Первая Арена. Охотники за головами

– Жуй медленно, – предупреждаю я. – Ты же не хочешь, чтобы живот разболелся.

Она замедляется, смакуя каждый кусочек. Отламывает большой кусок и кладет его мне в ладонь. «Твоя очередь,» – говорит она.

Я медленно кладу его в рот, откусывая маленькие кусочки и растапливая их на кончике языка. Я посасываю их, лишь затем медленно прожевывая, наслаждаясь каждым моментом. Вкус и запах шоколада заполняет все мои органы чувств. Вполне возможно, что это лучшее, что я когда-либо ела.

Саша воет, тыкаясь в шоколадку носом, и Бри отламывает кусочек и протягивает его ей. Саша вырывает его из рук и проглатывает в одно мгновение. Бри смеется, восхищяясь ею, как всегда. Затем, демонстрируя впечатляющую выдержку, Бри заворачивает обратно оставшуюся половину шоколадки, тянется вверх и мудро кладет ее на шкаф, вне зоны досягаемости Саши. Бри все еще выглядит слабой, но теперь хорошее настроение понемногу к ней возвращается.

– Что это? – спрашивает она, указывая мне в район пояса.

Какое-то мгновение я даже не понимаю, о чем она говорит, затем смотрю вниз и вижу плюшевого мишку. Во всей суматохе я совсем про него забыла. Я вытаскиваю его и протягиваю ей.

– Я нашла его в нашем новом доме, – говорю я. – Теперь он твой.

Глаза Бри широко раскрываются от восхищения, когда она хватает медвежонка, прижимает его к груди и начинает покачивать, как ребенка, вперед и назад.

– Он мне нравится! – восклицает Бри со светящимися глазами. – Когда мы переедем? Я не могу ждать!

У меня как камень упал с души. Прежде чем я успеваю ответить, Саша наклоняется и утыкается носом в нового плюшевого мишку Бри, обнюхивая его; Бри шутливо сует игрушку в морду Саше и та хватает его и выбегает из комнаты.

– Эй! – кричит Бри, захлебываясь от смеха и догоняя ее.

Они обе выбегают в гостиную и вырывают игрушку друг у друга. Даже не знаю, кто из них наслаждается игрой больше.

Я иду за ними, осторожно держа свечку, чтобы та не потухла, и несу ее прямо к моей охапке дров. Я кладу самые маленькие веточки в камин, сверху насыпаю горсть сухих листьев из корзины рядом с камином. Я рада, что собрала эти листья прошлой осенью, – они очень пригождаются для розжига. Это похоже на волшебство. Я кидаю листья на ветки, поджигаю их и вспыхивает пламя. Я продолжаю подкидывать листья, пока ветки не занимаются огнем. Я задуваю свечу, оставляя ее на следующий раз.

– У нас огонь? – в восторге кричит Бри.

– Да, – говорю я. – Сегодня у нас праздник. Последняя ночь здесь.

– Ух ты! – кричит Бри, прыгая от радости, а Саша лает возле нее, присоединяясь ко всеобщему восторгу. Бри бежит помочь мне принести дрова, в то время как я раскладываю их в камине. Мы осторожно подкидываем ветки, оставляя место для воздуха, а Бри раздувает пламя. Когда дрова занимаются, я кладу толстое поленце на верхушку. Я продолжаю подкладывать ветки побольше, пока огонь не разгорается совсем.

За считанные минуты комната освещается и я наконец согреваюсь. Мы стоим возле огня, я потираю руки и тепло растекается по моим пальцам. Постепенно ко мне возвращаются чувства. Я мало-помалу начинаю отходить после долгого дня на улице и приходить в себя.

– Что это? – спрашивает Бри, указывая на пол. – Это похоже на рыбу!

Она подбегает к ней и хватает ее, но рыба выскальзывает у нее из рук. Она смеется, а Саша тут же снова начинает толкать ее лапами, заставляя кататься по всему полу. «Где ты поймала ее?» – кричит Бри.

Я поднимаю рыбу, пока Саша не причинила ей вреда, открываю дверь и выкидываю ее наружу прямо в снег. Там она сохранится лучше и будет в безопасности.

– Это еще один мой сюрприз, – говорю я. – Сегодня у нас будет ужин!

Бри подбегает и крепко обнимает меня. Саша понимающе лает. Я обнимаю ее в ответ.

– У меня есть еще два сюрприза, – объявляю я с улыбкой. – Они на десерт. Ты хочешь, чтобы я рассказала о них после обеда? Или прямо сейчас?

