- -
- 100%
- +
– Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим! Аль-хамду лилляхи Раббиль-‘алямин…
(Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров…)
Он читал, глядя в лица своих захватчиков. Читал на языке, который должен был изучать в мирной аудитории, а не здесь, на краю гибели. Слёзы текли по грязным щекам, смывая кровь и пыль. Это были слёзы не страха, а пронзительного осознания связи с чем-то вечным, что было внутри него всё это время.
Глаза моджахеда, упревшего в него, дуло, полыхали ненавистью и недоверием.
– Откуда ты знаешь Шахаду и Аль-Фатиху? – голос был хриплым, как скрежет камней. – Говори, дунг! (неверный)
Абдурахман почувствовал, как подкашиваются ноги.
– Я… я мусульманин.
Раздался короткий, презрительный смешок.
– Мусульманин? – душман плюнул в пыль у своих ног. – Если бы ты был мусульманином, не приехал бы сюда с русскими оккупантами убивать своих братьев по вере!
Вокруг начал собираться весь отряд. Десяток бородатых, обожжённых солнцем лиц смотрели на него с враждой.
– Кончай с ним, Халил! – крикнул кто-то сзади. – Он врёт, чтобы спасти шкуру!
– Нашёл бы способ не ехать в армию кафиров!
– Руки в крови!
Отчаяние придало сил. Абдурахман выпрямился, и его голос, всё ещё тихий, зазвучал с неожиданной твёрдостью.
– Клянусь Аллахом, Всемогущим и Милостивым, я никого не убил! – он почти кричал. – Я стрелял в воздух! В воздух! Я не знал, что нас везут в Афганистан! Нас обманули!
Вперёд шагнул высокий, суровый мужчина со шрамом от виска до подбородка. Его авторитет чувствовался без слов. Он окинул Абдурахмана ледяным взглядом и отрывисто сказал на чистом таджикском, том самом, на котором пел колыбельные его дед:
– Довольно. Он – кафир и оккупант. Расстрелять.
Приговор был окончательным. Человек со шрамом, не меняя выражения лица, передёрнул затвор. Металлический лязг прозвучал громче любого взрыва.
Всё было кончено. Абдурахман закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Зульфии – не плачущей на перроне, а улыбающейся, с цветком белой акации в волосах. Его охватила леденящая мысль: «Я больше никогда её не увижу». Всё остальное перестало иметь значение.
Он не молил о пощаде. Он просто, быстро-быстро, как заклинание, начал повторять:
– Ашхаду ан ля иляха илляллах! Аллаху Акбар! Ашхаду анна Мухаммадан расулуллах! Аллаху Акбар!
Он слышал, как палец нажимает на спусковой крючок. Ждал вспышки, боли, пустоты.
Раздалась короткая, разрывающая воздух очередь.
И он… упал на колени. Не от удара пуль, а от инстинктивного ужаса.
Он был жив.
Пули просвистели в сантиметрах над головой, вонзившись в скалу. Дымящийся ствол автомата был опущен.
Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Абдурахмана.
Человек со шрамом медленно подошёл, встав над ним, как скала.
– Твоя жизнь висела на волоске, мальчик. И сейчас она не принадлежит тебе. Она принадлежит Джихаду.
Он помолчал.
– Мы оставим тебя в живых. Ты знаешь фарси. Ты будешь полезен как переводчик. – Он присел на корточки, и его холодные глаза впились в Абдурахмана. – Но для этого ты должен поклясться. Поклясться перед Аллахом, что искупишь вину за службу неверным. Что отречёшься от прошлого. Что теперь ты – моджахед. И посвятишь жизнь борьбе против оккупантов и тех, кто им служит. Клянись.
Абдурахман стоял на коленях, дрожа как в лихорадке. Перед ним – смерть. Позади – жизнь, которая уже никогда не будет прежней. Выбора не было. Где-то там жила Зульфия. Чтобы иметь хотя бы призрачный шанс увидеть её снова, он должен был выжить. Любой ценой.
Он поднял голову. В его глазах не было огня веры, лишь пустота и отчаяние выжженного поля.
– Я… клянусь, – прошептал он, и эти два слова показались тяжелее всех вагонов с углём из его детства. – Я клянусь Аллахом.
Человек со шрамом удовлетворённо хмыкнул и грубо поднял его за плечо.
