Дин Рид: трагедия красного ковбоя

Как и во многих других городах, куда его до этого заносила гастрольная судьба, Дин не избежал искушения посетить главный музей республики – Государственный музей изобразительных искусств. И там впервые для себя услышал о судьбе художника Нико Пиросмани. До этого он ничего о нем не знал, даже не видел ни одну из его картин, но с удовольствием откликнулся на предложение экскурсовода послушать рассказ о полной драматизма судьбе этого живописца. Дин обожал такого рода истории – знакомясь с ними, он всегда проецировал их на свою собственную судьбу, размышляя о том, что ее перипетии когда-нибудь тоже будут интересовать потомков. Что касается истории о Пиросмани, то там было что послушать.

Бедный крестьянский мальчик из кахетинского села приехал в город на заработки, даже не подозревая, какая судьба его здесь ждет. Почувствовав тягу к рисованию, он решил заняться малярным ремеслом. И вот днями Пиросмани бродил в поисках работы – писал вывески для духанов, лавочек и мастерских. Потом, увлекшись живописью, начал писать картины – пейзажи ночного Тифлиса, фигуры животных. Продавал эти произведения за гроши, на которые и жил. Умер он в абсолютной нищете, под лестницей какого-то дома, забытый всеми. До сих пор никто точно не знает, где его могила. Но вот минули десятилетия, и картины, которые Пиросмани рисовал за краюху хлеба или миску похлебки, стали стоить миллионы долларов и висят на стенах музея в Тбилиси и многих других городов мира.

– Парадоксальная судьба! – шепнул Дин на ухо Патрисии, когда экскурсовод закончил свой рассказ о судьбе великого художника.

На что Патрисия откликнулась весьма неожиданно:

– Когда-нибудь и про тебя будут рассказывать подобные истории.

Не меньшее впечатление произвела на Дина и экскурсия по самому Тбилиси, особенно путешествие по канатной дороге к горе Мтацминда, откуда с 400-метровой высоты перед ним открылся восхитительный вид на город и его окрестности. Он увидел поразивший его воображение пейзаж, когда сразу два города, старый и новый, как бы слились воедино. Старый город представляли маленькие домики, словно ласточкины гнезда облепившие окрестные скалы, а новый – бетонные и кирпичные дома, светлые улицы и широкие проспекты.

В те самые дни в Грузии в самом разгаре был сбор винограда – так называемый праздник труда ртвели. И Купцов предложил Дину съездить за город, чтобы воочию увидеть этот праздник. Дин с удовольствием согласился, а вот Патрисия ехать отказалась, так как из-за беременности долгие прогулки были ей противопоказаны. Поэтому Дин и Купцов отправились за город одни, а Патрисия осталась в гостинице.

В деревне Дин и Купцов провели почти весь день. Они побывали на винограднике и даже поучаствовали в сборе винограда, складывая его в специальные корзины – «годори». А вечером жители деревни накрыли под виноградником большой стол, и первый же тост седовласый тамада провозгласил за заморского гостя. Потом началось застолье – шумное и веселое. Тост следовал за тостом, а в промежутках между ними собравшиеся дружно пели грузинские песни и танцевали. Дин был в полном восторге. Нечто подобное он видел в Латинской Америке – такой же разгул веселья, песен, зажигательных танцев.

Когда веселье было в самом разгаре, Юрий внезапно предложил Дину развеяться. Они тихонько поднялись со своих мест и спустились к реке. Стояла тихая безветренная ночь, а огромное небо было усыпано звездами.

– Я уже два года живу и работаю в Грузии и не перестаю восхищаться здешними людьми, – первым нарушил тишину Юрий, когда они уселись на берегу. – Вообще кавказцы – чрезвычайно гостеприимные люди.

– Разве только кавказцы? – удивился Дин. – Я несколько лет жил в Латинской Америке и могу засвидетельствовать, что тамошние жители не менее радушные хозяева. Особенно это касается деревенских жителей. Горожане в этом отношении более закрытые и холодные люди.

– А как тебе понравилась Москва? – поинтересовался Купцов. – Только честно.

– Честно? – переспросил Дин и рассмеялся. – К сожалению, я видел только центр города, поэтому объективно судить не могу. Но Красная площадь и Кремль меня потрясли: ничего подобного я нигде не видел. Однако я взял себе за правило: везде, куда меня забрасывает гастрольная судьба, я прежде всего смотрю не на дома, которые меня окружают, а на людей. Вот главная достопримечательность любого места на земле. Я почти месяц нахожусь в вашей стране и могу честно заявить: люди у вас живут прекрасные. И очень жаль, что мои соплеменники в Америке почти ничего о вас не знают.

