опустил голову, и с его губ сорвалось шелестящее слово, после чего он стремительно развернулся и быстро пошел прочь.

Лишь спустя долгое, как жизнь, мгновение она разобрала, что же это было за слово. То самое, которое хотела сказать она сама.

«Прости!»

* * *

Якш шагал молча. Теперь он никому не напомнил бы шарт, даже завзятому гномоненавистнику, разве что шарт, потерпевший серьезное поражение, не разбитый полностью, но основательно потрепанный, вынужденный отступить. Вокруг темнело, медленно надвигались сумерки, но Якш не замечал этого, слишком темно было у него на душе, чтоб хоть что-нибудь замечать. А и заметив, так подумал бы, что весь мир хмурится, глядя на него.

Это ему только казалось, что он не отвечает больше за гномов. Казалось. Это был счастливый сказочный сон. Сон, в котором он почувствовал, что это такое – быть свободным, какое это счастье. Теперь он проснулся. Что ж, ото сна всегда просыпаются, если только сон не перетекает в смерть, но это не тот случай. А он-то, дурак, поверил, что свободен. Что не отвечает больше… ни за что больше не отвечает! Ага, как же! Размечтался! Что – да, то – да, за настоящее гномов он и правда не ответствен, с настоящим пусть новая владыка разбирается, с Джеральдом, Робертом и «безбородым безумцем» у нее неплохо получится, можно не сомневаться, а вот прошлое…

За прошлое гномов Петрии отвечал, отвечает и будет отвечать, пока не сдохнет, их прежний владыка, некто Якш. И никуда от этого не деться. И хотел бы, да не дадут. Догонят, вцепятся крючковатыми пальцами ненависти, больные от пережитых страданий, полные жаркой и ледяной ярости, вцепятся, поволокут куда-то, ухватят за бороду, призовут к ответу – и будешь отвечать. Не поспоришь – имеют право. Им ведь не объяснить, что над вырвавшейся на поверхность ордой владыка имеет не больше власти, чем над внезапным обвалом. Приказать он, конечно, может, вот только обвалы приказов не слушают.

Но разве кому что докажешь? Именно он стоял тогда у истоков владычества и ничего не сделал.

Ничего.

Правда ничего…

Съеденное жаркое тяжко ворочалось в желудке. С каждым шагом Якшу становилось все хуже, и, наконец, он почувствовал, что больше не в состоянии этого выносить. Свернув на обочину, он с маху рухнул на колени, и его жестоко вытошнило.

– Никогда больше! – бормотал он между позывами. – Никогда!

Отплевываясь и утирая выступившие слезы, он встал и услышал журчание ручейка.

«Хорошо-то как! Главное – вовремя…»

Ледяная вода исцелила его, отбила тошнотворный привкус во рту.

Первой мыслью было – трактирщик отравил жаркое. Якш ее тут же отбросил. Отраву он бы почувствовал. Столько времени пробыть владыкой и не научиться чувствовать такие вещи… так просто не бывает. Да он давно бы уже к праотцам отправился!

– Отравой стала его ненависть, – пробормотал Якш, думая о трактирщике. – Ненависть столь огромная, что ее хватило отравой сделаться.

Это на любовь нас часто недостает, а на ненависть всегда хватит. А потом мы ходим и удивляемся, что ж это нас ненавидят чаще, чем любят…

Выблевавший чужую ненависть вместе с жарким, Якш сразу почувствовал себя лучше. А вода из родника такая восхитительная! У нее нет к нему ненависти, она просто течет себе… Она хорошая. Может быть, она его даже немножко любит. Уж он-то ее точно любит, так почему бы воде не ответить ему взаимностью?

Якш поднял глаза от воды и понял, что вокруг стоит ночь.

«Ну вот и дождался, – мелькнуло у него. – Дожил. Сейчас подниму глаза и увижу то, что роскошней и краше всех моих прошлых несметных сокровищ. Звезды».

