- -
- 100%
- +
Он торжественно выпустил ее, и она, верная своим вредным замашкам, покружив по комнате, подлетела к карнизу и вцепилась в тюль. Но, словно кокетничая, не стала складывать крылья, а широко распахнула их, выставляя свою красоту на всеобщее обозрение.
«Ты, моя умница», – мысленно похвалил ее Аристарх.
– Какая красота! – зашумели коллеги, перебивая друг друга. – Где ты раздобыл это чудо?
– Она сама прилетела ко мне, – гордо сказал Аристарх.
Ему не очень поверили, но, безусловно, все были просто в восторге.
Подвыпившие гости, в отличие от Аристарха, все были курильщиками. Гостеприимному хозяину пришлось разрешить им курить в кухне. Кто-то из них решил проветрить квартиру. И тут случилось непоправимое. Бабочка отцепилась от тюля, взмыла сначала под потолок, а потом вдруг повернула в сторону распахнутого окна и – никто глазом не успел моргнуть – улетела…
Напрасно сотрудницы уговаривали Аристарха не переживать: «Не бери в голову! Ей же надо было где-то перезимовать!». Он был совершенно убит.
На следующий день мрачный и молчаливый Аристарх подал заявление об увольнении по собственному желанию.
***Много лет спустя один из его бывших сослуживцев случайно наткнулся в газете на заметку об открывшейся в Цветочном павильоне в Пирита выставке «Бабочки в современном мире», где «экспонируется коллекция бабочек, собранная парижанином эстонского происхождения, Аристархом К.». Новость незамедлительно облетела весь коллектив, в котором раньше работал коллекционер. Коллектив этот за десять лет практически не изменился. Разве что проводили на пенсию одну вечно брюзжащую пожилую даму и приняли на ее место юную восторженную девушку.
В выходные коллектив в полном составе отправился на выставку.
Уже у входа в выставочный зал они увидели Аристарха, который за прошедшие годы скорее помолодел, чем постарел. Он стоял в смокинге с черным галстуком – бабочкой в центре зала. Слева и справа, держа его под руки, на нем повисли две длиннющие, худющие блондинки. Аристарх что-то деловито объяснял им и подходящим к нему знакомым и незнакомым посетителям выставки.
Везде, на стенах и стендах, на стеллажах и витринах, красовались засушенные бабочки, с аккуратно расправленными крыльями и приколотые к подложкам в застеклённых коробках. Умопомрачительная красота и разнообразие коллекции потрясла всех.
В кулуарах выставки поговаривали, что Аристарх уже давным-давно сколотил свой первый миллион, а сейчас его состояние не поддается точным оценкам, но известно, что живет он в шестнадцатом округе Парижа, что, конечно, ничего не говорило непарижанам, зато интонация, с которой произносились эти слова, сказала всё.
Увидев бывших коллег, Аристарх вальяжно подошел, потряс каждому руку и, весело подмигнув новенькой сотруднице, спросил:
– Ну, как вам выставка?
Как ни странно, в этой обстановке его фамильярное поведение, явно выходящее за рамки приличий в общепринятом в местном бомонде понимании, сошло с рук и даже придало ему дополнительный шарм.
– Ну, Аристарх, ты могуч, – сказал его бывший начальник. – Может быть, завтра вечером устроим в твою честь сауну?
– Увы, завтра в это же время я уже буду лететь в самолете в Хельсинки, а оттуда в Токио, – улыбнулся Аристарх. – Открываю там небольшой музей бабочек.
– У вас потрясающая коллекция! – затараторила юная сотрудница его бывшего коллектива, осчастливленная знакомством с very important person. – Вы так любите бабочек!
– Вы даже представить себе не можете, как я их люблю, – ответил Аристарх, в упор глядя на нее.
А с чего вы начинали свою коллекцию? Где поймали самую-самую первую?
Видите – ли… кто кого в этой жизни поймал, это всегда большой вопрос. Правда, ребята? – Аристарх подмигнул бывшим сослуживцам и удалился, помахав им на прощание рукой.
