История Похитителя Тел

Неожиданно мое внимание привлекли звуки, доносившиеся из проезжавшей внизу полицейской машины: разговор шел о моем убийце, о том, что луна и звезды расположены соответствующим образом и вскоре он нанесет новый удар. Наиболее вероятно, что, как и прежде, это произойдет на одной из глухих улочек Саут-Бич. Но кто он? Как его остановить?

Семь часов. Ровно столько показывали крошечные зеленые цифры на моих электронных часах, хотя я и без них, естественно, это знал. Я закрыл глаза, чуть-чуть склонил голову набок, собираясь с силами, чтобы в полной мере воспользоваться той способностью, которую ненавидел больше всего. Сначала обострился слух, как будто я нажал на современный выключатель. Тихое мурлыканье окружающего мира превратилось в адский хор – резкий смех, жалобы, лживые речи и крики боли, разрозненные мольбы. Я заткнул уши, как будто от этого мог быть хоть какой-нибудь толк, но в конце концов мне удалось заглушить все звуки.

Мало-помалу передо мной появились неясные, перекрывающие друг друга образы их мыслей – словно миллион птиц, трепеща крыльями, взлетел в поднебесье. «Подайте-ка сюда моего убийцу! Что он видит?»

Вот наконец и он – в маленькой грязной комнатушке, совсем не похожей на мою, хотя она всего-то в двух кварталах отсюда. Только встает с постели. Дешевая мятая одежда, пот на небритом лице, толстая рука нервно тянется в карман рубашки за сигаретами, но он тут же забывает о них и роняет. Грузное сложение, бесформенные черты лица и взгляд, выражающий смутное беспокойство или туманное раскаяние.

Ему не пришло в голову приодеться для этого вечера, для трапезы, которой он так жаждал. Его пробуждающийся ум изнемогал под тяжестью уродливых пульсирующих снов. Он встряхнулся, на покатый лоб упали нечесаные жирные волосы, глаза его походили на осколки черного стекла.

Застыв в своей тихой темной комнате, я следовал за ним по пятам: спустился через черный ход, вышел на залитую ослепительным светом Коллинз-авеню, миновал пыльные витрины и покосившиеся рекламные щиты и двинулся навстречу непременно ждущей впереди, но еще не избранной им вожделенной жертве.

Кто же эта счастливица, слепо бредущая в немногочисленной унылой вечерней толпе по тем же мрачным улицам, неуклонно приближаясь к своему кошмару? Может быть, она несет пакет молока и кочан салата в коричневом бумажном пакете? Ускорит ли она шаг, завидев головорезов на углу? Тоскует ли она по старому прибрежному району, где, возможно, жила когда-то вполне обеспеченно, до тех пор пока архитекторы и декораторы не выставили ее в гостиницу с потрескавшимися и облупившимися стенами?

И что придет в голову этому гнусному ангелу смерти, когда он заметит ее в людском потоке? Напомнит ли она ему о мифической сварливой бабе из детства, которая выбивала из него остатки сознания, пока он не поднимался к пантеону подсознательного? Или мы требуем от него слишком многого?

Я хочу сказать, что бывают такого рода убийцы, которые не проводят никакой параллели между символом и реальностью, а через несколько дней и вообще напрочь забывают о содеянном. Очевидно в данном случае лишь одно: их жертвы не заслужили такой участи, а они, убийцы, заслужили встречу со мной.

Ничего, прежде чем он получит возможность прикончить ее, я вырву его злобное сердце, и тогда он отдаст мне все, что имеет, включая себя самого.

Я медленно спустился по ступенькам и прошел по элегантному, сверкающему, отделанному в стиле ар-деко холлу, шикарному, как в рекламе. Как же приятно двигаться по-смертному, открывать двери, выходить на свежий воздух. Смешавшись с прогуливающимися по тротуару людьми, я направился на север, с вполне естественным любопытством скользя взглядом по перестроенным или заново отделанным отелям и маленьким кафе.

Возле перекрестка толпа сгустилась. Перед фешенебельным рестораном на открытом воздухе стояли гигантские телекамеры, объективы которых были направлены на небольшой участок тротуара, ярко, до рези в глазах, освещенный громадными белыми прожекторами. Проезжая часть была перекрыта грузовиками, машины замедляли ход и останавливались. Собравшуюся толпу зевак от мала до велика происходящее не слишком-то интересовало – теле- и кинокамеры на Саут-Бич давно стали привычным зрелищем.