Якш немного помедлил, наслаждаясь предвкушением, смакуя торжественность момента. И опоздал. Ему так и не Удалось посмотреть этой ночью на звезды. Это они вдоволь нагляделись на него. А он…

– Ты… вот что… ты – идем со мной! – раздался вдруг незнакомый голос.

– Я – идем с тобой? – опешил Якш.

– Надо очень… совсем больна девочка… боюсь – не довезем… – проговорил высокий даже по людским меркам странный незнакомец в черных, сливающихся с ночью одеждах.

– Так тебе лекаря надо! – сообразил Якш.

«Эх, „безбородого безумца“ бы сюда!» – тут же подумалось ему.

– К нему и едем, – пояснил незнакомец. – Помоги, добрый человек, пропадет ведь!

Якш вздрогнул, на миг ему почудилось, что странный незнакомец прочел его мысли. Потом сообразил, что фраза «к нему и едем», относилась не к «безбородому безумцу», о котором он лишь подумал, а к лекарю, о котором он сказал вслух.

– Чем же я-то могу помочь? – растерянно спросил Якш. – Я ж не лекарь и…

– Нам бы ее только через ночь перевезти, – не совсем понятно объяснил незнакомец. – А днем лекарь ее полечит, и не умрет девочка.

Неподалеку за спиной незнакомца Якш разглядел смутные очертания небольшой тележки.

На миг Якшу стало плохо от нахлынувшей на него тьмы, потом тьма распахнулась, и он увидел, не въяве, но в мыслях своих, как еще один гном, яростный и безбородый, мчится сквозь ночь, безжалостно нахлестывая коня, мчится страшным неостановимым усилием, влекомый своим врачебным долгом, что, быть может, превыше всего в этом мире, где даже сумасшедшим карликам дано право, ложась спать, укрываться невиданным сокровищем звездного неба!

И снова Якш на него не посмотрел. Вместо этого он спросил:

– А что делать-то?

– Конь у нас утек… сбежал то есть… А я не могу тележку тащить. Играть мне надо. Пока играю – живет.

Незнакомец оказался бардом. Из-под длинного черного плаща он извлек редкий эльфийский инструмент – скрипку.

Даже самому себе Якш не смог бы объяснить, почему он так сразу этому самому барду поверил. Странным было все. И невесть откуда взявшиеся посреди ночи девочка, и скрипач, и сбежавший – интересно, а почему? – конь, а уж про то, что скрипка может удерживать смерть, не пускать ее к больному, – про такое он и вовсе не слыхивал. Якш не стал задаваться этими вопросами. Он просто поверил, и все. А поверив, испугался:

– Но ты же сейчас не играешь! – воскликнул он.

– Потому что время стоит, – глухо пояснил бард. – Но я не могу его долго упрашивать. Проклятая песчинка вот-вот упадет, а…

Бард не договорил, но Якш и без того все понял:

«А ты стоишь и всякие глупости болтаешь!» – вот что хотелось сказать барду, но разве он мог оскорбить того, на чью помощь рассчитывал?

– Достаточно. Веди! – резко приказал Якш, бегом подбегая к тележке и впрягаясь в нее.

«Ничего, гномы тоже кони! Уж не хуже всяких там сбежавших трусов!»

Всю ночь Якш тащил тележку, а скрипач играл. Шел впереди и играл. Якш знал, знал доподлинно, что над головой у него восхитительное и пьянящее, ни разу не виданное звездное небо, но не смел посмотреть вверх. Он боялся сбиться с тропы, оступиться, упасть. Это было бы худшим предательством в его долгой, полной разнообразнейших предательств жизни, ведь позади него трепетала, как свеча на ветру, трепетала, угасая, будущая Невеста, а где-то там, впереди, в непроглядной тьме, закусив губу от ярости, рвал пространство бешеным конским наметом сумасшедший безбородый гном, который должен был успеть. Вот просто Должен, и все тут!

«Нам бы ее только через ночь перевезти!»

Якш всегда считал, что ночь – это время такое, а вот поди ж ты – она обернулась пространством. Что ж, верно, и так бывает.

