- -
- 100%
- +
– Не ругайте ее, Феликс Львович.
Писк на уровне ультразвука.
***
Поэтому я сначала и не поняла, чей глубокий, хрипловато-порочный смех звучит из спальни, когда как-то очень не вовремя вернулась домой. Судя по голосу, это была пышногрудая сочная брюнетка.
В распоряжении Феликса оставалась масса вариантов. Снять номер в отеле, выехать за город на турбазу или взять две путевки в любую страну, оплатить съемную квартиру. Но, черт возьми, зачем он привел чужую женщину в нашу спальню?
Словно какой-то показательный протест.
– Фил, – крикнула я. – Ты спалился! Как это для тебя ни прискорбно, но я вернулась домой очень некстати и собираюсь подняться наверх! Сколько вам нужно времени, чтобы одеться?
Я видела своего мужа голым стопятьсот тысяч раз, а к подглядыванию за обнаженными, пусть и пышногрудыми брюнетками в сферу моих интересов никогда не входило.
Села на диванчик в гостиной, вытянув ноги. Сегодня рейд по пивным точках в поисках слишком юных для этого занятия любителей повеселиться закончился довольно рано. Вернее, я вывихнула запястье, когда схватила за капюшон очередного несовершеннолетнего алкоголика в прыснувшей в разные стороны стайке, и меня выпроводили в травпункт.
Не знаю, сколько времени прошло. Обычно в таких случаях говорят – вечность. Кажется, прошла вечность, так говорят. На самом деле, конечно, минуты три. И то было даже много для того, чтобы Филу накинуть большой махровый халат. Его темные полы над босыми ногами я увидела, когда скрипнули ступени.
Фил не спустился сразу, замер где-то на середине лестницы, ровно настолько, чтобы удостовериться – да, это именно я сижу на диване, вытянув усталые ноги и потирая ноющее запястье, скованное эластичным бинтом.
– Чего встал? – спросила я. – Неужели боишься, что я тебя побью? Может, ты и прав, у нас, детдомовских, за этим не заржавеет. Чуть не так – сразу в нос.
На самом деле, мы подрались с Филом всего один раз. Когда только познакомились. Мне было лет двенадцать, ему чуть больше, и Фил имел неосторожность что-то не очень лестное сказать о Нике.
– Не боюсь, – с каким-то отчаянным вызовом сказал он. – Ну, ты вернулась, я спалился. И что теперь?
Я пожала плечами:
– Это ты скажи – что? Не я же спалилась, не мне выкручиваться.
– Я хочу развестись с тобой, – ответил Фил. – Не буду выкручиваться.
Может, эта новость и потрясла бы меня до еще большего основания, если бы за его спиной вдруг не появилась закутанная в мой халат Марыся. Именно – появилась. Ни единая половица не скрипнула, дверь не стукнула, когда лиса просочилась из спальни на лестницу. И сейчас стояла за спиной Фила, красноречиво сцепив тонкие руки на его талии.
Появление Марыси – именно это больше всего выбило меня из колеи.
– Вот как… – задумчиво протянула я.
– Так вот… – отзеркалила она незнакомым, глубоким и грудным голосом, из которого еще не выветрился недавний секс.
Наверное, в этом случае требуют каких-то объяснений, так ведь? Но мне вдруг стало всеобъемлюще, вселенски лень. Просто как-то даже не по-человечески. Словно я была в этот момент звездной системой, только что закончившей свое формирование. Позади – мириады часов уплотнения и доведения до совершенства массы звезд и планет, впереди – триллионы лет разрушения всего этого добра.
– Мы его на помойке нашли, а он нам фигвамы рисует, – пробормотала я.
Понимала, что должна чувствовать… Может, обиду. Или невероятную злость. Или горчайшую горечь. Но сердце билось ровно, и мысли текли во мне какие-то очень будничные и практичные. Например, я вспоминала, куда задевала свою любимую дорожную сумку, и не потерлись у нее ручки до неприличного состояния. Мне было невыносимо жалко… Нет, не отношений с Феликсом. А то, что сейчас нужно покидать дачу, которую я всем сердцем полюбила, и привычную жизнь. Она мне, по большому счету, больше нравилась, чем нет.
– Чего? – и без того круглые глаза Феликса теперь стали похожи вообще на блюдца.
– Это из мультика, – пояснила я. – из «Простоквашина». Дядя Федор, кот и пес, помнишь?
