Клан Волка. Том 3. Турнир

– Знаешь, лучше тепловые лампы, чем твоя Тучка. Она греть меня точно не будет.

Мидори вынула из кармана пальто бутылёк с половиной эликсира и подала мне.

– Только пей всё сразу. В один глоток. Эликсир вкусный, кстати. Как будто черничный сок. Ты пей, а я тебя посторожу, а то ты сразу отключишься на все десять минут.

Я забрал эликсир и всмотрелся в ярко-синюю жидкость.

Вливать в себя непонятную дрянь вовсе не хотелось, но соблазн увидеть прошлое был настолько велик, что зашлось сердце. Я даже знал, что именно бы хотел увидеть.

Тот самый день и час, когда отец подарил мне рунный атлас.

Мне было тринадцать, и тогда я, совсем ещё мелкий пацан, не придал большого значения словам отца и той тетрадке, что он принёс.

Но сейчас – совсем другое дело.

Сейчас бы я очень хотел ещё раз услышать, что он мне тогда сказал. Увидеть выражение его лица и, возможно, понять его секреты и то, почему он погиб ровно через два года после того, как подарил мне тот артефакт.

– Я могу выпить это у себя в комнате, – сказал я Мидори, но та покачала головой, сразу став серьёзной.

– Времени мало. Или ты мне не доверяешь? Думаешь, что я тебя тут одного оставлю валяться на соломе? И вообще, ты тепловые лампы с собой в комнату потащишь? Или, может, тебя Лёва греть будет, когда ты будешь подыхать от переохлаждения? А я, кроме ламп, ещё и одеяло принесла.

Мой взгляд снова упал на бутылёк.

– Что ещё я должен знать, перед тем как выпить это? Ты всё мне сказала?

– Ну конечно, всё. Обижаешь. Я что, по-твоему, совсем взбалмошная?

На это у меня был вполне чёткий ответ, но я промолчал, не сводя с эликсира глаз.

Желание увидеть отца становилось всё сильнее, да и вряд ли Йона хотела чего-то плохого, когда дарила Мидори этот эликсир. К тому же, сама Мидори – мой доверенный маг, а это даёт определённые гарантии, тем более, что с ней всё в порядке после употребления этой дряни.

Резонные доводы победили.

– Ладно. – Я уселся на соломенный тюк и откупорил крышку на бутыльке. – Как отключусь, не отходи никуда. Если что, зови Галея.

– Чтобы он добил тебя и больше не мучился? – заулыбалась Мидори.

– Очень смешно.

Бросив взгляд на девушку, я не стал больше терять время и быстро залил в себя синюю жидкость.

Глоток вышел крупным, во рту появился кисло-сладкий привкус, по телу пронеслись мурашки, в глазах потемнело, тело ослабло и почти сразу завалилось набок.

Пальцы выпустили пустой бутылёк.

Погружаясь в полусон, я ощутил, как больно колют щёку острые соломины из тюка, как ладони Мидори касаются моего лба, и как на меня опускается тяжесть одеяла, такая неподъёмная…

***

Под одеялом жарко.

Настолько жарко, что я откидываю его в сторону, но подняться всё же не решаюсь. После приступа имсо вставать получается только на второй или третий день. А вчера был такой сильный приступ, что мама строго запретила даже спускать ноги с кровати, поэтому сама поила меня с ложки имунными лекарствами.

Я ненавидел этот процесс.

Наверное, как и она.

В такие моменты мама выглядела слишком недовольной, хотя я и не припомнил дня, чтобы она была довольна, даже когда приступов у меня не случалось.

За окном хлещет ливень, и в этом монотонном шуме я всё жду одного долгожданного звука: когда входная дверь в квартире хлопнет, провернётся ключ в замке, и тяжёлой поступью в мою комнату войдёт отец.

В дни возвращения из Тафалара он даже плащ и обувь не снимал, а всегда сначала шёл ко мне. Мама от этого тоже была недовольна, но мирилась.

