- -
- 100%
- +
Мы молча расселись в огромной гостиной на диванах и креслах, словно выжатые лимоны. Егор, не спрашивая никого, ушёл на кухню, открыл холодильник, включил чайник. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором дымились чашки с чаем и кофе. И достал из бара бутылку выдержанного виски. Его движения были точными, размеренными, успокаивающими. Он разлил напитки, дал каждому в руки что-то тёплое, и этот простой, бытовой жест вернул нас немного к реальности.
Вероника, укутавшись в плед, который ей молча протянул Егор, наконец заговорила, глядя на пар от чашки с чаем:
— Значит… «Собиратели». Это они? Те самые?
— Похоже на то, — Даня мрачно смотрел в свой бокал с виски, не притрагиваясь. — Отец не шутил. И этот Волков… он знал. Он охотится за ними. Или… с ними.
— Но что они собирают? — спросил Макс. Затем залпом выпил жгучее содержимое бокала. — И зачем они Майе нарисовали звезду? Как будто пометили её. И вообще, они ли это нарисовали? Может, это аллергия какая?
Макс посмотрел на Пашу, ища поддержки своей попытке найти логическое объяснение. Паша, сидевший сгорбившись, сжав бокал в руках, медленно покачал головой.
— Аллергия, которая проявляется в виде идеальной геометрической фигуры? В момент, когда одна из этих… существ… поворачивает голову? — Он скептически хмыкнул, но в его голосе не было насмешки, только усталое поражение. — Нет, Макс. Это не аллергия. Это… знак. Связь. Я не знаю, какая, но связь.
Я вздрогнула. Эта мысль приходила и мне в голову, но я гнала её прочь. Я чувствовала себя помеченным животным. Дичью, на которую уже вышли на охоту.
— Может, это просто реакция на стресс? Психосоматика? — снова попытался Макс, но уже без веры.
— Психосоматика не светится, — тихо сказала я и показала ладонь. В полумраке гостиной звезда действительно слабо светилась изнутри, как крошечная, зловещая неоновая вывеска. Я тут же спрятала руку обратно в рукав.
Егор, сидевший рядом со мной на диване, тихо сказал, обращаясь ко всем:
— Давайте не будем сейчас строить догадки. Все в шоке. У всех нервы на пределе. Нужно время, чтобы просто прийти в себя. Отдышаться.
Затем он повернулся ко мне, и его взгляд стал мягче, но не менее внимательным.
— Ты как? Рука всё ещё болит?
Я покачала головой.
— Нет. Теперь просто… горит. Тепло идёт. Как будто там под кожей что-то живёт.
Он кивнул, и в его глазах я увидела не жалость, а понимание и ту же самую решимость, что была у Дани, только более сдержанную, более взрослую. Это было невыразимо важно.
Вскоре, по мере того как чай и виски заканчивался, а напряжение чуть спадало, компания начала потихоньку расходиться. Вероника и Макс уехали первыми. Она была на грани срыва, а он, заботливо обняв её, увёз, пообещав позвонить. Паша, всё ещё пытавшийся осмыслить произошедшее с точки зрения логики и науки, ушёл следом, бормоча что-то про архивы, базы данных и поиск аналогичных феноменов. Он пообещал копнуть глубже.
Даня задержался. Он подошёл ко мне, его лицо было усталым и постаревшим.
— Май, поедешь ко мне? На ночь? — спросил он. — Не хочу оставлять тебя одну. После всего этого…
Я посмотрела на Егора, потом на брата. В душе шла борьба. С одной стороны — желание быть с семьёй, с Даней, под защитой. С другой — странное, глупое чувство, что мне нужно побыть наедине с этим. Осмыслить. И… мне не хотелось уезжать от Егора. Его присутствие было тем якорем, который не давал мне уплыть.
— Я… я ненадолго останусь, — наконец сказала я, избегая взгляда Дани. — Мне нужно… прийти в себя. В одиночестве. Я скоро приеду, обещаю.
Даня нахмурился. Его взгляд скользнул от меня к Егору и обратно. В его глазах читалась целая буря: желание защитить, страх отпустить, понимание, что я не ребёнок, и какое-то мужское, братское недовольство ситуацией.