Опасаясь излишнего сияния кожи, способного привлечь ко мне ненужное внимание, я старательно обходил любые источники света. Ах, если бы я был одним из этих загорелых людей, пахнущих дорогими пляжными маслами и лишь слегка прикрывающих тело полупрозрачными хлопчатобумажными лоскутками! Повернув за угол, я снова осмотрелся в поисках добычи. Он спешил, галлюцинации до такой степени помрачали его сознание, что он с трудом мог контролировать свою шаркающую, неуверенную поступь.

Времени не оставалось.

Чуть увеличив скорость, я взлетел на невысокие крыши. Ветер стал сильнее и свежее. Рокот возбужденных голосов, нудные привычные песни по радио да и шум самого ветра здесь не резали слух.

В тишине мне удалось поймать его отражение в равнодушно взиравших на него глазах встречных; в тишине я вновь увидел его фантазии об иссохших руках и ногах, о впалых щеках и обвислых грудях. Тонкая мембрана между фантазией и реальностью уже начала рваться.

Я спрыгнул на Коллинз-авеню так быстро, что, казалось, материализовался из воздуха. Но никто на меня не смотрел. Слона обычно никто не замечает.

Через несколько минут я шел легкой походкой всего в нескольких шагах позади него – угрожающего вида молодой человек, не задумываясь врезающийся в стоящие на его пути компании крутых ребят. Преследуя добычу, я вошел в стеклянные двери огромной аптеки, где царил ледяной холод. Вот уж зрелище так зрелище – пещера с низким потолком, битком набитая всевозможными фасованными и законсервированными продуктами, предметами туалета и средствами для ухода за волосами, девяноста процентов которых не было и в помине в ту эпоху, когда я появился на свет.

Я имею в виду гигиенические салфетки, глазные капли, пластмассовые заколки для волос, фломастеры, а также кремы и мази для всех мыслимых частей человеческого тела, жидкости для мытья посуды всех цветов радуги, составы для окраски волос доселе неведомых и пока что не имеющих названия оттенков. Представьте только, как Людовик XI с шумом открывает хрустящий пластиковый пакет с подобными чудесами внутри? Что бы он подумал о пластиковых кофейных чашках, о шоколадном печенье в целлофановой упаковке или о ручках, в которых не кончаются чернила?

Да, я и сам еще не до конца привык к этим вещам, хотя вот уже два века своими глазами наблюдаю за ходом промышленной революции. В таких аптеках я могу стоять часами. Иногда на меня словно столбняк находит в самом центре «Уолмарт».

Но на этот раз нельзя выпускать добычу из вида. Придется забыть на время о «Тайм» и «Вог», о карманных компьютерных переводчиках и наручных часах, которые показывают время даже тогда, когда их владелец плавает в морской воде.

Зачем же он пришел в такое место? Обремененные детишками молодые кубинские семьи не в его стиле. Но он бесцельно бродил по узким проходам, покрасневшими глазами осматривая заставленные полки и не обращая ровным счетом никакого внимания ни на множество темных лиц вокруг, ни на быструю испанскую речь; да и его, кроме меня, никто не замечал.

Господи боже, какой же он гнусный – во власти своей мании он утратил всякую благопристойность, лицо избороздили глубокие складки, шея покрыта слоем грязи. Он мне понравится? Черт, это же бурдюк с кровью. Зачем искушать судьбу? Ведь суть в том, что я не могу больше убивать маленьких детей. Или лакомиться шлюхами с пристани, убеждая себя, что поступаю справедливо, коль скоро они в свою очередь отравили не одного лодочника. Я же умираю от угрызений совести! А когда ты бессмертен, этот постыдный процесс может затянуться надолго. Нет, вы только посмотрите на него: грязный, вонючий, бестолковый убийца! Заключенные в тюрьме и то вкуснее.

И когда я еще раз проник в его мысли – как будто дыню разрезал, – до меня дошло: он сам не знает, кто он такой! Он никогда не читал о себе в газетах! Он действительно не в состоянии последовательно восстановить в памяти все события своей жизни и не сможет признаться в совершенных убийствах, потому что о них не помнит; он даже не знает, что сегодня вечером совершит убийство! Он не знает того, что знаю я!

О горе мне, горе, я вытянул самую паршивую карту, сомнений быть не может. Господи боже! О чем я думал, выслеживая именно его, когда подзвездный мир полон куда более злобных и коварных тварей! Мне хотелось плакать.