И вот дверь хлопает, проворачивается ключ в замке, и в коридоре слышатся тяжёлые шаги.

Я хватаюсь за край прикроватной тумбы и напрягаюсь изо всех сил, чтобы подняться. Мне не хочется встречать отца вот так: лежащим на кровати, будто при смерти. Да и мама не будет на меня орать – её вызвали на смену в больницу.

Держась за тумбу, я встаю на ноги и делаю вид, будто всё в порядке, и никаких приступов у меня не было. Так не хочется огорчать отца, даже если он, как всегда, сделает вид, что совсем не огорчён.

А ещё мне уже известно каждое его действие.

Вот сейчас он войдёт, высокий и усталый, в длинном плаще и с двухдневной щетиной, бросит чемодан в угол, в три шага подойдёт к кровати, обнимет меня и спросит:

– Ну как у вас тут с мамой дела, Кири?..

Дверь в комнату отворяется, и моё дыхание замирает от щенячьей радости.

Отец появляется как раз в тот момент, когда я перестаю держаться за тумбу и напрягаю колени, чтобы не упасть. Он бросает мокрый от дождя чемодан в угол и в три шага идёт ко мне, но я сразу чувствую, что что-то в нём изменилось.

Он будто светится от счастья.

Подойдя, он обнимает меня так крепко, что я чуть не задыхаюсь. А ещё он не спрашивает, как у нас с мамой дела. Он вообще ничего не спрашивает.

Отец смотрит мне в глаза и неожиданно улыбается.

– Сегодня великий день, Кири. Я встретил тех, кто дал мне шанс избавить наш мир от проклятия. Я нашёл то, чего так долго искал, но мне нужно ещё немного времени, чтобы завершить свой эксперимент. Как только я закончу работу, то ни ты, ни мама не будете больше нуждаться в маго-танах. Они будут просто не нужны.

Это звучит так невероятно, что я ему не верю. Наверное, он просто решил меня утешить.

– Совсем не нужны? – хмурюсь я.

– Совсем! – Он вдруг хватает меня и начинает кружить по комнате. – Совсем-совсем! Но это большой секрет. Я скажу только Анатолю и больше никому.

– Не надо Анатолю, – возражаю я сразу. – А вдруг он кому-то сболтнёт?

– Мне нужен помощник, Кири. А Анатоль – твой наставник и мой верный друг. Кому, как не ему, знать о таких важных вещах?

Отец ставит меня на ноги, но моя голова так сильно кружится, а колени дрожат, что я плюхаюсь задом на кровать. Стыд за свою слабость вдруг захлёстывает меня, и волна злости придаёт сил, чтобы встать снова. Только уже без помощи тумбы.

– Даже если лекарства не будет, я всё равно стану сильнее, пап, вот увидишь. Ты будешь мной гордиться. Я изучу всё на свете, буду заниматься усерднее.

В его глазах появляются слёзы.

– Куда ещё усерднее, Кири? Ты и так занимаешься почти беспрестанно…

Он задумывается над чем-то так глубоко, что его взгляд становится грустным и немного отсутствующим. Потом идёт к чемодану, смахивает с него капли дождя рукавом, щёлкает замками и достаёт какой-то блокнот.

Красивый, кожаный, со стальными зажимами, немного потёртый по краям.

Мне так хочется сделать шаг, но я знаю, что это закончится падением на пол. А падать перед отцом – последнее, чего я хочу в этот радостный для него день.

И вот я стою и жду, пока он подойдёт ко мне сам.

– Теперь он твой, – говорит отец напряжённым голосом, подавая мне блокнот. – Он придаст тебе сил, пока я завершаю свою работу.

Блокнот тяжёлый и шершавый на ощупь.

Я прижимаю его к груди, и даже через ткань пижамы ощущаю, как сталь холодит кожу. Мурашки проносятся по телу.

– В нём нужно записывать что-то, да?