— Ты уверена? — его голос был твёрдым.
— Да, — я попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Я в порядке. Я просто посижу, попью чаю. Я скоро буду.
Даня колебался ещё мгновение, затем резко кивнул.
— Хорошо. Но телефон всегда при себе. Включён. Звони, если что. Любое «что». Даже если просто станет страшно.
Он обнял меня крепко, почти до хруста в костях, задержав объятие на несколько секунд. Потом бросил Егору короткий, но очень выразительный кивок, полный невысказанного предупреждения и мужского договора «смотри за ней», развернулся и ушёл.
Дверь закрылась. В огромной, почти пустой гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов где-то в коридоре. Я стояла посреди комнаты на мягком ковре, чувствуя себя невероятно уставшей, потерянной и… пустой. Адреналин окончательно отступил, оставив после себя полное опустошение, слабость в коленях и лёгкую дрожь, которую я не могла остановить.
Егор подошёл ко мне. Не торопясь.
— Пойдём, — мягко сказал он. — Сядь. Ты вся дрожишь, как в лихорадке.
Он провёл меня обратно к дивану, усадил в угол и накрыл тем же огромным, мягким пледом. Затем сел рядом, не напротив, а чуть боком, повернувшись ко мне, давая пространство, но оставаясь близко.
— Можешь не говорить, если не хочешь. Можешь просто молчать. Я посижу с тобой.
Но слова, давящие и тяжёлые, сами рвались наружу. Они клокотали во мне, и если бы я не выпустила их, они бы меня разорвали.
— Они были такими… живыми, — прошептала я, глядя не на него, а куда-то в пространство перед собой, где снова стояли образы из подвала. — Не как куклы. Как… как законсервированные люди. И этот взгляд… Джек смотрел на меня. Я это знаю. Я это чувствовала. И эта штука… — я показала на звезду, которая светилась из-под рукава. — Она связана с ними. Я это тоже знаю.
— Я знаю, — просто сказал он. Никаких «не думай об этом», никаких пустых утешений.
— Ты не испугался? — я наконец посмотрела на него. Его лицо в полутьме было красивым и серьёзным. — Там, внизу. Ты был самым спокойным из всех.
Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Кто сказал, что я не испугался? Я был в ужасе. Как и все. Но паника — плохой советчик. Особенно когда нужно защищать тех, кто рядом. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был пронзительным, честным. — Ты в центре всего этого, Майя. Я это чувствую кожей. Что бы это ни было — оно крутится вокруг тебя. И если ты падёшь духом, если позволишь страху себя съесть, то упадём все. Мы держимся на тебе.
— А кто сказал, что я должна всех нести? — в моём голосе прозвучала отчаянная, детская нотка. Я ненавидела себя за это, но не могла сдержать. — Я не просила этого наследства! Я не просила эту метку! Я просто хочу, чтобы всё было как раньше! Чтобы папа был жив, чтобы мы с Даней ссорились из-за пустяков, чтобы мы с Вероникой болтали до утра о ерунде! Я хочу свою жизнь назад!
Слёзы, которые я сдерживала всё это время — с кладбища, с клуба, с того кошмарного подвала — наконец хлынули. Они были тихими, но бесконечными. Я закрыла лицо руками, и мои плечи затряслись от беззвучных, давящих рыданий. Это были слёзы не только по отцу. Это были слёзы по моей рухнувшей, нормальной жизни. По невесомости, которую я потеряла.
По страху, который теперь будет моим постоянным спутником.
Он не пытался меня утешить словами. Не говорил «не плачь». Он просто пересел ближе, обнял меня за плечи и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, в мягкую ткань его свитера, и плакала, плакала, пока не иссякли силы, пока слёзы не сменились тихой, прерывистой икотой. Он молча гладил меня по спине, его большая, тёплая ладонь двигалась медленными, успокаивающими кругами. Его прикосновения были бесконечно терпеливыми и нежными. В них не было ничего лишнего, только тихая поддержка и понимание.