– Сейчас! – восклицает Бри.

Я тоже радостно улыбаюсь. По крайней мере, это продержит ее в радостном предвкушении весь ужин.

Я засовываю руку в карман и достаю банку с вареньем. Бри подозрительно на нее смотрит, в по-видимому в неуверенности, а я откручиваю крышку и сую банку ей под нос. «Закрой глаза,» – говорю я.

Она закрывает. «Теперь вдыхай.»

Она глубоко вдыхает и ее лицо озаряет улыбка. Она открывает глаза.

– Пахнет малиной! – говорит она.

– Это варенье. Давай, попробуй его!

Бри засовывает в банку два пальца, густо оттуда зачерпывает и протягивает Саше, которая подбегает и безо всякого смущения слизывает все целиком. Бри громко смеется, а я закрываю банку и ставлю ее на полку, подальше от Саши.

– Это тоже из нового дома? – спрашивает Бри.

Я киваю, с облегчением слыша, что она уже считает его новым домом.

– А теперь последний сюрприз, – говорю я. – Но я хочу, чтобы он дожил до ужина.

Я достаю термос из-за пояса и ставлю его высоко на полку, так, чтобы она не могла видеть, что там. Я замечаю, как она вытягивает шею, но я задвигаю его поглубже.

– Это будет вкусно, – говорю я. – Можешь мне поверить!

Я не хочу, чтобы дома воняло рыбой и храбро отправляюсь на улицу, чтобы разделать лосося там. Я беру нож и начинаю им орудовать, положив рыбу на пенек и сев возле него на снег. Я не очень осознаю, что я делаю: я только понимаю, что хвост и голову есть не надо. Поэтому я отрезаю их.

Затем мне приходит в голову, что плавники мы тоже не будем есть, так что я срезаю и их и стараюсь избавиться от чешуи. Затем я вспоминаю, что нужно вспороть ей брюхо и разрезаю ее вдоль по позвоночнику. Там видны густые розовые внутренности и множество мелких костей. Я не знаю, что еще с ней можно сделать, поэтому считаю, что она готова.

Перед тем, как пойти внутрь, я хочу помыть руки. Я наклоняюсь, зачерпываю немного снега и протираю им руки – хорошо, когда есть снег, а то обычно мне приходится идти до ближайшего ручья, ведь у нас нет водопровода. Я встаю и перед тем, как войти, останавливаюсь на секунду и оглядываю местность. Сначала я прислушиваюсь, пытаясь уловить звуки, которые укажут на опасность. Через несколько секунд я понимаю, что мир совершенно спокоен, каким и должен быть. В конце концов я постепенно успокаиваюсь, глубоко вдыхаю, чувствуя снежинки на шеках и слушая потрясающую тишину, и понимаю, насколько все-таки здесь красиво. Гигантские сосны одеты в белое, снег бесконечно сыпется из пурпурного неба и мир кажется совершенным, как в сказке. В окне видны отблески камина и отсюда дом выглядит самым уютным местом в мире.

Я возвращаюсь внутрь с рыбиной, закрываю за собой дверь и чувствую, как хорошо придти туда, где тепло, где от всех предметов отражается мягкий свет огня. Бри как обычно хорошо поддерживает огонь, ловко подкидывая дрова, и теперь он гудит еще громче. Бри подготавливает места для сидения на полу возле камина и приносит с кухни вилки и ножи. Саша сидит, внимательно наблюдая за каждым ее движением.

Я подношу рыбу к огню. Я совсем не знаю, как ее готовить, поэтому думаю просто положить ее на огонь, дать поджариться какое-то время, затем перевернуть несколько раз и надеяться, что она сготовится. Бри читает мои мысли: она бежит на кухню и приносит острый кухонный нож и два длинных шампура. Она надевает на них куски рыбы, затем берет свою порцию и держит ее над огнем. Я следую ее примеру. Инстинкты Бри в плане ведения домашнего хозяйства всегда были лучше моих и я благодарна ей за помощь. Мы двое – отличная команда!

Мы сидим вдвоем перед камином, не отводя взгляда от пламени, держим рыбу над огнем, пока не устают руки. Запах рыбы наполняет комнату и через десять минут я чувствую боль в животе и острый приступ голода. Я решаю, что мой кусок уже готов: к тому же я видела, что люди иногда едят сырую рыбу, так что разве она сможет навредить? Бри со мной соглашается, и мы кладем наши куски на тарелки и садимся на полу, друг возле друга, спинами прислонившись к дивану, а ноги вытянув к огню.