– Найди к этой вещи свой подход, – отвечает отец как-то странно и торопливо. – Если ты откроешь секрет атласа, то он будет служить только тебе одному. Я верю, что тебя ждёт великое будущее. Не забывай, сынок. Путь ума, путь упорства и страсти к делу, путь чести. Это приведёт тебя к победе. Об одном прошу: не злоупотребляй той силой, которую получишь. Всегда приходи на помощь друзьям, береги любимых и уважай чужую судьбу. Всегда уважай чужую судьбу, чья бы она ни была.

Я не понимаю, зачем он мне всё это говорит, и, если честно, не понимаю того, что всё-таки нужно делать с тетрадкой.

Искать свой подход?

Как искать? Что делать? И главное – для чего?

Зато по его лицу я догадываюсь, что после этого ничего уже не будет прежним, будто отдав эту вещь мне, отец нарушил какой-то договор.

Тут дверь снова хлопает, проворачивается ключ в замке, и по коридору слышатся уже другие шаги. Лёгкие и торопливые.

В комнату влетает мама – вернулась со смены.

– Мирон! – Она кидается отцу на шею.

Я медленно ложусь на кровать, надеясь, что она не заметит того, что я вообще вставал. Она редко бывала счастливой, и не хотелось портить ей радость встречи с отцом.

Но она всё равно замечает всё, что не нужно.

Её радость угасает, и мама вновь становится недовольной.

– Ты опять вставал, Кири? А если ты упадёшь и ударишься? Ну сколько раз тебе говорить: ты слишком слаб!

Отец уводит её из комнаты, и я слышу его приглушённые слова:

– Не называй его слабым, Оля. Никогда не называй. Ты не представляешь, насколько силён наш сын. Он сильнее нас обоих.

– Да знаю я, знаю! – нервно шепчет она. – Потому и боюсь. Мне так страшно его потерять… ведь если ты однажды не вернёшься, то он отправится тебя искать. Я знаю, Мирон. Я знаю это…

Их голоса стихают.

Я опять накрываюсь одеялом, прижимаю к груди тетрадь со стальными зажимами и закрываю глаза. Шум ливня за окном снова становится монотонным.

Холод охватывает тело.

Вообще-то, должно быть жарко, но меня всё сильнее морозит. Кожа леденеет, мышцы будто каменеют. В попытке согреться тело начинает дрожать. Зубы стучат, и я залезаю под одеяло с головой, но ничего не помогает. Меня трясёт.

Я скрючиваюсь в позу эмбриона, жмурюсь до боли, обхватываю себя руками и шепчу:

– Ты нашёл лекарство от имсо… ты ведь нашёл его, папа… но почему ты никогда мне об этом не говорил?..

***

– Кирилл, ты как? Может, лампы ближе подвинуть? – прошептали рядом тревожным девичьим голосом.

Я не сразу сообразил, что нахожусь в конюшне, лежу на боку, на тюках соломы, а под одеялом меня обнимает Мидори.

– Ну вот… теперь уже лучше, – опять зашептала она. – Ты так сильно дрожал, что мне пришлось тебя греть.

Мне, правда, стало теплее. Каменные мышцы начали расслабляться, а озноб постепенно оставлял тело.

Открыв глаза, я увидел перед собой лицо Мидори. Она одновременно улыбалась и тревожилась.

– Ну как? Понравилось?

– Неплохо… Спасибо, – выдавил я.

– Ну вот. А ты ещё не хотел. Я же говорила, что тебе понравится, поэтому… – Она замерла и прислушалась. – Кажется, кто-то идёт!

Мидори даже выскользнуть из-под одеяла не успела, как в конюшню вошли сразу несколько человек.

Я еле перевалился на спину и сел на тюках, чтобы разглядеть вошедших. Правда, узнал только одного из четырёх.

Это был Галей.

Он быстро оценил обстановку: вскочившую на ноги Мидори с соломинками в растрёпанных волосах, меня на куче тюков, тепловые лампы, ну и одеяло, конечно.

Подумать он мог только одно.

Его глаза налились гневом, а кулак на единственной руке сжался. Я даже услышал, как скрипнули его зубы.