– Запомни этот день. В нём умер русский солдат. – Он ткнул пальцем в грудь Абдурахмана. – Как тебя звали – уже не важно. Теперь ты – Абдуррауф. И помни: обратной дороги нет.
Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Абдурахман понимал: если бы ему удалось сбежать и вернуться в часть, его ждали бы трибунал и расстрел за предательство. Двери в прошлую жизнь захлопнулись навсегда.
В тот миг его жизнь переломилась, как хребет. По одну сторону остались Зульфия, мечты о Ташкенте, родина. По другую – он сам, с новым именем и клятвой, данной под дулом автомата. Выбора не было. Только древний инстинкт – выжить.
Он сделал этот страшный, единственно возможный выбор. Теперь он был по другую сторону. Навсегда.
ГЛАВЫ 3-4. ГРУЗ 200. ГЕРОЙ ПОСМЕРТНО
Карасу – Джаркурган. Сурхандарья. Уз ССР 1987г
В кишлаке Карасу стояла неестественная тишина, нарушаемая лишь завывающим ветром, выдувавшим последнюю влагу из трескавшейся земли. Для Зульфии эта тишина началась несколько месяцев назад, когда прекратились письма.
Сначала они приходили каждую неделю, как часы. Сперва из Туркмении, скучные и пыльные, а потом… тон изменился. Они стали короче, в них появилась тревожная нотка, скрываемая за бытовыми деталями. Он писал о высоких горах, о непривычно суровом климате, о людях, чьи обычаи были так похожи и так чужды одновременно. Он не писал, где именно находится, но Зульфия чувствовала – что-то не так.
Она пыталась отвлечься, уходя с головой в своё ремесло. Её научила мать – Зульфия была портнихой от Бога. Она сидела сутками за машинкой, сшивая платья, курпачи, рубахи – кому что нужно. Бесплатно. Это было единственное, что хоть как-то удерживало её от пропасти ожидания.
Как-то раз, покупая материал на базаре в Джаркургане, она столкнулась с Рустемом. Он сновал между рядами, бойко сговариваясь с торговцами. Увидев её, оживился.
– Зульфия-опа! Какими судьбами? – он окинул её корзину оценивающим взглядом. – Шьёте? Я всегда говорил – золотые руки!
Она пожала плечами, стараясь казаться спокойной:
– Что ещё делать? Руки должны быть заняты.
– Вот и правильно! – Рустем понизил голос, оглядевшись. – Кстати, насчёт рук… Есть у меня одна идея. Сейчас в Ташкенте на джинсы бешеная мода. Материал я могу достать, фурнитуру – тоже. Организуем маленький цех… Будете главным мастером. Прибыль – пополам.
– Цех? Какие джинсы? – она смотрела на него с недоумением. – Я обычные вещи шью.
– Время теперь другое, Зульфия-опа! – Рустем усмехнулся. – Перестройка! Нужно вертеться, пока другие спят. Скоро не дипломы, а вот это, – он потер большой палец об указательный, – будет главным пропуском в красивую жизнь.
– Ты же должен учиться, Рустем. А только о деньгах думаешь.
– Учусь, учусь! – отмахнулся он. – Но и жить хочется. Ну, подумайте! – И, кивнув на прощание, он растворился в рыночной толчее, оставив её со смешанным чувством тревоги и лёгкого презрения к этой новой, непонятной деловитости.
Потом по кишлаку поползли слухи. Кто-то из вернувшихся «афганцев» обмолвился, что их часть «перебросили за речку». Амударья была границей. Сердце Зульфии сжалось от ледяного предчувствия.
И вот, последнее письмо. Конверт был потрёпанным, штемпель едва читался: «Полевая почта… БАГЛАН». Она вцепилась в пожелтевший листок, жадно вчитываясь в строки, написанные его убористым почерком: «…горы здесь такие высокие, что кажется, до неба можно дотянуться рукой. Но они чужие, Зуля. Совсем не как наши… Скучаю по тебе до боли в сердце…»
Баглан. Афганистан. Теперь это была не догадка, а суровая правда, отпечатанная на конверте. Её мир, и без того хрупкий, дал трещину.
А потом письма прекратились. Полная, оглушительная тишина. Неделя, вторая, месяц… Она ходила в военкомат в Джаркургане, на почту – везде отмалчивались или отмахивались. Надежда стала её мукой. Слово «пропал без вести», пришедшее официальной бумагой, стало единственной опорой. Она цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Жизнь превратилась в кошмар ожидания, где каждый день длился вечность, а ночи были заполнены мучительными догадками и молитвами.