Но в этот момент сработал возбуждающий фактор. Он увидел свою старушку, заметил ее голые морщинистые руки, сгорбленную спину, худые трясущиеся бедра в светлых шортах. Она бесцельно бродила по залитому флуоресцентным светом залу, наслаждаясь стоящим вокруг гулом, – лицо полускрыто зеленым пластмассовым козырьком, волосы скручены и закреплены черными шпильками на крохотном затылке.

В небольшой корзинке она несла пинту апельсинового сока в пластиковой бутылке и пару тапочек, таких мягких, что их свернули в аккуратный маленький рулончик. Теперь же она с заметной радостью взяла с полки и добавила к ним книжку в бумажной обложке; она ее уже читала, однако сейчас любовно поглаживала, мечтая о том, как будет ее перечитывать, – ведь это словно навестить старых знакомых. «Дерево растет в Бруклине». Да, мне она тоже понравилась.

Впав в транс, он следовал за ней по пятам, так близко, что женщина почувствовала его дыхание на своей шее. Пустыми, остекленевшими глазами следил он, как та дюйм за дюймом приближается к кассе, извлекая из-за обвисшего воротничка блузки несколько грязных долларовых банкнот.

Они вышли на улицу – он плелся равнодушно и целенаправленно, словно кобель, преследующий пустующую сучку, а она двигалась медленно, резко и неуклюже меняя направление, чтобы не сталкиваться с группами шумных и наглых подростков; серый пакет с вырезанными в пластике ручками уныло болтался в ее руке. Она что, разговаривает сама с собой? Похоже на то. Я не стал вникать в мысли старушки, постепенно ускорявшей шаг. Я изучал преследующего ее зверя, который был абсолютно не в состоянии видеть и воспринимать ее как единое целое.

Он трусил за ней, а в его мозгу мелькали болезненные, слабые образы. Он жаждал накрыть собой старую плоть, жаждал закрыть ладонью старческий рот.

Когда она добралась до небольшого многоквартирного дома, стоящего на отшибе в окружении чахлых карликовых пальм и выстроенного, похоже, из рассыпающегося известняка, такого же, как и все прочие здания в этой убогой части города, он внезапно покачнулся и остановился, безмолвно следя за тем, как она идет по узкому, вымощенному плиткой дворику и поднимается по грязно-зеленым цементным ступенькам. Он запомнил номер квартиры, когда она открывала дверь, затем, тяжело ступая, дошел до этого места и, привалившись к стене, начал во всех подробностях рисовать в воображении, как будет убивать ее в безликой пустой спальне, представлявшей собой не более чем смешение пятен света и тени.

Нет, вы посмотрите только, как он стоит там, у стены, свесив набок голову! Такое впечатление, будто его зарезали. Да разве может он хоть кого-нибудь заинтересовать? Почему бы мне не убить его прямо сейчас?

Но секунды уходили, а ночь теряла свое сумеречное свечение. Звезды засияли ярче. Свежий ветерок налетал порывами.

Мы ждали.

Ее глазами я увидел гостиную, как будто действительно мог проникать взглядом сквозь стены: чистенькая, но забитая потрепанной старой мебелью из уродливой фанеры, с закругленными углами; судя по всему, мебель ее мало интересовала. Однако все было отполировано ее любимым ароматизированным маслом. Сквозь дакроновые занавески молочного оттенка, унылые, как и вид за окном, просачивался неоновый свет. Но маленькие, продуманно расставленные лампы обеспечивали уютное освещение. Вот это было для нее важно.

Она спокойно расположилась в кленовом кресле-качалке с чудовищной обивкой из шотландки – крошечная, но исполненная достоинства фигурка – и открыла роман в бумажной обложке. Какое счастье – вновь встретиться с Фрэнси Нолан! Хлопчатобумажный халат в цветочек, который она достала из стенного шкафа, едва прикрывал худые колени, на уродливой формы ступни она надела синие тапочки, похожие на носки, а длинные седые волосы заплела в толстую изящную косу.

Перед ней на маленьком черно-белом телеэкране беззвучно спорили теперь уже покойные кинозвезды. Джоан Фонтейн опасалась, что Кэри Грант хочет ее убить. И, судя по выражению его лица, ее опасения вполне оправданны. Как можно доверять Кэри Гранту, недоумевал я, человеку, который выглядит словно деревяшка?

Она могла обойтись и без звука – по ее подсчетам, она смотрела этот фильм уже раз тринадцать. Роман же, лежавший у нее на коленях, читала только дважды, так что очередное чтение еще не выученных наизусть абзацев доставит ей особенное удовольствие.