– Совсем с-с-студенты обнаглели, – процедил он, еле справляясь с тем, чтобы не снять с меня скальп прямо тут.

Мидори, увидев приёмного отца и его реакцию, замотала головой.

– Мы ничего такого не делали!

– Учитель, я вам всё объясню, – начал я, еле поднимаясь на ноги. Холод ещё гулял по телу, мышцы слушались плохо.

– Потом! Объяснишь! – грубо оборвал меня Галей. – Вставай! И пошли! Всю Академию пришлось обойти, чтобы тебя найти, а ты тут… опять лечишься, как я посмотрю… никак вылечиться не можешь… голову тебе оторву, засранец…

Его зубы опять скрипнули.

Да уж, теперь попробуй ему хоть что-то объясни.

Незнакомцы, что пришли вместе с Галеем, явно не имели к Академии отношения.

Главный из них сразу бросался в глаза за счёт приличного роста, длинной чёрной косы волос и высокомерного взгляда. Весомости ему придавало чёрное кожаное пальто, а под ним – форма с чёрными нашивками, а также фуражка с высокой тульей и значком стального цветка.

Мужчину сопровождали помощники попроще, но с таким выражением лиц, будто они управляют миром.

Глядя на них, Мидори замерла в панике.

– Пока вы нас не интересуете, госпожа Арадо, но оставайтесь на месте, – тут же предупредил её мужчина в фуражке и перевёл взгляд на меня: – А вы, господин Волков, пройдёмте с нами. Нам нужно увидеть ваш сейф. Затем вы отправитесь на беседу.

– Какую беседу? – нахмурился я.

Он показал удостоверение с крупными мерцающими строками. Я мельком успел прочитать лишь слова «Железный Бутон» и «военный инспектор Суров».

Холодок пронёсся по спине.

– Мне нужно переговорить с учителем, прежде чем я куда-то пойду, – сказал я, перешагивая ряд лампад.

Глаза Сурова потемнели. Своим пронизывающим взглядом он был готов просверлить дыру в моём лбу.

– Ваш учитель уже дал согласие на досмотр и беседу, как и ректор Бессмертнов.

– А почему вы что-то у меня ищете, можно узнать?

– Просто покажи инспектору свой сейф, студент! – рявкнул на меня Галей. – Иди и покажи!

Сейчас он меня просто ненавидел.

Мидори всё ещё стояла, замерев, как мышь, и надеясь, что от приёмного отца ей не достанется, но ошиблась.

– А ты – быстро в мой кабинет! – приказал ей учитель. – Дождись там! И только сунься куда-нибудь!

Девушка сделала оскорблённый вид и, вскинув подбородок, вышла на улицу. Остальные покинули конюшню следом. Ну а Тучка оскалила зубы, презрительно на меня посмотрев.

***

Галей должен был сопровождать меня при досмотре сейфа, но по дороге к Башне Витязей его срочно вызвали на Совет Академии, а ведь был уже поздний вечер.

Как вовремя они решили отвлечь Галея на совещание.

Перед тем, как уйти, учитель отвёл меня в сторону, ухватил за плечо и веско сказал:

– На беседе говори всё, что знаешь о Ютаке и заговоре Жрецов. Расскажи, что видел, когда останавливал верхолёты Хамады на складе мороженого. За погром бомбой тебе отвечать не придётся, и за тех, кого поранил твой Демон – тоже. Никакой вины на тебе нет. Ты помог раскрыть масштабный заговор, и тебя ни в чём не обвиняют.

– А где будет эта беседа? – спросил я, всё больше хмурясь.

– В «Железном Бутоне». По требованию ректора к тебе не будут применены никакие способы допроса, никакие клятвенные бумаги. Ты просто ответишь на вопросы добровольно.

Ничего себе, «добровольно».

Холодок вновь пробежал по спине.