Странно, но в его голосе всем померещилась грусть.
Не все деревья одинаковые
Оглядываясь назад, постоянно вспоминаю тот вечер.
…Это была любовь с первого слова. Влюбиться с первого взгляда у нас невозможно.
В тот знаменательный вечер, получив, как и все мужчины, на работе флакон духов для жены, как всегда, «Шанель», теперь уже номер пятьсот (каждый год эта древняя фирма разрабатывает одну-две новые вариации), я скользил по туннелю домой, решительно ничего нового не ожидая. Я прекрасно знал, как пройдет вечер.
В уютном домике (анахронизм, конечно, но это прихоть финансиста, пожертвовавшего когда-то на строительство нашего города), на сияющей чистотой кухне меня ждет ослепительно красивая женщина. Стол накрыт. И дом, и эта женщина не те, что вчера. Но иногда я начинаю в этом сомневаться. Ведь стоит лишь открыть дверь, как она произносит всегда одни и те же слова: «Добрый вечер, дорогой! Ты устал? Сейчас будем ужинать».
Правда, одного взгляда в окно достаточно, чтобы сомнений не было – тёмные силуэты деревьев медленно проплывают мимо. Подчиняясь генератору случайных чисел, гигантский круг, на котором расположены дома, непрерывно крутится. То быстрее, то медленнее… То, остановившись на мгновение, начинает крутиться в обратную сторону.
А гигантский центр, где мы, мужчины, работаем, и цилиндрические туннели, ведущие к домикам, напоминающие мне рукав старинного аэропорта, неподвижны. Поэтому тот дом, что был вчера, и та женщина сегодня уже уплыли.
Иногда во мне пробуждалось почти непреодолимое желание ответить на ежевечернее сияющее приветствие грубостью. Но я позволял себе только вопрос:
– Как тебя зовут?
Реакция всегда одинаковая. Испуганное недoумение. Ещё бы. Имена отменили двести лет назад.
Я прекрасно понимал, чем рискую, задавая этот вопрос. Когда-нибудь какой-нибудь из этих лучезарно улыбающихся, штампованных женщин взбредет в голову донести на меня. Но, кто знает – может, именно этого я и хотел…
В последнее время всё мне стало безразлично. Всё, что могло случиться, лучше, чем это. Двести лет подряд тебя встречают одними и теми же словами. Не знаю, можете ли вы себе это представить.
В тот вечер, войдя в дом, я удивился – свет на кухне не горел.
Я не сразу заметил ее в темноте. Она стояла у окна.
– Добрый вечер, – сказал я, включив свет.
Она стояла вполоборота ко мне, скрестив руки на груди, отрешенно глядя на плывущие за окном тёмные силуэты деревьев, и даже не шелохнулась. Ослепительно красивая. Точно такая же, как все. Стол не был накрыт.
– А ужин? – глупо спросил я.
– Ужина не будет, – вызывающе ответила она, прошла мимо меня и удалилась в спальню, всем своим видом давая понять, что я ее раздражаю.
Меня потрясли и ее слова, и презрительный взгляд, брошенный в мою сторону.
Приготовить еду в нашей кухне, оснащённой техникой и поступающими из люка в стене продуктами, просто. Чем я и занялся, обиженный. Но… какую ностальгию навеяло её странное поведение! Напомнило мне старые добрые времена, лет двести с небольшим назад. Словно провинившийся муж слишком поздно вернулся домой. Я ещё помню те времена, молодёжь, конечно, уже нет.
Впрочем, у нас понятие «молодёжь» относительно. Все мужчины имеют одинаковую идеальную юношескую внешность. Все женщины – это штампованное издание допотопной «мисс Вселенной» две тысячи двухсотого года.
Какие дебаты тогда велись, какую выбрать внешность для женщин, какую для мужчин! Мужчины у нас тоже все одинаковые красавцы. По образцу и подобию «мистера Вселенной» того же года. Единственная причина, почему внешность женщин отличается от внешности мужчин и почему вообще остались те и другие, по-видимому, кроется в том (я точно не знаю, но подозреваю), что финансист, чьи идеалы равенства у нас воплощены, был неисправимым бабником.