Наблюдая из глубины тенистого сада, я сумел определить основные качества ее личности, не склонной драматизировать происходящее и не подверженной влиянию встречающихся на каждом шагу проявлений дурного вкуса. Ее немногочисленные сокровища уместились бы в любом шкафу. Книга и светящийся экран значили для нее намного больше, чем все остальные вещи, и она прекрасно сознавала их духовную природу. Даже цвет ее практичной и безликой одежды она не считала заслуживающим внимания.

Мой убийца-скиталец пребывал в состоянии, близком к параличу, в его мозгу роились обрывки не поддающихся интерпретации образов.

Я скользнул за оштукатуренное здание и обнаружил лестницу, ведущую в кухню. По моей команде замок легко открылся. Дверь распахнулась, словно я толкнул ее, хотя я и пальцем не пошевелил.

Я беззвучно проскользнул в помещение с покрытым линолеумом полом. Запах газа, исходивший от маленькой белой плиты, вызывал у меня тошноту. Равно как и запах мыла, лежащего на липком керамическом блюдце. Но сама обстановка была мне по душе. Красивый, дорогой ее сердцу китайский фарфоровый сервиз, синий с белым, так аккуратно расставленный, с тарелками на переднем плане. Обращали на себя внимание загнутые уголки страниц в поваренной книге. А на столе – ни пятнышка, сияет ярко-желтая клеенка, в круглой чаше с прозрачной водой растет восковой плющ; вода отбрасывает на низкий потолок дрожащее пятно света.

Я неподвижно стоял в кухне, придерживая пальцами дверь, чтобы она не открылась, и думал только о том, что она читает сейчас свой любимый роман Бетти Смит, время от времени поглядывает на мерцающий экран и совершенно не боится смерти. Она не обладала внутренней антенной, которая позволила бы ей почувствовать присутствие совсем рядом на улице безумного призрака или монстра, словно дух проникшего в ее кухню.

Убийца так глубоко погрузился в созерцание своих видений, что не видел прохожих. Он не заметил ни патрулирующую полицейскую машину, ни подозрительные и угрожающие взгляды облаченных в униформу смертных, которые знали о нем всё, включая и то, что он совершит нападение сегодня ночью; не знали только, кто он такой.

По небритому подбородку потекла тонкая струйка слюны. Ни его дневная жизнь, ни страх разоблачения не были для него реальностью – реальностью оставались лишь видения и вызванная ими неуемная дрожь, сотрясавшая всё его грузное, нескладное тело. Правая рука внезапно дернулась. Левый уголок рта приоткрылся.

Я ненавидел этого мужика! Я не хотел пить его кровь. Он был убийцей низкого пошиба. Чьей крови я жаждал, так это ее.

Она одиноко сидела в тишине, сосредоточенно читая хорошо знакомые абзацы, и казалась такой маленькой, задумчивой и такой довольной. Назад, назад, к тем дням, когда она – элегантно одетая молодая секретарша в красной шерстяной юбке и белой блузке с оборками и жемчужными пуговками на манжетах – впервые читала эту книгу, сидя в окружении множества людей у пузырящегося фонтана на Лексингтон-авеню в Нью-Йорке. Она работала в каменном высотном бизнес-центре – поистине великолепном здании с узорчатыми латунными дверцами лифтов и выложенными темно-желтой мраморной плиткой полами в холлах.

Я хотел прижаться губами к ее воспоминаниям – о стуке высоких каблучков по мраморному полу, о ее гладких икрах, затянутых в шелковые чулки, которые она всегда надевала с величайшей аккуратностью, чтобы длинными накрашенными ногтями не зацепить петли. Передо мной на секунду мелькнули ее рыжие волосы. Я увидел ее экстравагантную, на самом деле, наверное, чудовищную, но тем не менее очаровательную желтую шляпку с полями.

Такую кровь стоит выпить. А я был голоден, подобное чувство голода я редко испытывал в последние десятилетия. Выдержать внеочередной «Великий пост» оказалось сложнее, чем я думал. О господи, как же мне хотелось ее убить!

Внизу, на улице, убийца издал слабый булькающий звук, прорвавшийся сквозь бурлящий поток остальных звуков к моим чувствительным ушам вампира.

Наконец чудовище отделилось от стены, наклонилось, как будто собиралось продвигаться ползком, потом неторопливо побрело к нам – во дворик и наверх по ступенькам.