Шукур пытался её утешать – сам не веря в утешение. Он понимал, что значит «пропал без вести». Шансов почти не было. Он видел, как она превращалась в тень, и пытался вытащить её из дома, вернуть к жизни. Как-то раз увёл на вечернюю массовку в парк, где под синтезаторные мелодии танцевала местная молодёжь. Потом, через вездесущего Рустема, достал дефицитные билеты на концерт молодой и невероятно популярной группы «Садо» в Джаркурганском доме культуры. Был полный аншлаг. На сцене блистала солистка Кумуш Раззакова.
И вот, под бурные, нетерпеливые аплодисменты, зазвучали первые аккорды главного хита – «Унитма мени». Сердце Зульфии сжалось. Пока Кумуш пела самозабвенно, а зал, затаив дыхание, слушал прекрасные слова и мелодию, Зуля целиком предалась воспоминаниям.
1984 год. Премьерный показ в их летнем кинотеатре фильма «Невеста из Вуадиля». Билетов не достать – слишком много желающих. Тогда Абдурахман придумал: они залезли на чердак, а потом на крышу Дома молодёжи, что стоял сбоку от экрана, и смотрели эту знаменитую комедию оттуда, с высоты, тайком, как сообщники. И в самом конце, когда под звездным небом зазвучала песня «Помни меня», они впервые поцеловались. Те слова навсегда остались высечены в её девичьей памяти:
Улетаешь. За тобой мне не умчаться!
Улетаешь и уносишь моё сердце!
Не успела я тобой налюбоваться,
Не успела я теплом твоим согреться!
Расставаясь, не прощаюсь я с тобою!
Каждый миг со мною рядом ты незримо!
Буду я смотреть на небо голубое
И молить – ты возвращайся, мой любимый!
Зульфия вдруг задрожала. Слёзы, которые она сдерживала неделями, хлынули потоком. Она вскочила и побежала, сметая слёзы кулаками, не разбирая дороги, сквозь удивлённые взгляды зрителей.
Шукур долго искал её в тёмном парке, пока не нашёл на дальней скамейке, сгорбившуюся и беззвучно рыдающую. Он не знал, что сказать. Просто сел рядом и молча положил руку на её плечо, чувствуя, как она сотрясается от подавленных рыданий. Он чувствовал и её боль, и свою беспомощность, и странное, невыносимое для него самого чувство близости к ней в этот миг отчаяния.
Почувствовав сильное мужское плечо, она буквально утонула в нём и продолжала рыдать, прижавшись к его груди. Он нежно поглаживал её по волосам и тихо, но очень чётко произнёс:
– Я всегда буду рядом. Обещаю. Не оставлю тебя… никогда.
После этих слов она заплакала ещё громче и отчаянней, будто подсознательно понимая, что что-то навсегда оборвалось и улетело в бездонную, чёрную пропасть.
*****
Советская машина не любила неопределённости. Спустя восемь месяцев пустого ожидания, на пыльную улицу кишлака торжественно и медленно въехал «газик» с военными номерами. Из него вышли двое – офицер и представитель райкома. Их каменные лица говорили всё ещё до того, как они протянули похоронку и известили о прибытии «груза-200».
Цинковый гроб, холодный и безликий, внесли в дом. Для Зульфии это стало финальным аккордом её личной трагедии. Она не кричала. Она онемела от ужаса, а потом, когда гости ушли, её прорвало. Истерика была такой силы, что соседки едва могли её удержать. В ту же ночь, оставшись наедине со своим горем, она нашла на антресолях старую отцовскую бритву. Зажмурившись, представила лицо Абдурахмана, его улыбку… и провела лезвием по запястью.
Но судьба распорядилась иначе. Дверь с треском распахнулась. Это был Шукур. Он, будто чувствуя недоброе, пришёл проведать невестку. Увидев кровь, он, не раздумывая, сорвал с себя рубашку, туго перетянул её тонкую руку и на своих руках, ругаясь и умоляя, понёс в медпункт.
– Ты должна жить, Зульфия! – говорил он ей, когда она пришла в себя. Его голос дрожал, но в нём была стальная убеждённость. – Ты должна гордиться им! Абдурахман погиб как герой, защищая Родину, выполняя свой интернациональный долг!
