Галина Волчек как правило вне правил

«На дне» – постановка 1968 года – проскочила через запреты на удивление легко. И теперь вспоминается Волчек играми с цензурой. Еще шли репетиции, но добрые люди уже принесли в «Современник» свежую новость – в ЦК, в Минкульте и прочих инстанциях лежат письменные сигналы о том, что Волчек со товарищи собирается исказить Горького. Что делать? Решили использовать проверенный метод – подстраховаться непререкаемым авторитетом, с мнением которого не поспорят малообразованные партийцы и чиновники.

Таким авторитетом стал Борис Бялик – крупнейший горьковед. Его пригласила Волчек и показала ему готовые два акта. Он очень хорошо их принял. Так же, как и третий – чуть позже.

– А четвертый не готов пока, но мы вам его обязательно покажем, – сказала ученому Волчек. – Но хорошо бы ваше просвещенное мнение донести до нашего верхнего начальства.

Бялик написал благожелательный отзыв, не посмотрев четвертый, тот самый знаменитый пьяный акт. Его он увидел только на премьере, и… к чести ученого, такая трактовка его не оскорбила. И именно благодаря ему спектакль «На дне» увидел свет в том виде, как его задумала Волчек.

В самом деле, никто из принимавшихся за постановку горьковской пьесы никогда не позволял себе делать героя таким пьяным, каким сделала Сатина Волчек. Весь четвертый акт, по общему признанию, самый сильный, находился под сильным градусом. Обитатели ночлежки, по воле режиссера, выпивали до монолога о человеке, который «звучит гордо», во время и после него.

А ей было важно, чтобы артисты поняли и прочувствовали природу этого состояния. В своих экспериментах она доходила до невозможных ситуаций – раздевалась в присутствии мужчин, давала пощечины женщинам. Не стало исключением и «На дне»: дойдя до четвертого акта, Волчек принесла на прогон бутылку водки.

«На дне». Кривой Зоб – Рогволд Суховерко, Васька Пепел – Олег Даль, Сатин – Евгений Евстигнеев

– Они выпили и на самом деле хорошо сыграли. Не помню точно, по скольку они выпили, но помню, как захмелели и почувствовали эту сцену.

МИХАИЛ КОЗАКОВ: – И постепенно накатывало хмельное состояние, а потом и необходимые слезы, жалость к себе. Трудные слова произносились уже легко. «Человек. Че-ло-век – это ве-ли-ко-леп-но… Это звучит гордо, – почти рыдал Евстигнеев – Сатин. – Выпьем за человека!»

Волчек не понимала, какую мину она заложила в театре, разрешив раз выпить. У нар, со стороны кулис, перед выходом на четвертый акт теперь постоянно располагалась компания – Сатин, Актер, Барон, Бубнов. Сюда реквизитор Лиза для всей честной компании закладывала четвертинку, которая со временем выросла до литра, да хлеб с луком. Приняв, великолепная четверка выходила на сцену, на четвертый акт, еще трезвыми, не успев как следует захмелеть. «Старик умница! – провозглашал Евстигнеев. – Выпьем за старика». Хотя на сцене из кружек пили просто воду.

– Состоялась премьера, – вспоминает она теперь, смеясь. Хотя тогда ей было явно не до смеха. – Спектакль шел успешно, по нарастающей. Отличный прием. И однажды я пробираюсь по сцене в момент перехода с третьего акта на четвертый и вдруг вижу в темноте за кулисами натянутое одеяло на палках, что-то вроде шатра. Вызываю помрежку, она жмется, не говорит.

Но надо знать Волчек: она вынула из нее информацию и ужаснулась открывшейся правде – актеры за сценой организовали что-то вроде кафешки, где Сатин со товарищи регулярно входят в роль.

В интерпретации Михаила Козакова события того времени носят характер обаятельных актерских шалостей. В тот момент они наслаждаются не самим процессом «втихаря», а тем, как лихо провели училку.

Волчек устроила разнос «кафе имени писателя Горького» и прикрыла его. Вообще, подобного рода шутки на сцене она не выносила. Никому не поздоровилось. Такого цинизма артистов и обслуги она перенести не могла.

Финал Волчек выстроила по законам геометрии. В центр композиции она поместила шаткий, пьяный треугольник – многофигурное основание сужалось, поднимаясь кверху, и завершалось фигурой Сатина на последнем лестничном пролете. Дико, грубо и нестройно треугольник рычал:

– Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно.

Пьяные голоса путались, перекрывали слова, переходили в нечто нечленораздельное и, достигнув вершины звукового хаоса, обрывались на крике ворвавшегося Барона:

– Актер на пустыре удавился!