Позволить ему напугать ее? Какой смысл? Ведь я уже держу его на прицеле. Тем не менее я дал ему возможность вставить маленькую металлическую отмычку в круглую замочную скважину и взломать замок. Цепочка вылетела из прогнившего дерева.

Он шагнул в комнату и уставился на нее без всякого выражения. Она в ужасе вжалась в кресло, книга соскользнула с коленей.

И тут в проеме кухонной двери он увидел меня – слившуюся с полумраком тень молодого человека в сером бархатном костюме и темных очках, сдвинутых на лоб. Я смотрел на него тем же лишенным выражения взглядом. Успел ли он разглядеть мои сияющие глаза, похожую на отполированную слоновую кость кожу, безмолвный взрыв белого света от моих волос? Или же он увидел во мне всего лишь препятствие на пути к его зловещей цели и вся красота пропала зря?

Через секунду он кинулся наутек. Он помчался вниз, старушка закричала и бросилась захлопывать деревянную дверь.

Я летел за ним, не касаясь земной тверди, и позволил ему на секунду заметить себя под уличным фонарем, когда он заворачивал за угол. Мы промчались еще полквартала, и тогда я по воздуху направился к нему; если бы смертные дали себе труд присмотреться, то увидели бы лишь неясное пятно. Я застыл перед ним, он взвыл и бросился бежать.

В такую игру мы играли на протяжении нескольких кварталов. Он бежал, останавливался – и видел меня за своей спиной. Его прошиб пот, и вскоре тонкая синтетическая ткань рубашки пропиталась им насквозь и прилипла к гладкой, безволосой груди.

Наконец он добежал до своей паршивой ночлежки и помчался вверх по лестнице. Когда он открыл дверь своей комнатушки на верхнем этаже, я уже был там. Он и вскрикнуть не успел, как оказался в моих объятиях. В ноздри мне ударила вонь грязных волос, смешанная со слабым химическим запахом синтетических нитей его рубашки. Но теперь это не имело значения. Он оказался сильным и теплым – какой сочный каплун! – грудь его вздымалась, запах крови заполнял мой мозг. Я ощущал ее биение в желудочках, клапанах и в болезненно сокращающихся сосудах. Я слизнул ее с мягкой красной плоти возле глаз.

Его сердце отчаянно билось, словно готовое вот-вот разорваться, – я старался быть осторожным, чтобы не раздавить свою добычу. Я сомкнул зубы на влажной коже шеи…

«Мм. Мой брат, мой бедный одурманенный брат. Густая кровь, хорошая…»

Пока он обмякал в моих объятиях, забил фонтан образов… Его жизнь была поистине сточной канавой: старушки и старики, их трупы, плывущие по течению, бессмысленно натыкающиеся один на другой… Никакого удовольствия. Слишком все просто. Ни коварства, ни злобы – ничего. Примитивный, как ящерица, глотающая муху за мухой. Господи боже, это все равно что вернуться в то время, когда землей правили рептилии и целый миллион лет лишь их желтые глаза видели падающий дождь и восходящее солнце.

Не важно. Я отпустил его, и он беззвучно выскользнул из моих рук. Я наполнил свои вены кровью млекопитающего. Не так уж и плохо. Я закрыл глаза в ожидании, пока эта раскаленная спираль не проникнет в мои кишки, или что там находится внутри этого жесткого могущественного белого тела. Как в тумане я увидел, что он ползет по полу на коленях – на редкость неуклюже. Как просто – подобрать его из кучи мятых рваных газет, где на пыльный коврик льется холодный кофе из опрокинутой чашки.

Я резко дернул его за воротник. Большие пустые глаза закатились. Он вслепую пнул меня ногой, скользнув ботинком по коже, – бандит, убийца старых и немощных. Схватив его за волосы, я снова приник к нему голодным ртом и почувствовал, как он каменеет, словно мои клыки смочены ядом.

Кровь снова ударила мне в голову. Я ощущал, как она наполняет энергией крошечные сосуды лица, пульсирует даже в кончиках пальцев и колючим теплым потоком разливается по позвоночнику. Глоток за глотком. Какое сочное и грузное создание! Я снова выпустил его из рук и, когда он, чуть не падая, пополз прочь, последовал за ним, протащил его по всему полу, развернул к себе лицом, потом отшвырнул прочь и позволил еще немного побороться за свою жизнь.