День рождения у всех нас тоже отмечается в один день. Чтобы никому не было обидно. И подарки все дарят друг другу одинаковые. Жены – бутылку старинного (я уже давно догадался, что это подделка) коньяка «Hennessy плюс Равенство». Мужья дарят женам духи, неукоснительно «Шанель». Вы, конечно, понимаете, что все женщины у нас благоухают шанелью, а от мужчин по праздникам разит… хм… равенством.
Впрочем, «жены», «мужья»… архаизм. Слово осталось, но раньше такую женщину, уплывающую на следующий день вместе с домом в другие руки, называли бы несколько иначе. Тут всё продумано. Если бы не такая смена, могла бы возникнуть привязанность. Какое уж тогда равенство.
Поужинав в одиночестве, я, прихватив подарок, вошел в спальню. Она и там стояла, глядя в окно, за которым в темноте еле угадывались медленно плывущие черные силуэты деревьев. Лишь время от времени ее лицо освещалось светом проплывающей среди деревьев ярко горящей буквы «Р».
О случаях необычного поведения положено сообщать. Такое произошло впервые за двести лет. Впрочем, мне глубоко плевать на их порядки.
Вдруг она что-то сказала. Нет, мне не послышалось. Глядя в окно, она задумчиво произнесла:
– Не все деревья одинаковые.
Какое-то время я молчал, потрясенный ее безрассудной смелостью, а еще больше тем, что она это заметила.
– Да, – сказал я, – не все.
Она вздрогнула, резко повернулась ко мне. Враждебно глядя на меня, спросила:
– Ты донесешь на меня?
– Нет. Хотя, похоже, ты этого очень хочешь.
– Так вот, знай, – решительно продолжала она: – Мне плевать.
Ничего более потрясающего она не могла сказать.
– Я рад, – сказал я.
– Идиот. Ты не понял – я не боюсь тебя. Мне все равно.
– А мне уже – нет. Я понимаю, как ты устала. Давай разденемся и ляжем в постель.
– «Ты устала», – раздраженно сказала она, передразнивая меня. – «Давай разденемся!», «Ляжем!»… Я буду спать в гостиной.
Гостиная. Да, в доме есть и «гостиная». Только вот гости… Нонсенс. В гости ходят, чтобы, как говорили в старину, себя показать и на других (других, не таких, как ты сам) посмотреть. Как вы понимаете, у нас достаточно подойти к зеркалу и ты «в гостях».
Ее раздражение… Мне почему-то раньше не приходило это в голову – оказывается, в моих словах тоже нет ничего такого, чего не сказал бы на моем месте любой другой «мистер Вселенной».
Я растерянно протянул ей красиво упакованную коробку с духами.
– Вот, подарок…
– Нет, – сказала она. – Это не подарок.
– Вот как? Это почему же?
– То, что дарится одинаково всем, не подарок.
Она метнула на меня презрительный взгляд и отвернулась.
Я поставил коробку рядом с ней, на подоконник. Мы помолчали, глядя на движущиеся силуэты деревьев за окном.
– Как тебя зовут? – спросил я.
Я вдруг понял, что надо спросить именно это.
Она вздрогнула. На ее лице отразилось такое изумление, словно круг вдруг сошел с рельсов (рельсы… анахронизм, сложно объяснить).
Она долго недоверчиво смотрела на меня. Наконец, тихо сказала:
– Я всегда мечтала о том, чтобы у меня было имя.
– Вот видишь. Я это и имел в виду: ты устала ждать меня. Что ж… У тебя нет оснований доверять мне. А у меня – тебе. Нам остается только одно. Рискнуть поверить друг другу. Или не рискнуть. Решать тебе. Что мы, собственно, можем потерять? Всё одинаковое. Значит, жизнь и смерть тоже. Решай. У нас мало времени. Только до рассвета.