Никогда еще Якш не слышал столько чарующе прекрасной музыки. А ведь, казалось бы, у него во дворце всяких там отборных музыкантов перебывало… но то ли музыканты были не те, то ли с ним самим что-то было не так, но он поклясться готов – никто и никогда не играл при нем так! Эта музыка… она была, как доброе пиво и мясной бульон, как искристое вино и травяной отвар, как мед и хлеб, она была, как глоток родниковой воды и утренняя заря, запах первых весенних цветов, цветов, что Владыке гномов люди продавали втридорога, как запах этих цветов и летнее утро, она была как жизнь, как песни друзей и губы любимой, как звезды, которых Якш не видел.

Знаешь, о чем поет скрипка?

О звездах…

Они глядят на тебя, пока ты спишь.

А ты спишь и не слышишь, как они смотрят.

Спишь и не видишь ее песню.

Быть может, тебе даже неизвестно, что она приглашает тебя на танец?

Каждым своим звуком приглашает, а ты – спишь…

Ты так не вовремя уснул.

Впрочем, здесь и нельзя уснуть вовремя.

Здесь спят только не вовремя.

Почему?

А потому, что здесь нет времени.

Здесь только ночь.

Только ночь, и все.

А времени нет.

Так что просыпайся, а то так и не узнаешь, о чем поет скрипка, ведь она поет о звездах… о звездах…

Якш шел по тропе за скрипачом, шел окруженный музыкой и запахом ночных цветов, шел, тащил тележку с девочкой, которая жила, потому что музыка… а вокруг мрачным неумолимым конвоем шествовало время. Беспощадное к слабым и короткоживущим людям, оно тем не менее вынуждено было отступать перед яростной волей человека-барда. Оно не смело приблизиться и схватить девочку, ибо яростные молнии звуков били его наотмашь, пронзали эльфьими стрелами, рубили гномьими секирами и человечьими мечами. Казалось, весь мир стоял за будущую Невесту, и мертвое холодное время отшатывалось, испуганное этой искренней яростью живого в борьбе за жизнь, яростью, непонятной всему мертвому и холодному, а оттого вдвойне пугающей.

«Нам бы ее только через ночь перевезти!»

«Ничего, перевезем! Эй, время, прочь с дороги!»

Нужно просто идти и тащить тележку. Просто идти и тащить. По серебристой тропе сквозь ночь. По тропе, что возникает по волшебному слову заговоренной скрипки, скрипки, выговаривающей шаг за шагом, уговаривающей время и ночь подвинуться, а болезнь – помедлить.

Якш не сразу понял, что идут они сквозь лес, столь густой, что и вообразить страшно. В таком лесу обязательно должны были водиться лесные чудовища, поджидающие гномов еще с древнейших, эльфийских времен. Они, конечно, захотят схватить его, гнома и бывшего владыку гномов. Они пересекут тропу, заставят замолчать скрипку и…

И что теперь? Бросить тележку и бежать, завывая от ужаса?! Оставить на растерзание и смерть будущую Невесту? Это ничего, что человечью, это все равно. Она будущая Невеста, мать еще не рожденных детей, а он – старик, это ничего, что гном, это все равно. Он – весь из прошлого. Кому, как не прошлому, сражаться за будущее? Так что пусть лесные чудища не надеются, что он сбежит. Вот еще! Якш дерзко усмехнулся притаившимся в засаде чудовищам и сделал еще шаг. Точно такой, какой требовался, именно такой, какой был необходим. В строгом соответствии с каноном, которого требовала скрипка. Шаг, еще шаг… чудища так и не вышли из мрака. То ли убоялись эльфьей же скрипки, то ли не сочли себя вправе перейти дорогу столь странной компании, то ли… а может, их и вовсе не было?

– Не было, – не оборачиваясь, сказал скрипач. – Чудовищ, видишь ли, вообще никогда не бывает… если только мы сами их не порождаем.

Якш вздрогнул. Странный бард и вправду прочел его мысли! Ему в тот первый раз не почудилось. Или он задумался и произнес свои мысли вслух?