Когда рыдания наконец стихли, я не отстранилась. Я осталась лежать у него на груди, слушая ровный, уверенный, живой стук его сердца. Это был самый спокойный и настоящий звук за последние несколько недель. Он заглушал тиканье часов, шум города за окном и даже тихий шепот страха в моей голове.
— Прости, — прошептала я наконец, пытаясь отодвинуться и вытереть размытое, опухшее лицо. — Я облила тебя слезами…
— Не извиняйся, — он не отпустил меня, а лишь ослабил объятия, чтобы посмотреть мне в лицо. Его большие пальцы нежно, почти с благоговением, стёрли следы слёз с моих щёк. — Ты не одна, понимаешь? Ты можешь не нести это всё на себе. Мы все рядом. Я рядом.
Я смотрела на него, на его серьёзные серые глаза, на линию твёрдых, но сейчас таких мягких губ, на прядь тёмных волос, упавшую ему на лоб. В этом хаосе и ужасе он был моей единственной точкой опоры, тёплым пятном в ледяной пустыне.
— А кто понесёт? Ты? — спросила я, и в моём голосе слышалась не насмешка, а настоящая, слабая надежда.
Он улыбнулся. Не широко, а уголками губ, но эта улыбка согрела меня больше любого пледа.
— Если надо будет — понесу. Или помогу нести. Мы справимся.
Он медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу, наклонился ко мне. Я замерла, глядя на его приближающееся лицо. Весь мир сузился до него. До тиканья часов в коридоре. До тепла его тела. До запаха его кожи.
Наши губы встретились
Этот поцелуй не был страстным или требовательным. Он не был поцелуем отчаяния или страха. Он был мягким. Утешительным. Это было обещание. Причал в бушующем море. В нём была вся та забота, которую он проявлял все это время — от шарфа на кладбище до цветов, от защиты в клубе до этого тихого вечера. Я ответила на поцелуй, закрыв глаза и позволив себе на мгновение забыть о куклах, о метке, о Волкове, о смерти отца. Были только он и я. Его губы, нежные и тёплые на моих. Его руки, крепко держащие меня.
Когда мы наконец отстранились, я не отошла. Я осталась в его объятиях, чувствуя, как наше дыхание выравнивается, как моё сердце начинает биться в унисон с его.
— Спасибо, — прошептала я снова, но теперь это «спасибо» значило нечто большее.
Егор в ответ просто поцеловал меня в макушку.
Мы сидели так ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием и далёким гулом мегаполиса. Страх никуда не ушёл. Он был здесь, в комнате, тенью в углу. Но он отступил, уступив место хрупкому, но настоящему, живому чувству покоя и безопасности. И чему-то ещё, чему-то новому, что только начинало теплиться в груди — тёплому, светлому и очень, очень хрупкому.
Позже, уже глубокой ночью, Егор отвёз меня домой. У подъезда он вышел из машины, чтобы открыть мне дверь.
— Ты уверена, что хочешь ночевать одна? — спросил он. Его лицо было освещено жёлтым светом фонаря, и в его глазах читалась искренняя тревога. — Можешь остаться у меня. Или я могу остаться здесь, в машине, под окнами.
— Нет, — я покачала головой, хотя мысль о том, чтобы остаться с ним, была безумно привлекательной. Но мне нужно было побыть одной. Осмыслить не только ужас, но и… это. То, что произошло между нами. — Я буду в порядке. Дверь на три замка. Я выпью чаю и лягу спать.
— Хорошо, — он не стал настаивать, уважая моё решение. — Но помни моё предложение. Звони в любое время. Я приеду за пять минут, даже если будет три ночи.
Он наклонился и снова поцеловал меня. На этот раз быстро, но не менее нежно.
— Спокойной ночи, Майя.
— Спокойной ночи, Егор.
Я поднялась в свою квартиру, чувствуя себя одновременно разбитой и странно окрылённой. Противоречивые чувства боролись во мне. Я заварила чай, села на кухне у окна и смотрела на спящий город, на редкие огоньки в окнах. Мой взгляд упал на левую руку. Звезда всё так же ярко, почти нагло, горела на коже. Я потянулась к стакану, но нечаянно задела локтем тяжёлый стеклянный графин, который стоял рядом на столе.