– Осторожно, – предупреждаю я. – Там очень много костей.

Я вытаскиваю кости и Бри делает то же самое. Избавившись от большей их части, я беру небольшой кусочек розового мяса рыба и ем его, стараясь сдерживать себя.

Это очень вкусно. Конечно, можно было бы добавить соли или каких-нибудь специй, но по крайней мере на вкус она готовая и свежая. Я чувствую как столь необходимый белок проникает в мое тело. Бри тоже уплетает свою порцию и я вижу облегчение на ее лице. Саша сидит рядом с ней, наблюдая и облизываясь, и Бри выбирает кусочек побольше, тщательно вытаскивает оттуда кости и дает Саше. Саша тщательно жует его и проглатывает, затем облизывается и снова смотрит на Бри, в ожидании добавки.

– Саша, сюда, – говорю я.

Она быстро подбегает и я беру кусочек своей порции, убираю кости и протягиваю Саше. Она проглатывает его за секунду. Преде чем я успеваю осознать, моя рыба кончается – так же, как и рыба Бри – а желудок снова урчит. Мне уже жаль, что я поймала так мало. И все же, сегодняшний ужин был самый большой за последние несколько недель и я стараюсь заставить себя быть довольной тем, что есть.

Затем я вспоминаю про кленовый сок. Я подскакиваю и достаю термос с полки, на которой спрятала его, и протягиваю Бри.

– Попробуй, – улыбаюсь я, – первый глоток твой.

– Что это? – спрашивает она, открывая термос и поднося его к носу. – По запаху ничего не понятно.

– Это кленовый сок, – говорю я. – Он как вода с сахаром. Только лучше.

Она нерешительно пробует, затем смотрит на меня широко открытыми от радости глазами. «Очень вкусно!» – кричит она. Она делает несколько больших глотков, затем останавливается и протягивает термос мне. Я не могу не поддаться искушению тоже сделать несколько больших глотков. Я чувствую легкую эйфорию от сладкого. Я наклоняюсь вперед и осторожно капаю немного в чашку Саши. Она вылизывает все без остатка – кажется, ей тоже понравилось.

Но я все еще голодна. В порыве слабости я вспоминаю про банку с вареньем и думаю – почему бы и нет? В конце концов, в том домике на горе есть намного больше, да и если сегодняшний вечер – не повод для праздника, тогда какой?

Я беру с полки стеклянную банку, откручиваю крышку, засовываю туда палец и зачерпываю побольше варенья. Я кладу его на язык и стараюсь задержать во рту так долго, как это возможно, перед тем, как проглотить. Это божественно. Я даю еще наполовину полную банку Бри. «Давай, – говорю я, – доедай. В новом доме еще всего полно.»

Глаза Бри широко раскрываются, когда она берет банку. «Ты уверена? – спрашивает она. – Разве нам не надо его беречь?»

Я трясу головой: «Пришло время побаловать себя.»

Бри не нужно долго упрашивать. За несколько секунд она вычищает банку, угостив разок и Сашу.

Мы лежим, облокотившись на диван и вытянув ноги к огню, и наконец я чувствую, что начинаю расслабляться. После рыбы, кленового сока и варенья силы медленно возвращаются ко мне. Я гляжу на Бри, которая уже почти дремлет, на ее коленях лежит голова Саши, хотя она все еще выглядит больной, впервые за долгое время я замечаю надежду в ее глазах.

– Я люблю тебя, Брук, – говорит она тихо.

– Я тоже тебя люблю, – отвечаю ей я.

Но она уже спит.

Бри лежит на диване напротив камина, а я сижу в кресле рядом – привычка, которой уже несколько месяцев. Каждый вечер, перед тем как пойти спать, она сворачивается калачиком на диване, боясь спать одна в своей комнате. Я составляю ей компанию, пока она не начинает дремать, затем отношу ее в кровать. Чаще всего мы не разводим огонь, но все равно сидим здесь.

Бри часто снятся кошмары. Раньше такого не было: помню, что до войны она легко засыпала. Честно говоря, я даже дразнила ее за это, называя «соня-Бри», ведь она могла уснуть где угодно: в машине, на диване, читая книгу в кресле. Но сейчас все изменилось; она не может заснуть часами, а когда ей все же удается задремать, сон ее беспокоен. Почти каждую ночь я просыпаюсь от того, что она всхлипывает или кричит за тонкой стеной. Кто может винить ее? Со всеми ужасами, которые мы повидали, удивительно скорее то, что она еще не свихнулась. Очень часто я сама не могу заснуть.