– Ну вот, – с облегчением произнес бард, не переставая играть. Теперь уже скоро… еще немного пройти…

Последние слова гонгами прогудели в голове Якша. Идти сделалось трудно. Неимоверно трудно. Воздух загустел и словно бы превратился в воду. Мало того, что дышать нечем, так еще и идти тяжко. А почти невесомая тележка за спиной вдруг как бы превратилась в рудничный возок, набитый породой по самый верх. Якш живо припомнил, как в молодости он свез один такой возок, что и шестерым тащить было тяжко. На спор свез. В горку к тому же. Ну так то было в молодости… Пот ручьями тек по спине, перед глазами мешались черные и красные пятна, страшно шумел лес, грозя вот-вот обвалиться и задавить, и Якш уже почти не слышал скрипку.

– Ну еще чуть-чуть, – донесся до него голос скрипача, словно бы из далекой дали донесся… и он рванул из последних сил.

«Врешь! Не сдамся! Вот так и умру, но не сдамся!»

И оказался один. Один, на границе величественнейшего леса. Ночь кончилась. Наступал рассвет.

Один. Ни тележки, ни скрипача, ни девочки… никого. Где они? Отстали? Он их где-то потерял? Сбежал, как тот конь? Сам вырвался, а их… ночь не отпустила?

Ничего. Он сейчас вернется. Тропа за спиной, она никуда не делась, так что…

Якш обернулся и замер пораженный. За его спиной не было никакой тропы. Никогда не было. Огромные, величественные деревья смыкались так тесно, что где там тележке проехать, тут и гному не протиснуться. Нипочем не протиснуться.

– Но раз нет тропы – где ж я тогда шел? – жалобно пробормотал он. – И где они… девочка… скрипач… тележка?

– Мне все это приснилось, да? – сам себя спросил Якш.

Но откуда тогда такая усталость, будто и впрямь рудничный возок таскал? Вся спина мокрая, ноги подгибаются…

– Ничего себе сны здесь наверху снятся! Верно, и впрямь трактирщик чего подсыпал в жаркое!

«На звезды так и не посмотрел!»

Зато алое, в нежнейших переливах, полотно рассвета растрогало Якша до слез. Сперва он решил было одернуть себя – неприлично владыке так распускаться, потом вспомнил, что он уже не владыка, и дал волю восторгу и благоговению. Ну и что, ну и пусть, подумаешь, кому какое дело – стоит старый дурень гном, рассветом любуючись, да слезки роняет одну за другой, смейтесь, если кому охота, вот только смеяться-то некому, потому как нет здесь никого.

Зато чуть подальше деревушка. «Безбородый безумец» сообщал, что селяне обычно люди простые и добрые. Пойду, попрошу чего, не откажутся же они накормить старого нищего?

Якш еще раз оглянулся на лес, словно в глаза ему заглянуть надеялся, будто рассчитывал прочитать в них ответ на ту загадку, что произошла с ним тут так недавно.

Лес усмехнулся в моховую бороду. Глаза закрыл. Сам, дескать, ищи ответ, стану я тут всяким глупым гномам за просто так ответы раздавать. Жив остался, целехонек, вот и благодарен будь, в пояс кланяйся, а выспрашивать не моги, нет у меня охоты с гномами разговоры разговаривать.

Якш вздохнул. Поклонился, как требовали, и, отвернувшись, двинулся в сторону деревеньки.

Лес открыл глаза. Лес смотрел ему в спину долгим тяжелым взглядом. Якш не знал, что этот взгляд означает, а обернуться так и не решился.

– Только бы с девочкой все в порядке было, – пробормотал он. – Слышь, ты, человечий Бог? Ты меня не знаешь, я тебя тоже, но я тебя прошу, сделай так, чтоб с ней все было хорошо. Даже если она всего лишь приснилась. Даже если ее и вовсе не было.

* * *

– Сопровождаемый нами объект чрезвычайной важности потерян… – ошалело сообщил испуганный агент.

Тишина звенела перетянутой струной, безмолвным криком звенела.