Графин покачнулся, потерял равновесие и полетел на пол.
Я инстинктивно вскрикнула от неожиданности и выбросила вперёд руку, даже не глядя, пытаясь поймать его, хотя понимала, что это невозможно.
Я не поймала его.
Но графин не разбился.
Он завис в воздухе. В сантиметре от кафельного пола. Застывший в неестественном, наклонном положении, словно в невидимых, но прочных тисках. Вокруг него дрожала лёгкая дымка, слабое мерцание, как от горячего асфальта.
Я остолбенело смотрела на это, не веря своим глазам. Медленно, как во сне, я разжала пальцы, которые инстинктивно сжала в кулак в момент испуга.
Графин с глухим, резким стуком рухнул на пол и разбился вдребезги. Осколки стекла разлетелись по всей кухне, сверкая в свете лампы.
Я смотрела то на разбитый графин, то на свою руку. Звезда на ней слабо пульсировала, а затем её свечение угасло, оставив лишь яркий, красный, как ожог, след на коже.
Это был не сон. Не галлюцинация. Не истерика.
Сила была реальной. И она была во мне.
ГЛАВА 5
ЗНАК ЗВЕЗДЫ
Осколки стекла лежали на кафельном полу, зловеще поблёскивая в тусклом свете кухонной лампы, словно россыпь слепых, холодных глаз, уставившихся на меня со всех сторон. Я стояла, прижавшись спиной к кухонному гарнитуру, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Воздух всё ещё вибрировал от случившегося, от того немыслимого, абсолютного нарушения законов физики, свидетелем которого я только что стала. В ушах стоял гул, а в груди билось что-то маленькое и испуганное.
Я медленно, как в замедленной съёмке, подняла руку и уставилась на звезду. Теперь это была не просто загадочная, болезненная метка. Это был ключ. Источник. Причина и следствие всего безумия, в которое погрузилась моя жизнь. Я не просто унаследовала квартиру и деньги от отца. Я унаследовала это.
Адреналин, острый и солёный, заставил меня действовать быстро, почти бездумно. Я нашла совок и щётку, надела тапочки, чтобы не порезаться, и начала сметать осколки. Каждый кусочек стекла, падая в мусорное ведро, звенел, как похоронный колокольчик. Я старалась не думать о том, что видела. Я пыталась убедить себя, что мне показалось, что это был порыв ветра из окна, что это было оптической иллюзией. Но образ того, как тяжёлый стеклянный сосуд замер в сантиметре от пола, жёг моё сознание, выжигая все рациональные объяснения.
Я выбросила осколки, протёрла пол, села за стол и попыталась дышать ровно. Но сердце колотилось где-то в горле. Позже, уже лёжа в постели, я пыталась заснуть, но сон не шёл. Каждый раз, едва я начинала проваливаться в забытьё, перед моим внутренним взором возникали то безумная, окровавленная улыбка Джека, то бездонная чернота лица Дрейка, то тепло губ Егора… И снова — летящий графин, застывший в воздухе, и тихий звон разбитого стекла.
Под утро меня сморил короткий, беспокойный, пропитанный кошмаром сон.
Я стояла в длинном, бесконечно длинном тёмном коридоре. Стены его были не из обоев или бетона, а составлены из тех самых стеклянных витрин. Но внутри них стояли не Собиратели. Внутри были мои друзья.
Даня, Вероника, Макс, Паша, Егор. Они были неподвижны, как манекены, их лица застыли в масках безмолвного ужаса, глаза — стеклянные и пустые, будто их души уже ушли. А по коридору, лязгая лезвиями вместо пальцев по стеклянным стенам, скользила зелёная, гибкая фигура Вилли. Его кровавая улыбка становилась всё шире и шире по мере приближения ко мне. Он шёл не спеша, словно наслаждаясь моим страхом. И я не могла двинуться с места, не могла закричать, не могла даже закрыть глаза.
Я проснулась с тихим, сдавленным криком, в холодном поту, который пропитал простыню. Первые бледные лучи солнца пробивались сквозь щели жалюзи, рисуя на стене полосатые тени. Сердце колотилось как бешеное, будто я пробежала марафон. Я посмотрела на свою руку. Звезда была на месте. Яркая, алая, неумолимая.