Мы же вместе смотрели… Хотя, нет. Десять раз пересматривали мы «Простоквашино» с Китом. У Ники дома. Тогда еще ставили диски в видеомагнитофоны. У Ники был такой и целая коллекция старых мультиков.
– Я знаю, откуда это, – рявкнул Феликс. – Ты вообще слышишь, о чем я с тобой говорю? Какие дядя Федор и кот?
– Хорошие, Фил, хорошие, – я поднялась с дивана. – Мультики… Их много у Ники. Пока поживу у нее.
Глава 6. В «нигде» падали яблоки
На самом деле, Ника – моя настоящая семья. И Кит, конечно.
Никита Кондратьев – единственный друг, с раннего детства. Он на два года старше – отчаянный драчун и звезда детдомовской футбольной команды. Я даже не помню то время, когда мы не знали друг друга. В далеком детстве думала, он мой брат. Настоящий брат, который защищал и утешал, а еще постоянно совал мне в руку размякшие в кармане конфеты. А еще он единственный из всех знакомых парней всегда смеялся над моими шутками. Когда я подросла, то поняла, что чувство юмора у Кондратьева отсутствует, и это породило во мне сомнения о моей же способности шутить.
После девятого класса Никита ушел в кадетское училище полиции, а Ника тогда вышла замуж. Так я встретилась с Феликсом Успенским, ее приобретенным внуком. Кит же с внуком знакомиться отказался наотрез, и от Ники отдалился, хотя, как и все детдомовские, души в ней раньше не чаял. Думаю, он считал, что я предала нашу дружбу, и Фила заочно не переваривал, как основную причину отстранения.
Но я никогда от Кондратьева и не отстранялась. И после педагогического училища получила второе юридическое, чтобы мы с Никитой и дальше могли поддерживать друг друга.
Я знала его как облупленного. Этого стройного парня среднего роста с серыми глазами и упрямой челюстью. Поэтому особо не напрягалась, чтобы понять: он избегает меня вот уже около двух месяцев под любым предлогом. Это было нелегко сделать в нашем двухэтажном управлении, но Кондратьев проявлял такие чудеса изобретательности, каких я за ним никогда не замечала. Что-то стояло за маниакальным желанием не попадаться мне на глаза.
Выследила и настигла его у входа в общежитие. Поймала голодного и усталого, взяла тепленьким во время обеда.
На лице Кондратьева отобразился весь непечатный монолог, который в эту минуту он произносил про себя, но деваться было уже некуда. Кит как миленький поплелся за мной в облезлый скверик возле общаги.
Сегодня неожиданно вернулось тепло и безветренный покой. Вчерашний ветер сбил большую часть золотой листвы, сбросил на землю. В приобщажном скверике ее нападало особенно много. Пришлось, шурша, смахивать с лавочки, чтобы сесть.
– Ты почему от меня бегаешь? – спросила я, вытаскивая из сумки пакет с горячими пирожками.
Он помолчал, следя глазами за пакетом, а потом вдруг сквозь зубы выдавил:
– Ты знаешь…
– Не знаю, – запах из пакета достиг ноздрей Кондратьева, и в глазах его появилось выражение кролика, застигнутого удавом. Метод «допроса и пирожка» – вот как это называлось. Почти «кнута и пряника».
– Я о той ночи…
В голосе Кондратьева появилось что-то такое… заставившее меня насторожиться:
– Какая такая ночь? – Я протянула ему шуршащую и промасленную упаковку. Если чего-то хочешь от мужчины, сначала накорми его. Не стоит долго играть с огнем. – Никины. Осторожно, горячие…
– Ну, когда мы… Это… После того, как Феликс…
– И чего ты мямлишь? – я посмотрела на него строгим «учительским» взглядом.
– Ты можешь сколько угодно делать вид, что ничего не было, но…
– Кондратьев! Ты о чем?
– Ладно, – он махнул рукой. – Как знаешь. Сама же спросила… Не спрашивай тогда больше…
Я приступила к главному, пока пирожки не закончились. О его странном поведении поговорим позже. Сейчас меня волновало другое:
– Кит, твой отдел розыском пропавших людей не занимается. А занимается криминалом. Почему через три месяца дело еще не закрыли?
Он что-то неразборчиво буркнул. Можно было принять и за согласие, и за опровержение. Я сделала выбор в пользу первого.
Зная ребят из нашего районного МВД, можно предположить: никто не станет тратить время на расследование того, что не выглядит преступлением. Постараются как можно быстрее списать в отсутствие криминала.