Галей бросил на меня тяжёлый взгляд, говорящий «Держись той линии, которую мы обсуждали», и уже собрался идти за секретарём Совета, но всё же решил напоследок добавить:

– По возвращении будешь отвечать за мою дочь.

Я разозлился.

– За что отвечать?! Я её и пальцем не тронул!

– Вот прибудешь обратно, и разберёмся со всеми твоими лишними пальцами.

Галей не стал больше ничего говорить, ну а я остался один на один с Суровым и его коллегами.

Сначала они выпроводили из комнаты недоумевающего и зевающего Лёву и только потом начали обыск. Естественно, ничего не нашли. В сейфе хранились только револьвер и коробка с желейным шаром оков.

Увидев их, Суров сощурился и буркнул:

– Понятно.

Что ему было понятно, он не пояснил.

После осмотра мне пришлось идти с ними на улицу, к верхолётной станции, чтобы отправиться в «Железный Бутон».

– Почему бы не поговорить прямо в Академии, господин Суров? – спросил я по дороге.

– Потому что вести беседу с вами буду не только я, господин Волков, – ответил инспектор.

Больше он ничего не стал пояснять, он вообще был не особо разговорчив.

На школьной станции нас ждал чёрный верхолёт с эмблемами стального бутона. Почему-то он напомнил мне катафалк. В салоне служебного тюремного транспорта я ожидал увидеть кого угодно, но только не того, кого увидел.

В одном из кресел, под конвоем трёх сотрудников «Железного Бутона», сидела Акулина Снегова. Злая и сосредоточенная. Одна её рука была пристёгнута широким наручником с соляными знаками к специальному держателю, а ноги скреплены цепью.

Увидев меня, девушка поджала губы.

Под её пристальным взглядом меня провели на другой ряд кресел, но краем глаза я всё равно видел, как она безотрывно смотрит на меня, будто ждёт, когда на моей голове вспыхнут волосы.

Поднявшись в воздух, машина устремилась в небо и быстро набрала нужную скорость для телепортации. В иллюминаторе мелькнули ночные огни города, свернули синие молнии, а уже в следующую секунду, после лёгкого толчка, машина полетела над землями Янамара.

За стеклом распростёрлись ночные поля, потом – бесконечное пустынное побережье и россыпь мелких островов.

И чем ближе мы подлетали к «Железному Бутону», тем больше во мне нарастало напряжение. Всё же я направлялся не просто на беседу, а на беседу в самую известную тюрьму Стокняжья.

А тут ещё и Акула глаз не сводит.

Получалось так, что именно мои действия привели к тому, что на почтенный Дом Снеговых пало подозрение в предательстве и связи с приграничными ниудами.

Так Акулина и пялилась на меня, пока я сам не повернул голову в её сторону и не уставился на девушку.

Она, конечно, ничего не сказала – разговаривать нам не разрешали – зато её зелёные глаза отразили странную эмоцию. То ли ненависть, то ли восторг, то ли смесь одного с другим.

Понятное дело. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что сейчас мы летели в «Железный Бутон» совсем в разных статусах: она – как подозреваемая; а я – как свидетель.

Насмотревшись вдоволь, Акула наконец отвернулась и перестала прожигать меня взглядом. Но лично я никакой вины перед ней не ощущал.

Меня больше волновала не Акулина и даже не «Железный Бутон», а то, что я увидел в воспоминании. Отец и его слова, которым в детстве я не придал большого значения: «Я встретил тех, кто дал мне шанс избавить наш мир от проклятия».

Это он имсо проклятием назвал, или что-то иное? И кого он встретил?

«Я нашёл то, чего так долго искал, но мне нужно ещё немного времени, чтобы завершить свой эксперимент».

Что за эксперимент? Сколько времени он длился, и когда должен был завершиться?.. Столько вопросов рождали его слова, столько догадок, одна другой страшнее и невероятнее, но я знал, что всё равно найду ответы.

Через несколько минут в иллюминаторе показался «Железный Бутон», и мою голову тут же заняли совсем другие мысли. Теперь мне стало понятно, почему тюрьма так называется…