Зульфия лишь безучастно смотрела в потолок. Какая Родина? Какая защита? Её Родиной был он, а его забрали и убили в чужой, непонятной стране.
Но советская пропаганда не терпела частных трагедий. Гибель нужно было превратить в торжество идеологии. Похороны устроили пышные, на весь кишлак. Приехал оркестр, игравший не столько скорбные, сколько торжественные марши. Весь сельсовет и активисты райкома выстроились у свежей могилы.
Председатель сельсовета, раздувшийся от важности, толкал речь о «верном сыне Родины», «пламенном комсомольце», который «не посрамил чести советского воина».
Затем слово взял Шукур. Он вышел вперёд, собранный, подтянутый, его лицо выражало идеально срежиссированную скорбь.
– Мой брат, – начал он, и голос его, поставленный, звенел на всю площадь, – Абдурахман был храбрым с детства. Настоящим комсомольцем! Таким, как бесстрашная Зоя Космодемьянская, не дрогнувшая перед фашистскими палачами! Таким, как Александр Матросов, грудью закрывший амбразуру! Он был воспитан нашей великой страной и до последнего вздоха оставался ей верен!
Представитель райкома, кивая, взял слово:
– Такие подвиги не забываются! Райком будет ходатайствовать о представлении товарища Эркинова посмертно к государственной награде – медали «За отвагу»! А если выяснятся новые детали его героизма, то, возможно, и ордену «Красной Звезды»! Его имя будет сиять в веках!
– И мы, – подхватил председатель, – чтобы память о герое жила в сердцах земляков, предлагаем переименовать улицу, где он вырос, в улицу имени Абдурахмана!
Шукур, не дав толпе затихнуть, добавил свою лепту, обращаясь к собравшимся:
– А чтобы дух его мужества передавался нашей молодёжи, я предлагаю в каждый великий праздник – День Победы, 9 мая – устраивать в нашем селе мемориальные соревнования в его честь! Пусть юноши состязаются в силе и ловкости, в нашей национальной борьбе кураш! Так мы вырастим новых героев, достойных памяти моего брата!
Толпа одобрительно загудела. Гремела музыка, говорились правильные слова, вручалась (пока что на словах) награда. Создавался идеальный, лакированный образ героя.
И только Шукур, стоя у могилы и держа под руку обессиленную Зульфию, чувствовал в душе бурю. Глубокая, неистовая радость от того, что путь к женщине его мечты наконец-то свободен, боролась с приглушённым, но жгучим чувством вины. Он сжимал её локоть чуть крепче, чем следовало, и в его глазах, которые все принимали за печаль, читалась совсем иная, страстная решимость.
Он наклонился к Зульфии, и его шёпот был таким тихим, что услышала только она, но таким твёрдым, что сомневаться в его искренности было невозможно.
– Не бойся, Зуля. Теперь я с тобой. Я позабочусь о тебе. Клянусь.
В этих простых словах не было братской поддержки. В них было обетование. Теперь она была его заботой. Его шансом. И он был намерен этим шансом воспользоваться, прикрываясь благородной маской братской поддержки и общей утраты.
ГЛАВА 5. ПОСВЯЩЕНИЕ
Северный Афганистан, 1988год
Клятва клятвой, но доверия к новообращённому «Абдуррауфу» не было. Его решили проверить на деле. Первый случай представился скоро. Их группа сбила советский истребитель. Лётчик катапультировался, но приземлился неудачно – обе ноги превратились в кровавое месиво, лицо было залито кровью. Он был в сознании, стонал, хрипло просил воды. Было ясно – не жилец. Здесь, в горах, его ждала лишь долгая, мучительная агония. Абдуррауф смотрел на него и в глазах грузина увидел тот же животный ужас, что когда-то был в его собственных. И ту же немую мольбу – просьбу о конце. Что-то в нём дрогнуло. Возможно, жалость. Возможно, трезвый расчёт. Он резко выхватил пистолет и, не дав никому опомниться, приставил дуло к виску лётчика. Короткий выстрел заглушил стоны.
Абдуррауф повернулся к человеку со шрамом, ожидая одобрения. Но в глазах командира читалось лишь холодное презрение.
– Ты облегчил ему мучения, – тихо произнёс тот. – А он бомбил наши кишлаки. Сжигал детей. Нужно было заставить его самого попросить о смерти.
– Я хотел показать, что я верный моджахед! – попытался оправдаться Абдуррауф, но голос звучал слабо.