Больше не было сил прятаться, отрицать, придумывать логичные объяснения. Это было реально.
Я встала, налила в обычный стеклянный стакан воды и поставила его посередине кухонного стола. Села напротив, уставилась на него, сложив руки перед собой. Я сконцентрировалась изо всех сил. Всей силой воли, всем своим существом.
Двигайся. Сдвинься. Хоть на миллиметр.
Ничего. Стакан стоял неподвижно, равнодушно отражая потолок. Я сжала кулаки от напряжения, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Внутри всё сжималось в тугой, горячий, болезненный комок, но стакан не поддавался. Отчаяние начало подкрадываться ко мне. Может, с графином это была просто случайность? Одноразовый сбой в матрице? Глюк реальности, который больше не повторится?
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить не мысленную команду, а то самое ощущение. Что я чувствовала тогда? Страх. Чистый, безотчётный, животный ужас, что вот-вот случится что-то плохое — грохот, осколки, боль, беспорядок. И желание, нет, потребность этого избежать. Жгучий, мгновенный импульс, исходивший не из мозга, а из самой глубины моего существа, из той самой пустоты, что образовалась внутри после смерти отца.
И из звезды. Она была проводником.
Я снова посмотрела на стакан. Представила, как он падает со стола. Как вода широким пятном растекается по дереву, как стекло разбивается, и острые осколки впиваются в мои босые ноги. Лёгкий, но от этого не менее острый страх уколол. И снова — то самое желание: «НЕТ!»
Я не произносила мысленной команды. Я просто захотела его остановить. Всем своим естеством. Всей той странной силой, что дремала во мне.
И стакан дрогнул
Не упал, нет. Он просто сдвинулся. На пару миллиметров. Скользнул по лакированной поверхности стола с тихим скрипом, будто его подтолкнула невидимая, неуклюжая рука.
Я ахнула, отшатнувшись от стола, как от чего-то живого и опасного. У меня получилось. Это был крошечный, почти незаметный результат, но он был. Сила откликнулась. Вернее, я откликнулась на силу — через свой страх, через свой инстинкт выживания.
Осторожно, как сапёр, приближающийся к мине, я снова сосредоточилась. На этот раз на лежащей рядом обычной шариковой ручке. Я представила, как она поднимается в воздух, как повисает передо мной. Сначала ничего. Только пульсация в висках. Потом — лёгкое головокружение, будто я слишком резко встала. И… ручка, дрожа, как в лихорадке, оторвалась от стола на сантиметр, зависла на секунду в невесомости и с лёгким стуком упала на бок.
Эйфория ударила мне в голову, как стакан дешёвого шампанского. Тёплая, пьянящая, безумная. Я могу! Я действительно могу это делать!
Последующие несколько часов пролетели незаметно. Я экспериментировала, как ребёнок с новой, невероятной игрушкой. С мелкими предметами: ложками, ключами, пультом от телевизора, лёгкой книгой в мягкой обложке. Результаты были нестабильными. Иногда предмет подчинялся легко, будто ждал команды. Иногда — нет, будто сила капризничала или была слишком слаба. Я обнаружила закономерность: лучше всего получалось, когда я действовала на инстинкте, почти не думая, на волне сильной эмоции — страха, желания, отчаяния. Когда же я пыталась взять процесс под логический контроль, построить в голове алгоритм, ничего не выходило. Сила была связана с эмоциями. Со страхом прежде всего. С волей к защите. С инстинктом «бей или беги».
Я также заметила побочный эффект, о котором уже догадывалась: чем больше я использовала силу, чем дольше концентрировалась, тем сильнее горела и пульсировала звезда, и тем более… отстранённой я себя чувствовала. Лёгкий холодок пробегал не по коже, а где-то глубже, по душе. Краски мира казались чуть более блёклыми, звуки — чуть приглушёнными. Как будто часть моей человечности, часть моих обычных чувств уходила вместе с каждым применением силы, замещаясь этим ледяным, чистым фокусом. Это было страшно. Но и… заманчиво. Потому что в этом состоянии не было страха. Не было боли. Не было горя.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.