Ей очень помогает, когда я ей читаю. По счастливой случайности, когда мы бежали, Бри хватило ума захватить свою любимую книгу. «Щедрое дерево». Каждую ночь я читаю ее Бри. Я уже выучила ее наизусть и, когда сильно устаю, я закрываю глаза и читаю по памяти. К счастью, она короткая.

Я откидываюсь на спинку кресла, сама уже почти засыпая, открываю потрепанную обложку и начинаю читать. Саша лежит на диване рядом с Бри, навострив уши, и иногда мне кажется, что она тоже слушает.

«Жила в лесу дикая яблоня. И любила яблоня маленького мальчика. И мальчик каждый день прибегал к яблоне, собирал падавшие с неё листья, плёл из них венок, надевал его, как корону, и играл в лесного короля.»

Я смотрю на Бри, лежащую на диване, и вижу, что она крепко спит. Я успокаиваюсь. Может быть, дело было в огне, может быть, в еде. Сон – это то, что ей нужно сейчас больше всего, чтобы выздороветь. Я снимаю свой новый шарф, плотно завязанный вокруг шеи, и бережно укрываю ее грудь. Так ее маленькое тело перестает дрожать.

Я подкладываю последнее полено в огонь, сажусь обратно в кресло и смотрю на пламя. Я вижу, как оно медленно угасает, и жалею, что не принесла дров побольше. Но это и к лучшему. Так безопасней.

Дрова трещат и вспыхивают, а я облакачиваюсь на спинку кресла с чувством покоя, которого у меня не было уже много лет. Иногда, когда Бри засыпала, я читала книгу и для себя. Я вижу, что она лежит на полу: «Повелитель мух». Это единственная книга, которая осталась у меня, она уже изрядно потрепалась и выглядит, как будто ей лет сто. Странно ощущать, что в мире осталась только одна книга. Благодаря этому я понимаю, что многое принимала как должное, и тоскую по тем временам, когда были библиотеки.

Сегодня я слишком возбуждена, чтобы читать. Мои мысли скачут с одного на другое, в предвкушении завтрашнего дня, новой жизни там, высоко в горах. Я стараюсь держать в голове все, что завтра потребуется перенести, и думаю, как это сделать. Это все основное – инструменты, спички, то, что осталось от свечей, одеяла и матрасы. У нас обеих почти нет одежды и, если не считать книг, никакого имущества. Дом был почти пустой, когда мы приехали, и тут нечего взять на память. Я бы перенесла диван и кресло, но для этого мне понадобится помощь Бри, так что нужно будет подождать, пока она совсем не поправится. Нам нужно будет переехать в несколько этапов, сначала взяв самое необходимое и оставив мебель на потом. Это ничего, ведь там нам будет надежней. Это самое главное.

Я начинаю размышлять о том, как сделать домик еще безопасней. Определенно нужно будет подумать о том, как сделать ставни на окна, чтобы закрывать их, когда потребуется. Я смотрю вокруг, обследуя дом на предмет чего-нибудь полезного для этой цели. Для ставен нужны петли, и я замечаю петли на двери в гостиную. Может быть получится их снять. А по такому случаю, возможно, получится использовать и деревянную дверь, если распилить ее на кусочки.

Чем больше я смотрю вокруг, тем больше находится вещей, которые можно использовать. Я вспоминаю, что в гараже остался ящик с инструментами с пилой, молотком, отверткой и даже коробкой гвоздей. Это одна из самых ценных вещей, что у нас имеются, и я делаю в памяти зарубку о том, что его нужно взять в первую очередь.

Затем, конечно, мотоцикл. Это главная мучащая меня проблема: как его перевезти и куда. Я не могу даже думать о том, чтобы оставить его, хотя бы на время. Поэтому в первую же очередь мне нужно перевезти его. Заводить его было бы слишком рисковано, да и горы слишком крутые, чтобы можно было въехать. Поэтому мне придется катить его наверх, прямо в гору. Я уже предвижу, насколько утомительно это будет, особенно по снегу. Но другого пути нет. Если бы Бри не была больна, она бы помогла мне, но в ее нынешнем состоянии она не может ничего нести – я даже думаю, что это мне придется ее нести. Я понимаю, что у нас нет другого выбора, как остаться до завтрашнего вечера, чтобы переехать под покровом темноты. Может быть, я становлюсь параноиком – шансы, что кто-нибудь нас увидит, ничтожно малы, но все же лучше быть осторожными. Особенно потому, что я знаю, что здесь есть и другие выжившие. Я в этом уверена.