– У тебя будет возможность доказать это, – отрезал командир. – Настоящим делом.
Эта возможность представилась спустя несколько дней. 1988 год. Шёл вывод войск, но война ещё не отпускала. Их группа устроила засаду на горной дороге. Колонна – три грузовика и два бронетранспортёра. Первые выстрелы из «Стингеров» превратили технику в пылающие гробы. Началась мясорубка.
И тут Забихулла повернулся к Абдуррауфу и кивком указал на установленный на позиции трофейный пулемёт М16.
– Давай, докажи сейчас. Или присоединишься к ним.
Он подошёл к пулемёту. Руки сами нашли скобу, палец лёг на спуск. Внизу, в дыму и огне, метались фигурки в советской форме. Кто-то пытался отползти, кто-то стрелял, прикрывая товарищей. Это были его бывшие сослуживцы. Возможно, среди них были такие же мальчишки, как он когда-то.
Абдуррауф закрыл глаза. Но не от страха, а чтобы попрощаться. Попрощаться с тем юнцом, который мечтал о персидской филологии. С тем парнем, который обещал Зульфие вернуться. Он умер. Здесь и сейчас.
Он не стрелял в воздух. Как когда-то, отчаянно клялся моджахедам. Теперь он направлял дуло на своих. В этих людях внизу он с ужасом узнавал себя – таких же подневольных жертв, брошенных в чужую войну.
И кто он после этого для своей Родины? Не герой, чьё имя на мемориальной доске. Не пропавший без вести, о котором можно молиться. Он – предатель. Чья судьба – не объятия Зульфии, а короткий приговор и высшая мера.
А для своих нынешних собратьев по вере? Он станет героем. Искренним рабом Аллаха, доказавшим веру, обагрив руки кровью неверных.
Вот и вся разница. Один шаг, один выбор – и ты по разные стороны баррикады не только на этой войне, но и в вечности. И этот шаг он сделал. Добровольно и навсегда.
И он нажал на спуск.
Это был не просто треск. Это был рев. Рев пулемёта и его собственный, внутренний вопль, вырвавшийся наружу. Он кричал, изливая всю свою боль, ярость, отчаяние и ненависть – к войне, к судьбе, к самому себе. Он кричал, не разбирая слов, и стрелял, не целясь, ведя ствол по хаотично движущимся мишеням. Слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с пороховой гарью. Он не видел, кого поражали пули. Ему было всё равно. Каждая очередь была гвоздем в крышку его собственного гроба.
Он стрелял, пока ствол не раскалился докрасна. Стрелял, пока магазин не опустел, и затвор не встал на задержку, издав сухой, щелкающий звук.
Наступила оглушительная тишина. В ушах стоял звон. Он стоял, тяжело дыша, глядя на задымленный ствол. Руки тряслись.
Человек со шрамом похлопал его по плечу.
– Теперь ты один из нас. Альхамдулиллях.
Абдуррауф не ответил. Он смотрел в дымящееся ущелье. Там, внизу, лежал не просто десяток убитых солдат. Там лежал его прошлый мир. Его честь. Его любовь. Его имя.
Юнец, мечтавший о Ташкенте, умер. И с ним умерла его прошлая жизнь. Остался только Абдуррауф. Моджахед. И пути домой для него больше не существовало.
ГЛАВА 6. НОВАЯ ЖИЗНЬ
Северо-Восточные провинции, Афганистан. 1988г
Наступило относительное затишье. Все в Афганистане, затаившись, ждали окончательного вывода советских войск. К осени 1988 года большая часть ограниченного контингента покинула страну. Отряд Абдуррауфа осел в небольшой деревушке, затерявшейся в пограничной зоне между провинциями Баглан и Саманган.
Его приютил старик по имени Сахиб. Он был этническим таджиком, но прекрасно знал узбекский – его мать была чистокровной узбечкой. Сама деревня, где все понимали друг друга и в равной степени владели обоими языками, до боли напоминала Абдуррауфу его родной Карасу. Старик жил с единственной дочерью, которой едва исполнилось семнадцать. Оба его сына погибли в войне с «шурави».
Абдуррауф, чувствуя себя обязанным за кров, стал помогать Сахибу по хозяйству. Между ними постепенно завязались тёплые, почти отечески-сыновние отношения. Дочь старика, Аниса, была девушкой со смуглой, как спелый персик, кожей и огромными, бездонными чёрными глазами, в которых, казалось, плескалась вся тихая грусть Востока. Она была скромной и застенчивой, и её стройная фигура всегда была укутана лёгкой чадрой, не скрывавшей, а лишь подчёркивавшей её изящество.