– Так расскажи им о нас.

– Я всегда это делаю при любой возможности, – честно признался Дин. – Правда, с каждым разом таких возможностей у меня становится все меньше.

– Да, я слышал, что у себя на родине ты давно персона нон-грата, – с явным сочувствием в голосе произнес Купцов. – Но, может быть, в скором времени все изменится в лучшую сторону, ведь Джонсон не вечен. Я слышал, что на недавних промежуточных выборах в Конгресс демократы потерпели поражение.

– Ты думаешь, что уход Джонсона что-то изменит? – улыбнулся Дин. – По мне все едино: что демократы, что республиканцы. Хотя последние все-таки могут покончить с войной во Вьетнаме.

– Покончить с ней они, конечно, могут, но им будут всячески мешать. Причем не только в Америке.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Дин.

– Я имею в виду, что политика – грязная штука, – после некоторой паузы ответил Купцов. – Или ты с этим не согласен?

Дин предпочел промолчать, чтобы не сбивать собеседника с его мысли. Поэтому спустя несколько секунд Купцов продолжил свой монолог.

– Наших руководителей терзают противоречивые чувства: с одной стороны, они сочувствуют вьетнамцам, а с другой – молятся на то, чтобы эта война шла и дальше, поскольку дает огромные козыри в идеологической войне.

– А как считаешь ты сам? – поинтересовался Дин.

– Я похож на наших руководителей, – практически без паузы ответил Купцов. После чего добавил: – Но это то немногое, что меня с ними объединяет.

– То есть? – удивился Дин.

– В остальном я думаю иначе, чем они. Например, они твердят о скорой победе коммунизма, а я в него не верю. Впрочем, в этом чувстве я не одинок: так считают миллионы моих соотечественников. Но наши руководители предпочитают этого не замечать, поскольку им так удобно: сами-то они давно живут при коммунизме. Они же находятся на полном государственном обеспечении и ни о чем не беспокоятся – чем не коммунизм? А все их слова о скором всеобщем равенстве всего лишь пустой звук. Они понимают, что это равенство невозможно, но продолжают о нем твердить, чтобы самим жить припеваючи.

– Ты так говоришь, будто сам к руководителям не относишься.

– Во-первых, я не самая большая «шишка», как называют у нас руководителей. Во-вторых, среди руководящих деятелей разные люди встречаются. Есть и такие, кто пошел во власть не ради того, чтобы присосаться к сладкой кормушке. Ты ведь не будешь спорить с тем, что такие люди есть.

– Не буду, поскольку я таких людей встречал. – Поймав вопросительный взгляд собеседника, Дин уточнил: – Например, Че Гевара. Его бескорыстие буквально вошло в легенду.

– Ну, я не стану сравнивать себя с Че Геварой, однако к привилегиям отношусь столь же негативно, как и он, – улыбнулся Юрий. – И таких, как я, в нашем руководстве немало. Когда два года назад сняли Хрущева, многие надеялись, что к руководству страной придут именно такие: бескорыстные и более молодые. Ведь сегодняшний мир стремительно меняется, и, чтобы успеть за его процессами, нужно иметь прочный запас физических сил и значительный интеллектуальный багаж. Увы, эти надежды не оправдались.

– Под достойными людьми ты кого имел в виду? – поинтересовался Дин.

– Например, Шелепина или Семичастного. Слышал про таких?

– Семичастный, кажется, возглавляет КГБ, – обнаружил Дин свою осведомленность. – А вот про Шелепина я ничего не слышал, – честно признался Рид.

– Шелепин перед Семичастным тоже возглавлял КГБ, и оба они пришли туда из комсомола. Теперь Шелепин является секретарем ЦК КПСС, и многие хотят, чтобы он сменил Брежнева.

– Ты тоже так считаешь?

– Конечно! – почти без паузы сказал Купцов. – Шелепин на 12 лет моложе Брежнева и гораздо образованнее его. Мой отец еще в начале сороковых работал с ним в московском горкоме комсомола и всегда отзывался о нем самым лучшим образом.

– Извини, Юрий, но где работает твой отец? – перебил собеседника Дин.