Я помню первый день, когда мы приехали. Мы обе были напуганы, одиноки и вымотаны. В ту первую ночь мы легли спать голодными и я гадала, как нам вообще удастся выжить. Было ли ошибкой уехать из Манхэттэна, бросив маму, бросив, все, что мы знали?

Потом пришло наше первое утро. Я проснулась, открыла дверь и была поражена, увидев там тушу мертвого оленя. Сначала я испугалась. Я думала, это угроза, предупреждение, что кто-то говорит нам уезжать, что нам здесь не рады. Но поборов первоначальный ужас, я поняла, что это наоборот подарок. Наверное, кто-то, другой выживший, наблюдал за нами. Он увидел в каком мы отчаянии и проявил небывалую щедрость, решив отдать нам свою добычу, нашу первую еду, которой ему хватило бы на несколько недель. Я даже не могу представить, насколько дорого это ему обошлось.

Я помню, как изучала окрестности, оглядывая все вокруг, вверх и вниз горы, вглядываясь в кроны деревьев, ожидая, что кто-то высунется и помашет нам. Но никто не показывался. Все, что я видела, были деревья, – вопреки моим ожиданиям не было даже животных, одна тишина. Но я знала, я просто знала, что за нами наблюдают. Я знала, что где-то здесь есть еще люди – выжившие, как и мы.

С того самого времени я немного горжусь тем, что являюсь частью негласной общины обособленных выживших, которые живут где-то в горах, держась особняком, и никогда не общаются друг с другом, опасаясь быть увиденными охотниками. Я предполагаю, что именно благодаря этому они сумели выжить так долго – они ничего не оставляли на волю случая. Поначалу я этого не понимала. Но сейчас я ценю это. И с этих пор, даже никого не видя, я никогда не чувствовала себя одинокой.

Но это сделало меня и более бдительной; если те выжившие до сих пор живы, они скорее всего умирают от голода и полностью отчаялись, как и мы. Особенно в зимние месяцы. Кто знает, возможно, из-за голода или потребности защищать свои семьи они приблизились к границе отчаяния, возможно, их щедрость сменилась инстинктом выживания. Я знаю, ведь мысли о голодающих Бри, Саше и самой себе иногда вызывают во мне очень безрассудные мысли. Поэтому я не стану представлять дело случаю. Мы поедем ночью.

В любом случае, так будет лучше. Мне нужно будет забраться туда утром в одиночестве, еще раз все изучить, чтобы еще раз удостовериться, что ни внутри, ни снаружи никого нет. Мне также надо будет вернуться на то место, где я видела оленя и дождаться его. Я знаю, что это займет много времени, но если мне удастся найти его и убить, мы сможем питаться им неделями. Большая часть того первого оленя, которого нам подарили несколько лет назад, испортилась, поскольку я не знала, как правильно освежевать его, как разделать и как хранить. Я сделала все как попало и все, что мне удалось получить с него, был только один ужин, перед тем, как все мясо не сгнило. Это была чудовищная трата еды и я полна решимости не допустить этого снова. В этот раз, к тому же благодаря снегу, я найду способ сохранить его.

Я лезу в карман и достаю нож, который мне подарил папа перед тем как уйти; я тру потрепанную ручку, на которой выгравированы его инициалы, украшенную логотипом морской пехоты, как и каждую ночь, с тех пор, как мы сюда приехали. Я говорю себе, что он все еще живой. Даже после стольких лет, даже зная, что шансы увидеть его близки к нулю, я все еще не могу смириться с этой мыслью.

Каждую ночь я хочу, чтобы папа не уходил, чтобы он не вызывался волонтером на войну. Начать с того, что это была глупая война. Я никогда не могла понять, как все это началось, и до сих пор не понимаю. Папа объяснял мне несколько раз, но я все равно ничего не поняла. Может быть, в силу возраста. Может быть, я еще недостаточно выросла, чтобы понять, какие бессмысленные вещи взрослые делают по отношению друг к другу.

Папа объяснял это как вторую гражданскую войну в Америке – на этот раз не между Севером и Югом, а между политическими партиями. Между Демократами и Республиканцами. Он говорил, что эта война назревала давно. Последние сто лет Америка постепенно становилась страной двух народов: крайние правые и крайние левые. С течением времени эти позиции настолько укрепились, что Америка стала государством с противоположными идеалогиями.