Однажды, занося в дом воду, Аниса случайно зацепилась краем чадры за сучок двери, и накидка на мгновение спала, открыв её лицо. Их взгляды встретились. Абдуррауфа пронзило острое, щемящее чувство, от которого перехватило дыхание. Девушка, вся вспыхнув, смущённо прикрылась краем фартука, а он, пробормотав извинения, поспешил уйти.
Но зародившуюся симпатию уже нельзя было остановить. Образ Зульфии, всё это время живший в его сердце тупой болью, стал постепенно блекнуть и отдаляться, словно уходя в туман невозвратного прошлого. Его мысли всё чаще занимала Аниса.
Вскоре старый Сахиб, обладавший большой жизненной мудростью, заметил неловкость и тайные взгляды, которыми обменивались его дочь и гость. Он всё понял. И вскоре представился случай. Отряд вновь собирался в поход, на этот раз против войск Наджибуллы. Война разгоралась с новой силой.
Сахиб, пользовавшийся в отряде большим уважением, обратился к главарю, суровому Забихулле:
– Забихулла-джан, я потерял на этой войне двоих сыновей. Прошу тебя, оставь мне Абдуррауфа. Как помощника… и как будущего зятя. Он стал мне как сын.
Тот сначала удивился, но, помня о заслугах семьи Сахиба, в конце концов нехотя согласился.
– Хорошо. Но предупреждаю, – его голос стал жёстким, как сталь. – Если он сбежит, я не посмотрю на то, что твои сыновья – герои. Накажу его, а с ним и тебя, по законам войны.
Вернувшись, Сахиб всё рассказал Абдуррауфу и поклялся, что ручается за него головой.
– Спасибо вам, Сахиб-ака, – тронутый до глубины души заботой старика, сказал Абдуррауф. – У меня и в мыслях не было сбегать. Моя прошлая жизнь давно закончилась в том ущелье. Я хочу остаться здесь. Теперь это моя родина. Клянусь Всемогущим Аллахом – больше никогда в жизни я не подниму оружия. Не буду воевать и убивать. Я хочу жить в тепле и уюте, создать семью и жить ради неё. Отныне каждый мой день будет молитвой о прощении моих грехов. Аллах – свидетель!
Тогда старик признался, глядя на него с отеческой нежностью:
– Аллах Милосердный И Прощающий, аминь! Я потерял двоих сыновей, и ты стал мне очень дорог. Но больше я переживаю за свою дочь. Она в тебя влюбилась, и я вижу, что ваши чувства взаимны.
Сердце Абдуррауфа забилось чаще. Он сделал глубокий вдох и тихо, но чётко произнёс:
– Сахиб-ака, тогда я прошу руки вашей дочери, Анисы. Я буду заботиться о ней и оберегать её.
Старик смахнул скупую мужскую слезу и обнял его.
– Я согласен… Я не хочу больше терять сына, – сказал он, и в этих словах был весь смысл его сломанной, но не сломленной жизни. – Позаботься о моей единственной дочери.
Так, в тени афганских гор, у подножия которых он когда-то похоронил своё прошлое, у Абдурахмана, ныне Абдуррауфа, началась новая жизнь. Жизнь, которую он больше не выбирал из отчаяния, а принимал с тихой надеждой.
*****
Сурхандарья, Уз ССР 1988-1989
Тем временем в родном кишлаке Карасу Шукур, чью душу терзала сложная смесь скорби, давней страсти и трезвого расчёта, решил извлечь из героической смерти брата всё возможное. С поразительной энергией он принялся лепить из имени Абдурахмана памятник, идеально вписывающийся в новые времена.
В стране полным ходом шла Перестройка, дух гласности витал в воздухе, и Шукур ловко поймал эту волну. Он уже не просто говорил о «верном сыне Родины» – теперь он, облачённый в тогу главного хранителя памяти брата, с трибун и на митингах обличал центральные власти. Он критиковал бессмысленную войну, говорил о том, как посылали невинных узбекских, таджикских, русских парней умирать в чужих горах. Его речи, полные праведного гнева, идеально резонировали с набиравшим силу национальным движением. Он стал голосом всех, кто потерял своих сыновей.