– В МИДе, – коротко ответил Юрий, после чего пояснил: – В Министерстве иностранных дел. Но речь не о моем отце, а о Шелепине. На мой взгляд, он именно тот человек, который сегодня просто необходим у руля государства. Это жесткий, принципиальный и честный руководитель. Приди он сейчас к власти и приведи с собой своих соратников, я уверен, что после этого никто не будет называть наших вождей зазнавшимися снобами. И пусть к коммунизму это нас не приблизит, зато вера в него у людей значительно возрастет. А это уже немало.

– Откуда такой оптимизм, Юрий? – улыбнулся Дин.

– Из поступков Шелепина, о которых сегодня в партии многие знают. Он, например, открыто выступает против тех же привилегий. Насколько я знаю, Че Гевара тоже разошелся по этому вопросу с Фиделем Кастро. Вот и выходит, что даже кубинцы наследуют пороки нашей системы. А знаешь почему? Они, как и мы, строят закрытое общество с однопартийной системой. В таком обществе у руководителей всегда возникает соблазн жить лучше, чем все остальные граждане.

– Моя родина Америка живет при двухпартийной системе, однако среди руководителей страны бедных людей нет, – напомнил Дин собеседнику широко известный факт.

– Так ведь там строят капитализм! А у нас страна коммунистическая, где декларируется равенство. Однако наша руководящая элита на это равенство наплевала. Знаешь, например, как живет хозяин здешних мест товарищ Мжаванадзе? Даже лучше, чем жил до революции какой-нибудь грузинский князь! А ведь Мжаванадзе не князь вовсе, а коммунист!

– Неужели Шелепин хочет запретить привилегии? – перебил пылкую речь своего собеседника Дин.

– Нет, это было бы слишком смело, – усмехнулся Купцов. – Но у него есть желание значительно сократить их количество. Причем начинает он с себя. Так, во время переезда на новую квартиру он полностью оплатил ремонт, хотя мог легко избежать этого – как-никак на гособеспечении. А когда на Политбюро многие возмутились этим фактом, он поднял вопрос о том, чтобы пересмотреть всю систему привилегий для высшей партийной номенклатуры: лишить большую ее часть спецпайков, дач и даже охраны. И он же выступил против того, чтобы на праздниках люди носили портреты членов Политбюро. Все эти поступки ясно указывают на то, что Шелепин не ортодокс и смог бы повернуть вектор развития нашей страны в иное, более позитивное русло. Но я боюсь, что именно его к власти и не допустят.

– Эти опасения имеют под собой основания? – поинтересовался Дин.

– Имеют. В декабре прошлого года Шелепина лишили поста председателя Комитета партийного контроля, значительно сузив его деятельность. Теперь ходят усиленные слухи, что его вот-вот могут снять и с поста секретаря ЦК. Говорят, Брежнева напугали слухи о неком «теневом кабинете», который формируется вокруг Шелепина.

– То есть Шелепин готовит заговор?

– Нет никакого заговора, – отмахнулся Купцов. – Просто кому-то очень хочется сделать из Шелепина заговорщика и тем самым отправить его в отставку. У нас в Кремле интриги бушуют не хуже, чем когда-то при мадридском дворе. Вашим президентам подобное даже и не снилось. Так что ты, Дин, мотай себе на ус: тебя тоже могут использовать в разного рода интригах, если ты и дальше будешь приезжать к нам в страну.

Сказав это, Купцов внезапно обнял Дина за плечи и, придвинув к себе, спросил:

– Кстати, ты знаешь, что твой переводчик Андрей работает на КГБ?

– Не знаю, но догадываюсь, – кивнул Дин. – Только мне бояться нечего, ведь я ничего предосудительного не делаю.

– Это правильно – бояться не надо. Но иметь в виду стоит. Я с тобой столь откровенен, потому что ты мне очень симпатичен, Дин. Я здесь уже два года, но настоящих друзей так и не приобрел. Кругом одни комсомольские соратники. А вот тебя знаю всего-то три дня, а говорить могу с тобой о чем угодно. И дело здесь вовсе не в вине, а в тебе самом: ты хороший мужик, Дин, как у нас говорят – не говнистый.

Последнее слово Купцов произнес по-русски, не найдя подходящего аналога в английском языке. Но Дину это слово понравилось, и он даже записал его в свою записную книжку с тем, чтобы потом выучить и использовать при случае. Когда он это сделал и захлопнул книжку, Купцов пошутил:

– Я надеюсь, весь остальной наш разговор ты записывать не будешь.