Папа говорил, что левые, Демократы, хотели, чтобы страной управляло расширенное правительство, которое бы подняло налоги до 70 % и принимало бы участие в каждом аспекте жизни человека. Правые же, Республиканцы, продолжали стремиться к учреждению компактного правительства, которое бы упразднило налоги и оставило человека в покое, предоставив ему самому о себе заботиться. Он сказал, что со временем эти две совершенно разные идеологии вместо того, чтобы прийти к компромиссу, продолжали расходиться в разные стороны, становясь все более радикальными – пока наконец не наступил тот момент, когда точек соприкосновения не осталось вообще.

По его словам, ухудшило ситуацию то, что Америка становилась слишком многолюдной и политикам было все труднее захватить внимание народа. Тогда они поняли, что лишь придерживаясь резко противоположных позиций, можно занять эфирное время, которое им было нужно для удовлетворения личных амбиций.

В результате этого самые выдающиеся люди обеих партий стали наиболее радикальными, стараясь переплюнуть соперника, и занимали позиции, в которые и сами не очень-то верили, но не сделать этого они уже не могли. Естественно, на дебатах партии могли только сталкиваться – что они и делали, каждый раз все жестче и жестче. Сначала борьба шла между личностями и носила устный характер. Но затем она переросла словесную войну. И однажды зашла за точку невозврата.

Переломный момент наступил лет десять тому назад, когда один политический лидер стал угрожать другому и произнес роковое слово: «раскол». Если Демократы попытаются поднять налоги хоть на один цент, партия Республиканцев выйдет из союза и каждая деревня, каждый город, каждый штат окажутся разделенными надвое. Не территориально, но идеалогически.

Он не мог выбрать более подходящее время: в этот период в стране был экономический кризис и недовольных, сытых по горло отсутствием работы, было предостаточно, чтобы он смог завоевать популярность. Средства массовой информации были в восторге от его рейтингов и предоставляли ему все больше эфирного времени. Вскоре его популярность еще выросла. В конце концов никто уже не мог остановить его, и поскольку Демократы не хотели идти на компромисс, а импульс уже был дан, его идеи еще упрочились. Партия пообещала их народу собственный флаг и валюту.

Это был первый переломный момент. Если бы кто-нибудь вышел вперед тогда и остановил его, возможно, все бы остановилось. Но никто не вышел. И он пошел еще дальше.

Подстегнутый всеобщим одобрением, политик пообещал собственную полицию новому государству, собственные суды, солдат и армию. Это был второй переломный момент.

Если бы президент партии Демократов в то время был хорошим лидером, он мог бы все остановить. Но он только ухудшил ситуацию, принимая одно неверное решение за другим. Вместо того, чтобы попытаться умиротворить все, бороться с ключевыми проблемами, которые привели к недовольству, он решил, что единственный способ подавить «Восстание», как он это называл, был жесткий политический курс: он обвинил все руководство Республиканцев в подстрекательстве к мятежу. Он объявил военное положение и арестовал их всех в течение одной ночи.

Это привело к обострению ситуации и сплочению всей партии Демократов, а также дроблению войск. Люди оказались разделены в каждом доме, каждом городе, каждой казарме; постепенно на улицах нарастало напряжение, сосед стал ненавидеть соседа. Даже семьи оказались разделены.

Однажды ночью верные Республиканцам офицеры согласно секретным приказам осуществили переворот и освободили их из заключения. Здание правительства осадили. И там, на ступенях конгресса США, прозвучал первый, роковой, выстрел. Когда погиб первый солдат, обратного пути уже не было. Была пересечена последняя черта. Американец убил американца. Последовала перестрелка, в ходе которой погибли десятки офицеров. Республиканское правительство вывезли в секретное место. С того момента армия разделилась напополам. Правительство разделилось напополам. Города, деревни, округа и штаты разделились напополам. Это стало известно как Первая Волна.

В течение первых нескольких дней антикризисные менеджеры и правительственные фракции старались восстановить мир. Но попытки их были тщетны и предприняты были слишком поздно. Ничего не было способно предотвратить надвигавшуюся бурю. Дело взяла в руки фракция воинственно настроенных генералов, жаждующих славы, которые хотели быть первыми в войне, получить преиммущество в скорости и неожиданности. Они решили, что разгромить оппозицию немедленно станет лучшим способом покончить со всем этим.