– Кстати, Кит, а ты мне так и не сказал, кто вызвал полицию на дачу Феликса.
Он вздохнул.
– Я удивлен, что ты до сих пор этого не спросила. Звонок поступил дежурному в 6.15 утра. Звонивший не представился. Номер не определился. Сказал, на даче в Вешках – труп мужчины. Дежурный переспросил, уверен ли звонивший, что пострадавший мертв? Тот ответил, что он не врач, но все выглядит хуже некуда.
– Номер определили?
– Да, через несколько минут. Звонок с мобильного телефона Феликса.
– Который уже к тому времени был мертв.
– Точно.
– Дай угадаю… К прибытию наряда в доме никого, кроме мертвого Феликса и Кристи? Звонивший, если это не был сам Фил, уже исчез? Отпечатки на телефоне?
– Естественно, – покачал головой Кит. – Какой тебе Фил? Мертвые не звонят. Когда прибыл наряд, все было заперто. Никого постороннего, и никаких отпечатков на мобильном Феликса. Патрульные взломали дверь и обнаружили тело Успенкого и девочку. Так как кругом была кровь, они вызвали криминалистов и скорую. Врач зафиксировал смерть. Следов насильственного проникновения не обнаружили.
– Там дверь просто захлопывается, – вспомнила я. – Звонивший спокойно мог стереть отпечатки на телефоне, выйти и захлопнуть дверь за собой. А Кристя…
– Она так и не сказала ни слова о том, что там случилось,– кивнул Кондратьев. – Как там диагноз?
Он впился зубами в пирожок. Несколько секунд молчал, уже наоборот, как удав, переваривающий кролика. Наконец его глаза приобрели ясность.
– Селективная амнезия, – напомнила я. – Синдром вытесненных воспоминаний.
– Синдром… Чего только не придумают. Аль, эта девочка… Скользкая какая-то. Я думаю…
Кит помолчал.
– Она притворяется. Не хочет ничего говорить, чтобы не навредить матери. И еще… Я думаю, Мария причастна к смерти мужа.
– Спасибо, – искренне проговорила я, и Кит не стал переспрашивать за что. Он все сразу понял. – А с Кристей… сложно, – задумчиво дополнила. – Неоднозначно. Селективная амнезия вообще-то – расстройство, не доказанное официально в научных кругах. Некоторые специалисты считают: невозможно частично что-либо исключить из памяти. Если ты интересуешься моим мнением, то в своей практике я встречалась со множеством механизмов детской самозащиты. В их числе и выборочное забывание. Это вполне реально, Кит. Может, Кристя и не врет.
Под восторженным взглядом Кондратьева из той же сумки возник термос с кофе. Таким, как Кит любил: чтобы сахар из ушей лез.
– Только я не смогла за это время ни разу с девочкой толком поговорить. Кристя до сих пор дурниной орет, стоит мне показаться на ее горизонте. Из-за этого мы с Вероникой общаемся чаще всего только по телефону. Ко мне она приезжать не любит – пятый этаж без лифта, а Ника хоть и железная, но уже в возрасте. Восьмой десяток как-никак…
– Значит, что-то Кристина помнит? Раз так реагирует на тебя?
– Это неосознанное закрепление негатива. Наверное, я была первым знакомым лицом, которое она увидела после трагедии. Вот и осталась в подсознании, как самое яркое пятно. Все остальное пережитое оказалось слишком тяжелым для ее психики. Красная Луна, так она кричала. Возможно, в ее памяти осталась луна, которую она видела на небе, потом – провал, а следом – я. Только эта Красная Луна все равно не дает мне покоя…
– И что это может быть? Думаешь, что-то важнее, чем бред перепуганного ребенка? Есть какие-то догадки? Мы просмотрели все населенные пункты вокруг, все названия заведений, отелей, гостиниц, ресторанов. На всякий случай. Но ничего с такой вывеской не обнаружили.
Я пожала плечами.
– Конечно, я порылась в интернете. Но выяснила только, что есть термин «Черная Луна», и он применяется к последнему видимому полумесяцу убывающей Луны. Это период от полутора до трех с половиной суток. В середине этого самого темного периода Луна и Солнце находятся в соединении. Может, в какой-нибудь специальной литературе это и называется «Красной Луной»?
– Ты не очень помогла, – вздохнул Никита. – А еще знаешь, что очень интересно, если мы затронули интернет?