Дин ответил такой же шуткой:

– Нет, я перескажу все Андрею на словах.

После чего оба собеседника громко рассмеялись.

Гастроли Дина в Тбилиси продолжались. 27–28 октября он дал еще два концерта, но уже на другой площадке – во Дворце спорта. На следующий день он покинул город, однако Купцов проводить его не смог. В тот день он был весь поглощен другим визитом – в Тбилиси приезжал Леонид Брежнев. 1 ноября тот присутствовал в том же Дворце спорта, где сутки назад выступал Дин Рид, на торжественном концерте.

Во время пребывания в Тбилиси Дин дал очередное свое интервью – на этот раз журналисту «Комсомольской правды» В. Байбурту (материал будет опубликован 28 октября). В нем Дин рассказал о некоторых фактах своей биографии, причем в одном месте выступил в роли барона Мюнхгаузена. Речь шла о том, как Дин заключил контракт с фирмой «Кэпитол». По словам Дина, это выглядело следующим образом. Он стоял на автостраде неподалеку от Голливуда, и возле него остановилась машина. Ее владелец любезно предложил его подвезти. В машине Дин запел, и хозяин авто, который сам когда-то был певцом, привез его прямиком к фирме «Кэпитол». «Так я стал певцом», – этими словами Дин заключил свой рассказ. И все бы ничего, если бы двумя неделями ранее Дин не поведал журналисту Дранникову из «Московской правды» совсем другую историю. Из нее выходило, что в Голливуд его привез Патон Прайс и именно благодаря ему он и заключил свой контракт с «Кэпитол».

Чуть позже Дин родит на свет и третий вариант этой истории: как он ехал на своем автомобиле в Голливуд, захватил по дороге попутчика, и тот привез его на фирму «Кэпитол». Чем вызван такой набор версий относительно одного и того же события, сказать трудно: то ли провалами в памяти самого рассказчика, то ли его желанием что-то приукрасить, то ли неправильным переводом (последнее вероятнее всего). Поэтому читатель пусть сам выбирает, какая из этих историй ему нравится больше всех. Я лично выбрал последнюю.

Из Тбилиси путь Дина Рида пролег в столицу Азербайджана Баку. Там он пробыл три дня – с 30 октября по 1 ноября. Выступал в Клубе имени Дзержинского, в котором его сменил другой гастролер – Муслим Магомаев.

Несмотря на то что график гастролей был жестким, Дин ни разу не высказал каких-нибудь претензий ни организаторам, ни музыкантам. Его практически все устраивало, и единственное, о чем он волновался, – это о здоровье Патрисии. Она была на седьмом месяце беременности, порой неважно себя чувствовала, однако, когда ей предложили остаться в Москве и дожидаться мужа там, категорически отказалась. Даже Дин не сумел ее уговорить. Теперь же, переезжая из города в город, она здорово уставала и все чаще раздражалась. То ей не нравились условия проживания в гостинице, то не устраивала еда, то еще что-то. Даже в мелочах она находила разного рода недостатки. Например, никак не могла привыкнуть к тому, что вечером по телевизору даже нечего посмотреть. Еще в Москве, в гостинице, она была крайне удивлена, что в Советском Союзе черно-белое телевидение и всего три программы.

– Как они здесь живут? – удивилась она как-то вечером, пощелкав ручкой телевизионного переключателя и не найдя ничего интересного.

– Нормально живут, – ответил Дин.

– Что значит нормально, если у них всего три канала, да и по тем идет непонятно что.

– А что ты хотела здесь увидеть? Твои любимые «мыльные оперы» или глупые шоу? Зря надеешься: здешнее телевидение не развлекает людей, а просвещает. Уверен, если бы ты знала русский язык, ты бы наверняка нашла в их передачах много для себя полезного.

Патрисия тогда не стала спорить с мужем, однако когда и в других городах, куда забрасывала их гастрольная судьба, в телевизионных программах она не нашла ничего интересного для себя, ее уныние только усугубилось. И вечером, когда Дин обычно выступал с концертами, а она сидела в гостинице, тоска на нее накатывала невыносимая. Какое-то время она еще терпела, заставляя себя пораньше ложиться спать. Но потом ей это надоело, и она стала буквально изводить Дина своими претензиями. Поэтому, когда в начале ноября они вернулись в Москву, Дин был вымотан больше не гастролями, а присутствием рядом с собой супруги. Впрочем, и злиться на нее он не мог – понимал, что ее раздражение во многом обоснованно и вызвано беременностью.