Теперь он пытался заговорить, издавая какие-то звуки, весьма отдаленно напоминавшие человеческий язык. Ничего не видя перед собой, он бросился на меня. И впервые в его облике появилось нечто похожее на трагическое достоинство, в слепых глазах мелькнуло неясное выражение гнева. Казалось, меня окутали старые легенды, воспоминания о гипсовых статуях и безымянных святых. Он вцепился мне в подошву. Я поднял его и нанес новую рану, на этот раз она оказалась слишком большой. Все было кончено.

Наступившая смерть словно нанесла мне удар в живот. На мгновение я почувствовал тошноту, но потом остались только тепло, сытость и ослепительное сияние живой крови вместе с потрясшей все мое тело предсмертной дрожью жертвы.

Я упал в его грязную постель. Сколько я там пролежал, созерцая низкий потолок, не знаю.

Когда кислые, затхлые запахи комнаты и зловоние его тела стали нестерпимыми, я поднялся и поплелся прочь, двигаясь так же неуклюже, как и он. С ненавистью и злостью я молча отдался смертным движениям, ибо не желал больше быть невесомым крылатым ночным скитальцем. Я хотел быть человеком, испытывать человеческие чувства; его кровь наполнила каждую клеточку моего тела, но мне этого было недостаточно. Совершенно недостаточно!

Куда подевались все обещания? Полузасохшие чахлые карликовые пальмы стучали об оштукатуренные стены.

– О, ты вернулся, – сказала она мне.

Низкий сильный голос, без всякой дрожи. Она стояла перед уродливым плетеным креслом-качалкой с ободранными кленовыми ручками, сжимая в руке дешевый роман, и внимательно смотрела на меня сквозь очки в серебряной оправе. Маленький бесформенный рот, приоткрывающий желтые зубы, отвратительный контраст с темной личностью, проявившейся в голосе, которому неведома слабость.

Что, во имя Бога, думала она, улыбаясь мне? Почему она не молилась?

– Я знала, что ты придешь, – сказала она. Она сняла очки, и я увидел остекленевшие глаза. Что им предстает? Какие видения от меня исходят? Я, способный безупречно контролировать каждую мелочь, был так обескуражен, что чуть не заплакал. – Да, я знала.

– Правда? И откуда ты знала? – прошептал я, приближаясь к ней, наслаждаясь интимной теснотой заурядной комнатушки.

Я протянул свои чудовищные, слишком белые для человека пальцы, достаточно сильные, чтобы оторвать ей голову, и нащупал ее тонкое горло. Запах «Шантильи» – или какой-то другой аптечный запах.

– Да, – негромко, но уверенно повторила она. – Я всегда знала.

– Так поцелуй меня. Люби меня.

Какая она теплая, какие у нее крошечные плечи, как она великолепна в своем увядании – слегка пожелтевший, но еще полный аромата цветок: под утратившей свежесть жизни кожей танцуют бледно-голубые вены, веки плотно прилегают к закрытым глазам, кожа туго обтягивает кости черепа.

– Забери меня на Небеса, – попросила она. Казалось, что голос ее исходит из самого сердца.

– Не могу. Ах, если бы это было в моих силах! – мурлыкал я ей на ухо.

Я обнял ее и уткнулся лицом в мягкое гнездышко седых волос. Прикосновение к лицу ее сухих, как осенние листья, пальцев заставило меня вздрогнуть всем телом. Она тоже дрожала. Нежное, изможденное маленькое существо с бесплотным, словно хрупкий огонек, телом, существо, обладающее теперь лишь разумом и волей!

«Одну каплю, Лестат, не больше!»

Но было уже слишком поздно, я понял это, когда мне на язык брызнул первый фонтанчик крови. Я опустошал ее досуха. Конечно, ее встревожили мои стоны, но потом она уже ничего не слышала… Как только это начинается, они перестают слышать окружающие звуки.

«Прости меня».

«О, дорогой!»

Мы вместе опускались на ковер, любовники на шершавом лоскутке с поблекшими цветами. Я видел упавшую книгу и рисунок на обложке, но все казалось ненастоящим. Я осторожно обнял ее, чтобы не сломать. Но пустой скорлупой в данном случае был я, не она. Смерть наступала быстро, словно она сама шла мне навстречу по широкому коридору в каком-то совершенно определенном и чрезвычайно важном месте. Ну конечно, желтая мраморная плитка… Нью-Йорк, слышен даже доносящийся снизу автомобильный шум и тихий удар хлопающей в другом конце холла двери.