– Тут все просто сверх впечатляющее, – грустно согласилась я.
– Марыся… то есть Мария Успенская нигде во всемирной паутине не засветилась. В соцсетях не зарегистрирована, никакой личной странички нигде нет. Даже электронной почтой не пользовалась…
– Тоже мне бином Ньютона, – фыркнула я. – Все знают, что Марыся не любила сидеть в интернете.
– Странно… Такая молодая… Как такое может быть?
– Кит!
Он поднял шутливо обе руки вверх:
– Молчу, молчу! О возрасте не слова.
Это выводило меня из себя в жене моего бывшего мужа больше всего. Упоминание о том, что она на несколько лет младше. Если быть точной – на шесть.
– Ладно, до встречи.
Пирожки закончились, кофе тоже. Красноречивые взгляды в сторону волшебной сумки не выманили из нее больше ничего прекрасного. Кит явно собирался опять ускользнуть.
– Кондратьев, стоять раз-два! – скомандовала я. – Услуга за услугу.
– Алька… – он тут же все понял. – Ты не можешь лезть в это. Я руководитель следственной группы, и я говорю – нет.
– А куда дели пронзительноглазого Александра Владимировича? – я вспомнила майора, который допрашивал меня на даче.
– Пошел на повышение, – с некоторой завистью произнес Кит. – В первопрестольную. Но это тебе не поможет.
– Кондратьев, – я посмотрела на него столь строго, как могла. – Это все же мой муж. Пусть бывший, но…
– В том-то и дело… Ты уверена, что хочешь знать вот эти все подробности? Тут может столько скелетов из шкафов нападать…
– Помнишь, что такое «дело чести»?
Кондратьев помнил. Не мог забыть, я знала.
– Ты должен это сделать, потому что, кроме тебя, это сделать некому.
Старинное обязательство, которое мы взяли еще в детском доме. Это Кит первым произнес слово «честь». Его отец, полицейский, погиб при исполнении. Наверное, с моей стороны было не совсем честно напоминать сейчас об этом. Выворачивать руки. В конце концов, я не кривила душой: Феликс Успенский когда-то был моим мужем.
– Но у тебя же есть, кому это сейчас сделать. У тебя имеюсь я.
– Мы, Кондратьев. У нас имеются мы. И не спорь.
Во взгляде Кита металось лопедевегавское «честь борется моя с любовью, а вы мешаете борьбе».
– Ты же наверняка прошерстил подобные случаи?
– Есть такое, – Кондратьев не стал валять дурочку. – Было нечто похожее в нашем городе тридцать лет назад. Семья с маленькой девочкой. Мужика так же выпотрошили, а мать с ребенком исчезли.
– Выпотрошили? – я сразу вычленила главное.
– Черт, – Никита спохватился, что проговорился. – Ну…Раз уже… Ты не отвяжешься?
– Нет, – покачала я головой.
– Тогда лучше вот так…
Кит полез в телефон, открыл страницу в блокноте и зачитал:
– В результате судебно-химического исследования, в теле Успенского не был обнаружен ни карбоксигемоглобин, ни гемоглобин. Не только в крови, но и в мышечной ткани.
– Это значит…
– Он был полностью обескровлен, Аль…
– Но на нем… Ни ран, ни повреждений, так? И кровь вокруг – Кристина.
– Ну да. И тот случай, тридцать лет назад, с такой же странной картиной смерти. Повреждений на теле нет, официальная версия – инфаркт. Типичная некриминальная смерть, да вот только труп обескровлен, будто…
– Будто из него душу выпили? – предположила я, вспомнив свой ужас, когда взглянула на тело Феликса.
– Точно, – Кит словно обрадовался. – И жена с дочкой исчезли.
– Девочка возраста Кристи?
– Нет, совсем маленькая. Года полтора – два.
– И ничего?
– Ничего, – Никита вздохнул.
– Но их же точно искали?
– Наверное, – он пожал плечами. – Только это были девяностые годы, Аль. Там такая неразбериха царила. Люди пачками пропадали. Я удивлен, что дело еще осталось. Многие висяки просто исчезли, когда наш с соседним районом объединяли, реорганизовывали, а потом опять разъединяли.
– Ты мне покажешь дело? – я больше требовала, чем просила.
Впрочем, сейчас не до сантиментов – Кита следовало «додавить». Между прочим, по его же технологии.