В Москве супруги пробыли неделю и неплохо отдохнули. Побывали в Большом театре, в Третьяковской галерее, а 5 ноября Дин был приглашен в Театр на Таганке на спектакль «10 дней, которые потрясли мир». Приглашение было не случайным. Во-первых, этот спектакль был поставлен по одноименной книге однофамильца Дина Джона Рида, во-вторых – Дину было интересно посетить театр, где многие актеры, как и он, пели.

Когда спектакль закончился, актер Готлиб Ронинсон под гром аплодисментов вызвал на сцену Дина и представил его зрителям: «Сегодня у нас в гостях исполнитель песен протеста Дин Рид». Кто-то из зрителей закричал: «Гитару Дину!», что было немедленно исполнено – гитара лежала тут же, за кулисами. И Дин спел несколько своих песен. Ему аплодировали, но ровно до тех пор, пока на сцену не поднялся актер Таганки Владимир Высоцкий. Он уже был дико популярен в Москве, а два месяца назад вернулся со съемок фильма «Вертикаль», который прославит его на весь Советский Союз. Именно несколько песен из этого фильма Высоцкий и спел, чем привел публику в еще больший восторг: ему аплодировали гораздо энергичнее, чем Дину. Но последний не обиделся и, когда оказался в кабинете главного режиссера театра Юрия Любимова, даже произнес фразу: «Режиссер и артисты, совершенно очевидно, люди гениальные».

7 ноября Дин и Патрисия пришли на Красную площадь, на военный парад. Увиденное их по-настоящему потрясло, поскольку ничего подобного в своей жизни они еще не видели. В те дни американские войска совершили очередные злодеяния во Вьетнаме, подвергнув варварской бомбардировке густонаселенные пригороды Ханоя и порт Хайфон. Поэтому советское правительство выступило с официальным осуждением этих актов. И парад на Красной площади должен был продемонстрировать всему миру мощь и силу советских вооруженных сил, готовых отразить любую агрессию извне.

10 ноября Дин и Патрисия были уже в Ростове-на-Дону, чтобы продолжить гастроли. Два дня спустя Дин дал первый концерт в тамошнем концертном зале при полном аншлаге. Та же ситуация была и на втором концерте, который состоялся на следующий день, 13 ноября. Дин пел по большей части все те же протестные песни, но во втором отделении спел несколько рок-н-роллов, чем здорово завел публику, которая в подавляющем большинстве впервые видела живого американского певца.

Следующим пунктом гастрольного маршрута стал курортный город Кисловодск. В графике поездки этот город возник не случайно: организаторы турне хотели дать Дину и его супруге полюбоваться красотами курорта, который считался элитарным (на нем в основном отдыхали и лечились передовики производства и номенклатурные работники), и заодно отдохнуть там. Однако все бы хорошо, если бы к тому моменту у Дина не обострилась его давняя болячка – болезнь горла. Поэтому в местную филармонию для переговоров он приехал не в лучшем расположении духа. И пока шли переговоры (их вели администратор Рида и переводчик Андрей), Дин сидел в сторонке. Это не укрылось от глаз одной из работниц филармонии Тамары Толчановой. И она тихонько поинтересовалась у Андрея, в чем дело.

– У Дина разболелось горло, – ответил переводчик.

– Что же вы мне раньше не сказали! – всплеснула руками женщина. – У меня в знакомых ходит ведущий отоларинголог Кисловодска Дора Исидоровна Лернер. Несмотря на то что работы у нее всегда выше крыши, такому гостю она не откажет. Сейчас я ей позвоню.

И Толчанова тут же набрала на телефоне, стоявшем на столе, номер врача. А через минуту уже радостно сообщала Дину о том, что врач согласилась его принять немедленно. Услышав это, Дин достал из кармана кожаное портмоне.

– Сколько стоит консультация? – перевел Андрей его вопрос.

– Вы нас обижаете, – покачала головой Толчанова. – Дин Рид наш гость, и ему эта услуга обойдется бесплатно.

И Дину не оставалось ничего иного, как спрятать свое портмоне обратно в карман.