– Так, – спокойно молвил его начальник. – Дальше. Как это произошло?

Агент догадывался, чего стоит начальнику эта его невозмутимость, шутка ли – не иголку в стогу сена потеряли, а, можно сказать, ключевую фигуру в такой сложной и опасной игре, что просто голова кругом, как об этом подумаешь.

– Рассказывай, – поторопил начальник.

«Рассказывай! А что тут расскажешь?! Когда вполне реальный здоровущий гном среди бела дня словно призрак исчезает, о чем тут рассказывать?! Как рассказать о том, что у самого в голове не укладывается?»

– Ну, он… э-э-э… исчез, – почти жалобно поведал агент.

Начальник нахмурился. И в самом деле, мудрено не рассердиться, когда один из опытнейших твоих людей вдруг начинает нести откровенную чушь.

Что значит – исчез?

Как это?

Сквозь землю на ровном месте провалился, так, что ли?

Гномы, конечно, мастера под землей рыться, но мгновенно под нее зарываться они не умеют, это всем известно. И лучше бы подчиненный прекратил пороть чушь и докладывал по существу, что, в самом деле, за разгильдяйство такое?

– Ну, он же гном, – пробормотал подчиненный, – то есть я хотел сказать, воин он, конечно, знатный, и все такое, а все одно – гном и вроде бы в чистом поле тенью исчезать не должен, а вот поди ж ты – взял и исчез, ровно эльф из сказки… исчез и все тут.

– Исчез… – повторил начальник.

Поскольку других объяснений не предвиделось, а не доверять своим подчиненным не было оснований, приходилось принять эту подозрительную версию событий в качестве основания для доклада. Версия, основанная на чуде, это вам как?! А придется. Лорд-канцлер будет просто счастлив, можно не сомневаться!

– Как это может быть? – все же спросил начальник. – Вы все проверили?!

– Ну он, значит, когда из того трактира выбрался, совсем недолго прошел, как его, значит, блевать кинуло. Я еще тогда удивился, вот думаю, владыка, гном, а какой чувствительный! – начал рассказывать агент. – А когда он блевать закончил, водички из ручья попил, да… а потом поднял глаза, словно его позвал кто… и исчез! И ничегошеньки от него не осталось. Мы уж с отчаяния каждую травинку, каждый камешек перевернули, а только нет его проклятого. Тут и ночь нагрянула.

Начальник олбарийской секретной службы вздохнул.

– Продолжаем искать, – промолвил он. – Растянуть территорию поиска, насколько только возможно, и перевернуть все камешки еще раз. И еще. И сколько понадобится. Приказ ясен? Выполняйте!

* * *

Любое ожидание раньше или позже заканчивается.

Шагом навстречу.

Взмахом секиры.

Ударом кинжала.

Вкусом яда на губах или прыжком в пустоту.

Улыбкой.

Да мало ли чем?

Любое ожидание раньше или позже заканчивается.

– Какая честь! Сам лорд-канцлер! – не оборачиваясь, с усмешкой промолвил наставник «безбородого безумца»: Вы принесли мне предложение, от которого я не смогу отказаться?

Он и в самом деле ожидал кого-то из людей Роберта де Бофорта. За ним просто не могли не прийти. Раньше или позже… Разведчиков такого уровня никогда не оставляют в покое. Обычно их и в живых-то не оставляют. Хлопотно. Рискованно. Их или используют, или уничтожают. Оставалось дожидаться, что же предпочтет Роберт де Бофорт.

Лорд-канцлер предпочел явиться сам.

– Предложение? Почему вы так решили… коллега? – негромко спросил Роберт де Бофорт.

– Ну, не убивать же вы меня пришли, в самом-то деле! А поскольку третьего не дано… или вы, как и мой лучший ученик, предпочли не доверять столь многотрудное дело кому бы то ни было?

«А справишься ли ты со мной, переросток?»

– Вообще-то я принес вам письмо, Ханс, – ответно усмехнулся Роберт де Бофорт.