– А-а-аль…
– Я тридцать с лишним лет уже «А-а-аль», – передразнила я его. – Я же не прошу забрать навсегда. Оставь на столе, когда в кабинете никого не будет, и мяукни мне. Просто почитаю и отстану.
Он вздохнул, уже соглашаясь.
В конце концов, Кит прекрасно понимал, почему меня так задевает странная смерть Феликса. Хоть и на дух не переносил моего бывшего мужа.
Когда Кит ушел, я решила выяснить еще один вопрос, который маячил на периферии сознания уже несколько дней. Он как назойливый комар зудел над ухом и мешал сосредоточиться. Я набрала Никин номер, она ответила не сразу, я даже забеспокоилась. Но, в конце концов, раздавшийся голос, показался мне вполне бодрым, и я сразу успокоилась:
– Ник, чего так долго?
– Кристю в школу собирала, телефон на кухне остался, не слышала. А у тебя что за пожар? Мы же недавно расстались?
Я и в самом деле забегала к ней за пирожками для Кита, пока Кристя ещё не проснулась. Это было часа два назад.
– Да вот думаю… Про селективную амнезию. Ника, ты мне недавно рассказывала, как я в детстве притворялась невидимкой.
Если я собиралась понять, притворяется ли Кристя, стоило начать с себя.
– Было такое,– Ника ухмыльнулась в трубку, я это прямо услышала.
– А что-нибудь еще такое, подобное?
– Ну… У тебя как-то появился воображаемый друг… Вернее, это я сначала подумала, что он – воображаемый.
– А на самом деле?
Я не помнила никакого воображаемого друга. Первые воспоминания связаны с Никой и Китом. Это потом появились остальные – Феликс, в том числе. Все очень даже материальные и осязаемые.
– На самом деле, ты стала сбегать из детского дома лет в пять. Каждый год, в конце октября. День в день. Во всем остальном была вполне хорошим ребенком, только вот эти… Я не могу даже сказать – побеги, скорее, прогулки. Ты всегда возвращалась с первыми сумерками. Исчезала утром, а к вечеру уже как ни в чем не бывало оказывалась в своей кровати. Но ты раньше наотрез отказывалась слышать что-то о своем детстве. Что…
– Мне просто нужно кое-что проверить, – сказала я. – Это не относится к воспоминаниям детства, а, скорее, к практическому анализу.
– А, – кажется, в голосе Ники послышалось разочарование. – Тогда понятно.
– Воображаемые друзья заводятся от одиночества, – продолжила я. – Я была одинокой?
– Да нет же. Никаких признаков.
– Значит, начинающаяся шизофрения? – вот тебе и новости.
Большинство людей живет с нарушенной психикой. Не подозревая об этом.
– Я слышала голоса? Наносила себе синяки и ссадины, будто поссорилась с воображаемым другом?
Отставить панику! Сейчас у меня прекрасная связь с реальностью. Даже слишком. Я переросла детские девиации, если они у меня были.
– Да опять ты мимо, – сказала Ника. – Горе ты мое от ума… Послушай дальше, не спеши. Аля, твоя самоуверенность тебя когда-нибудь погубит. Не думай, что ты все на свете знаешь.
Пришлось прикусить язык. В конце концов, Ника была педагогом. Пусть сейчас и на пенсии, но очень хорошим педагогом.
– Да нет же! – повторила она. – Тебя видели несколько раз случайно в городе с каким-то парнишкой.
Я растерялась. Вот этого вообще не ожидала услышать.
– Вы исчезали, стоило тому, кто заметил, приблизиться к вам, но я думаю, что это был один и тот же мальчик. Старше тебя лет на десять. Говорили, что вы похожи. Лидия Семеновна, наша повариха, которая как-то увидела вас вместе, уверяла, что наверняка родственник.
Ника улыбнулась.
– А я что-то говорила о нем? И почему он встречался со мной как-то… тайно?
– Это мне неведомо. Все попытки прояснить ситуацию не увенчались успехом. А ты говорила «дядя». «Дядя пришел ко мне». «Дядя научил меня красному теплу»…
– Чего?
Я тут же подумала нехорошее. Но так же как точно не была шизофреником, никакой детской сексуальной травмы в себе и в помине не чувствовала. Может, и в самом деле какой-нибудь нашедшийся родственник? Хотя это вообще ничего не проясняло. Дети всех мужчин, которые не их отцы, зовут «дядями».
– Один раз твои карманы оказались набиты подтаявшими шоколадными конфетами, другой – небольшими яблоками, явно из своего сада. Не магазинные.