Пауза. Хамский голос:

– Дурак. Всю песню испортил.

И рев, рык…

В это же самое время параллельно во МХАТе играли свое «На дне» в постановке 1948 года. По воле случая две эстетики – мхатовская и современников-ская – однажды сошлись. Заболел исполнитель роли Луки Игорь Кваша, и театр – Волчек в это время работала за границей – уговорил корифея МХАТа Алексея Грибова срочно ввестись в спектакль. Тот согласился, пришел в «Современник», вел себя согласно своему мхатовскому статусу.

– Я надеюсь, сыграем по Горькому? – спросил Грибов. – Откуда я выхожу?

Задал еще несколько профессиональных вопросов. Немало удивил артистов, когда на предупреждение актрисы Толмачевой: «В этой сцене я плачу у вас на плече», – Грибов ответил: «Пожалуйста, только не на моих словах. Когда я говорю, не смейте плакать». Мэтр начал спектакль уверенно, однако в антракте заволновался, а на аплодисментах с ним случилось следующее. Когда все вышли на поклоны, он неожиданно остановил зрителей и сказал: «Я сегодня испытывал невероятную дрожь и волнение от встречи с современностью на сцене “Современника”». А за кулисами не мог скрыть удивления:

– Ну, ребята, вы играете так современно, как будто Горький на днях для вас пьесу написал. У нас во МХАТе на это в основном школьники ходят, и когда Сатин говорит: «Человек – это звучит…», ему кричат: «…гордо».

На премьеру 68-го года пришла знаменитая любовь писателя Горького госпожа фон Будберг. Она приезжала в Москву по делу, связанному с письмами Горького, и кто-то ее пригласил посмотреть современную трактовку пьесы ее возлюбленного. Спектакль ей понравился, она говорила какие-то одобрительные слова, но бедных артистов она потрясла больше не словами, а портсигаром – тяжелым, серебряным, в драгоценных камнях. Хотя внутри за резиночкой лежал… обыкновенный «Беломор».

1974

{МОСКВА. ЧИСТЫЕ ПРУДЫ. «СОВРЕМЕННИК»}

Репетиционный зал на пятом этаже. Волчек в юбке до колен, которую она называет рабочей по причине ее обычности, объясняет артистам:

– Здесь недопустимы штампы, даже самые обаятельные. Избавиться от них нужно…

Закуривает. Выпускает дым. Продолжает:

– Начнем с упражнения. Я думаю…

Она распаляется, говорит что-то про упражнения поляка Гротовского, входит в раж. Она не замечает, как косая челка, до этого аккуратно прихваченная заколкой, сбилась и разлетелась по лбу.

Приоткрывается дверь, просовывается голова Марка:

– Галя, ты скоро? Уже двенадцать.

Сегодня, когда Марк Абелев вспоминает эту историю, он смеется. А тогда специалист, отлично знающий, как построить любое сооружение на зыбких грунтах, сам, кажется, готов был провалиться сквозь землю со стыда и обиды.

Видимо, тогда он окончательно понял, что главное в жизни для нее – театр, а потом все остальное. Остальное – это дом, семья, быт, муж – на втором, пятом, седьмом месте после театра. А ее вторая свекровь глубже развивала эту тему и любила говорить так: «У нее дом – это театр, а театр – в доме».

«На дне». Сцена из спектакля. Лука – Алексей Грибов

С Марком Абелевым и Людмилой Штерн. 1975 год. Ленинград

МАРК АБЕЛЕВ: – В тот день мы договорились с Галей, что я зайду за ней в театр в половине одиннадцатого, как раз к концу репетиции. Я пришел. Жду внизу полчаса, час прошел, а она не спускается. Я поднялся на пятый этаж, заглянул в зал:

– Галя, ну сколько можно? Уже двенадцать часов.

Она повернулась. Поморщилась. Подошла к двери и перед его носом захлопнула ее. Последнее, что он услышал: «А вот Гротовский в таких случаях говорит…»

– Причем при всех, при своих артистах. Я понимаю, что она делала это совсем неумышленно. Она с Костей Райкиным в тот момент что-то репетировала. Но мне было очень обидно.

Конец 90-х. С Марком Абелевым – уже давно бывшим мужем

Марку достало юмора пережить печаль и обиду и не мучиться дальше на этот счет – в конце концов, он сам выбрал эту женщину, встретив ее в Мурманске, сам добивался ее…

– Я просто любил ее, – говорит он, и я чувствую, что прошедшее время в этот момент прочно переходит в настоящее. Собственно, этого он от меня и не скрывает.

– А какой она была в жизни? В быту? Вот приходила из театра домой, снимала платье, надевала, допустим, халат…