Наставник «безбородого безумца» вздрогнул. Давно уж никто не называл его по имени. Так давно, что он и сам отвык от его звучания. Это было так же непривычно, как ветерок, ласкающий голую кожу там, где раньше была борода, или еще непривычнее. Ни один гном не называл его иначе, чем «наставник», разве что Якш, хотя Якш и вообще его никак не называл, для Якша он был просто опытным наставником, мастером, воспитателем лазутчиков и не более того.

А теперь – вот, Роберт де Бофорт. Лорд-канцлер. Человек. Коллега.

– Я не думал, что наверху известно мое имя… Роберт, – промолвил наставник гномских лазутчиков.

– Можно просто Берт, коллега, – отозвался тот.

– Благодарю, коллега, – поклонился наставник Ханс. – А еще я не знал, что на досуге вы подрабатываете разносчиком писем.

– Для такого профессионала, как вы, коллега, это непростительное упущение, – покачал головой Роберт де Бофорт.

Он то ли не заметил оскорбления, то ли не пожелал оскорбиться. Или же просто… победителю нет дела до жалких потуг побежденного? А может, ему и впрямь не обидно?

– Как вы правы, коллега… старость, знаете ли… годы берут свое… – шутливо развел руками наставник Ханс. – Так что же это за письмо? Я, правду сказать, изрядно… не знаю, как лучше выразиться: заинтригован? Ошарашен? Сбит с толку? Кто из людей мог адресовать мне письмо и с какой целью?

– О-о-о… этого человека вы хорошо знаете! – с наслаждением протянул Берт. – Должно быть, лучше всех прочих…

– Лучше всех прочих? – взгляд наставника гномских лазутчиков сделался предельно острым.

«Ты явно что-то приготовил, коллега… Ну же… наноси свой удар!»

– Единственный человек, чьи научные труды были сочтены достойными того, чтоб ваши агенты купили их и переправили в Петрию.

– Быть не может – он?! – взволнованно выдохнул наставник «безбородого безумца».

«Удар достиг цели!»

Роберт де Бофорт улыбнулся.

– Отец Марк?! – воскликнул наставник Ханс.

– Епископ Марк, – поправил его Роберт де Бофорт.

– Он… прислал мне письмо?

– Прислал.

– Шутите! Да скорей я поверю, что оно от этого вашего… который заместитель Бога на земле.

– Наместник, – поправил его Роберт де Бофорт. – Нет. Он вам не писал. Думаю, он о вас ничего не знает.

– А отец… то есть епископ Марк откуда обо мне узнал? – требовательно спросил наставник Ханс.

– А он самый первый узнал, – усмехнулся Роберт. – Когда мои люди проведали о том, что петрийские агенты зачем-то купили и вывезли к вам в Петрию именно его тексты, я отправился к нему не как лорд-канцлер, а просто как воспитанник…

– А ведь и верно! Он же ваш наставник, коллега! – воскликнул наставник Ханс. – Я и правда старею. Забыть такое…

– Так вот, я отправился к нему и спросил, что он думает по этому поводу, – продолжил Роберт.

– И что он?

– Он поинтересовался, в каком порядке были куплены его книги. А когда мы выяснили и это, сказал: «Берт, там под землей сидит хитрый старый мерзавец, и это не Якш, это кто-то другой. Когда-нибудь судьба столкнет вас двоих». Он уже тогда написал это письмо, коллега, и велел передать его вам, если он сам еще будет жив.

– Он жив? – быстро спросил наставник «безбородого безумца».

– Несомненно, – отозвался Роберт де Бофорт, протягивая конверт.

Наставник Ханс распечатал послание, быстро пробежал глазами, потом еще раз, уже медленнее, замер на миг, чему-то улыбнулся и поднял глаза от текста.

– Это приглашение, – медленно промолвил наставник Ханс. – В гости.

– Я сопровожу вас, – согласно кивнул Роберт де Бофорт.

– Благодарю, коллега…

«Чего только не бывает на этом свете, – подумал наставник Ханс. – Ждать „предложения, от которого не сможешь отказаться“, а вместо него получить то, от которого отказываться не хочешь!»