Спустя полчаса они уже были в клинике. Осмотрев пациента, Дора Лернер поставила неутешительный диагноз:

– Сильное воспаление голосовых связок, на гортани большое количество гнойничков. Так что вам, голубчик, петь никак нельзя.

– Как нельзя?! – встрепенулся Дин, когда Андрей перевел ему слова врача. – У меня контракт, я обязан дать еще несколько концертов. Иначе я буду вынужден платить неустойку, а это очень большие деньги.

– А вам что дороже: деньги или ваше здоровье? – поинтересовалась в ответ Лернер.

– Здоровье, конечно, дороже, но и денег для штрафов у меня тоже нет. К тому же моя жена вот-вот родит.

Услышав слова о беременной супруге, доктор смягчилась.

– Хорошо, я сделаю вам необходимую процедуру, но вам придется потерпеть – будет больно.

– Боли я не боюсь, – расплылся в счастливой улыбке Дин. – Куда садиться?

И доктор указала ему рукой на кресло. Процедура заняла несколько минут, и во время нее Дин даже ни разу не застонал, хотя ему и было больно. Однако он не хотел показаться слабаком в присутствии сразу двух женщин. После процедуры Лернер сказала:

– Теперь вам будет полегче, но мне все равно придется быть рядом с вами, чтобы делать ингаляцию.

– Но это же несколько концертов в разных городах! – удивился Дин.

– Значит, придется ездить во все эти города, – развела руками Дора Лернер.

Когда Андрей перевел Дину эти слова доктора, тот сначала остолбенел, а потом бросился к врачу и стал прилюдно целовать ей руки. После чего сказал:

– Я многих врачей повидал, но такого, как вы, вижу впервые в жизни! У вас в Советском Союзе все такие?

– Все, – хором ответили обе женщины, после чего дружно рассмеялись своему одинаковому ответу.

Дин пробыл в Кисловодске несколько дней и дал два концерта. И на каждом за кулисами дежурила Дора Лернер с ингалятором. Она обрабатывала певцу горло несколько раз: перед началом концерта и во время перерыва между отделениями, а также иногда в паузах между песнями. Кроме этого Дин в эти же дни проходил специальные процедуры в санатории «Орджоникидзе». Особенно он полюбил принимать горячую доломитную ванну, а также сульфатную.

Однажды, когда они с Андреем возвращались после ванн в гостиницу, у выхода из санатория они столкнулись с группой мужчин, один из которых, узнав Дина, первым шагнул к нему и протянул руку для приветствия. Затем мужчина сказал несколько слов, которые Андрей перевел следующим образом:

– Он говорит, что рад познакомиться с американцем, который не видит в Советском Союзе врага. И еще хвалит тебя за вчерашний концерт, на котором он побывал вместе со своими товарищами.

– Поблагодари его за добрые слова и спроси, как его зовут, – попросил Дин.

Однако Андрей, переведя первую часть просьбы Дина, вторую проигнорировал. И только когда мужчина ушел, сообщил:

– Этого мужчину зовут Юрий Владимирович Андропов. Он секретарь ЦК КПСС, а здесь находится на отдыхе – лечит больные почки. Советую тебе запомнить это имя: глядишь, когда-нибудь пригодится.

Дин так и сделает: запомнит Андропова и, когда весной следующего года того назначат председателем КГБ, восхитится: надо же, совсем недавно этот человек жал мне руку и благодарил за мое творчество.

В последний вечер перед отъездом из Кисловодска Дин, Патрисия и Андрей заглянули на полчаса в филармонию к Тамаре Толчановой. Дин поблагодарил ее за помощь в деле его лечения, после чего вышел на несколько минут из кабинета – отправился в администрацию, чтобы еще раз уточнить дальнейший график гастролей. Когда дверь за ним закрылась, Тамара через Андрея задала Патрисии вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

– Я заметила, что у вас все время грустные глаза. Не потому ли, что трудно быть женою человека, которого все так любят?

– Да, Дина многие любят, – кивнула Патрисия. – Но у него достаточно и врагов. В Аргентине нам устраивают всяческие провокации: обстреливают наш дом, пишут на нем краской разные оскорбления, угрожают по телефону. Поэтому в последнее время жить там стало просто невыносимо. И я совсем не уверена, что смогу выдержать такую жизнь. А Дину она почему-то нравится. Именно это меня и угнетает: при всей любви к Дину я чувствую, что мы все дальше и дальше отдаляемся друг от друга.