При слове «яблоки» в подсознании пробился их кисло-сладкий аромат и что-то еще, незнакомое, но очень притягательное. Сладкое, тягучее. Вдруг отчетливо возникло ощущение: я съезжаю с лестницы, вытягиваю ногу в розовом носочке с бомбошкой так, что край сандалика касается той ступеньки, что ниже. Солнце пробивается сквозь уцелевшие части витражных окон и рассеивается кусочками радуги по бетонной крошке пола.
– Эй, – кто-то смеется, – Оля, ты сейчас шлепнешься.
Я всегда думала, что это почти единственное воспоминание из детства связано с Никитой. Но голос… Это был не его голос. И имя. Точно не мое. Или, наоборот, мое изначально?
– Аль, – прервала мой своеобразный транс Ника. – Тебе Никитка ничего странного не приносил в последнее время?
– Ну… – удивилась я и вдруг вспомнила. – Точно! Приволок как-то замызганного игрушечного медведя. У меня создалось четкое ощущение, что он спас его из какого-нибудь бандитского притона. Возможно, его подкидывали в мусорные баки, зашив в пузо прослушку.
– Ты же не выкинула его? – почему-то обеспокоенно спросила Ника.
– Кондратьева? Да, выставила почти сразу.
– Да нет же, медведя, – Нике, судя по всему, было совсем не смешно. – Не выкинула?
– Нет, – сказала я. – Потом погиб Феликс, и я… Как-то забыла о медведе.
– Я не уверена, но думаю, – сказала Ника, о которой я ненадолго забыла, прижимая мобильный щекой к плечу, – эту игрушку тебе подарил тот самый парнишка. «Дядя», к которому ты убегала.
Глава 7. Дело семьи Кейро
– Эй, волчата… Твою ма… – я сдержала крепкое словцо, когда заехала самым нервом локтя в деревяшку. – Ваша мама пришла, и кое-что принесла…
Втиснуться в щель между досок заколоченного окна всякий раз у меня не обходилось без членовредительства. Но поиск истины требует жертв. Иногда этот поиск приводит в старый районный дом культуры, заколоченный с видом на реставрацию.
Его закрыли года два назад, обещали обновленный дворец через полгода, но что-то там случилось с подрядчиками, и памятник архитектуры начала прошлого века теперь с каждым месяцем становился все больше похожим на античные руины. Жалко было купеческий особняк, долгие годы служивший пристанищем прикладных кружков и народных песен с танцами. Я не люблю самодеятельность и кич, но все-таки столько жителей города находило здесь отдушину от трудовых будней…
Наверное, это место все-таки было свято, потому как, несмотря ни на что, не пустовало. Вскоре после закрытия, в доме обнаружилась подпольная движуха. Пустынные комнаты облюбовала стайка мальчишек с ближайшей округи. Их гоняли какое-то время, потом махнули рукой. Полгода назад уволили и сторожа за недостатком средств в городской казне, и в его лице пал последний бастион на пути посиделок в заброшке.
Они называли себя «стаей», а пустующий дом культуры – логовом. «Охотой» у них были попытки заработать или выпросить денег, которые тратили на всякую важную, с их точки зрения, ерунду. Для воровства или грабежа они пока оставались слишком домашними, и моей задачей было вовремя пресечь движения к черте, из-за которой сложно вернуться.
Стая подобралась зубастая и вечно голодная. Второе обстоятельство не в последнюю очередь позволило мне приблизиться к волчатам достаточно близко. Если не можешь предотвратить безобразие, возглавь его – истина на все случаи жизни. Я потихоньку приучала стаю к себе. Пока ничем особо криминальным они не занимались, разве что курили в пустом помещении, или стреляли по воробьям из игровых пневматов. Последнее я не видела, но сильно подозревала. Так что пока привлекать их было не за что, домашних любителей приключений, уставших от компьютеров и желающих хоть немного тайны.
Сначала при моем появлении волчата разбегались в разные стороны, но я действовала по старинной методике приручения любого живого существа. Лаской. Конфетами и печеньем. Это было абсолютно непедагогично, но позволяло держать под контролем их игру. Департамент детского счастья нашего города давал мне мандат на подобные действия. Цель оправдывает средства, не настаиваю, что это официальный девиз, но в нашем отделении подспудно все знали: если инспектора поймают на чем-то подобном, то в Департаменте сделают вид, что не заметили.