Я разделся и лег в постель. Через некоторое время она, не произнеся ни слова, тоже разделась и послушно легла рядом со мной.
Некоторое время мы лежали молча. За окном тихо накрапывал дождь. Происходило нечто… С одной стороны (так это выглядело, если забыть о деревьях), это была моя жена, с которой я прожил уже двести лет, и она за это время, как и я сам, ничуть не изменилась. Мы не стареем, не умираем от болезней. Болезней больше нет. Существует только казнь, как наказание.
С другой стороны, рядом со мной – единственная. Чем отчетливее я это понимал, тем сильнее меня охватывал страх, предчувствие близкой утраты этого мгновения. Преступное мгновение. То, которому говорят: остановись.
Наконец она нарушила молчание:
– Даже не верится.
Мы знали: завтра круг в своем медленном вращении неумолимо унесет ее от меня. Вечером, когда я приду с работы, другая женщина, похожая на нее, как две капли шанели, не скажет, и ни за что не поверит, если я ей скажу об этом, что бывает, есть хоть что-то не одинаковое.
– Теперь я буду благодарить судьбу, – прошептала она.
– Благодари генератор случайных чисел, – сказал я и добавил: – Дорогая…
Впервые за прошедшие двести лет мне захотелось произнести это слово.
Наша преступная ночь длилась долго. Вы же понимаете, что время измеряется не часами и минутами, а событиями. Но и она ускользнула, как сон. Под утро мы нарекли друг друга именами. Преступление, за которое полагается расстрел.
Перед расставанием мы договорились о знаке, который подадим друг другу при новой встрече, о пароле.
…С тех пор кое-что изменилось.
Каждый вечер, скользя по туннелю домой, я с замиранием сердца жду, что ответит новая мисс на мое приветствие. Войдя в дом, я неизменно произношу одну и ту же фразу.
Я не исключаю, что они даже не слышат, что я им говорю. Они ведь знают, вызубрили наизусть в школе, что неодинаковых вещей не существует. Поэтому они и не замечают того, что так отчетливо видно за окном. На моё необычное приветствие они отвечают без запинки:
– Добрый вечер, дорогой. Ты устал? Сейчас будем ужинать.
Я вовсе не собирался и не собираюсь хранить ей какую-то глупую верность. Но я так и не отдал ее духи другой. Другие… Иногда я почти издеваюсь над ними. Внешне точно такие же, как она, они вселяют в меня трепетную надежду ровно до той минуты, когда заговорят.
Я терпеливо жду, когда гигантское колесо, совершая свой великий круг, по закону, гласящему, что редкие события повторяются дважды, вернет ее мне.
Возможно, пройдет еще двести лет. Но однажды вечером передо мной снова откроется правильная дверь. Я скажу ожидающей меня женщине:
– Не все деревья одинаковые.
Она улыбнется и ответит:
– Я знаю.
Я очень рассчитываю на генератор случайных чисел.
Для побега у меня всё готово.
Пустые ценники
В этом городке можно пройти две-три улочки, прежде чем кто-нибудь попадется навстречу. Встречный опускает глаза и торопливо переходит на другую сторону.
…Я поменял немало должностей и мест жительства. Платил алименты первой жене, которую оставил ради второй; вторая бросила меня. Моя трудовая книжка пестрела от записей. Я увольнялся отовсюду по собственному желанию, но на самом деле… В одном месте я не выполнил работу в срок, в другом по моей вине в отчет попали неверные данные, в третьем я отослал материалы по неправильному адресу. Я постоянно опаздывал на работу…
После очередного увольнения я долго не мог найти новое место. Я был согласен на весьма скромный оклад, лишь бы работа была не слишком ответственной, а нагрузка не очень большой.
Друзья не хотели меня больше рекомендовать. Пришлось обратиться в бюро по трудоустройству.
Бесцветный служащий выслушал меня, перелистал трудовую книжку и равнодушно произнес:
– По-моему, ваше место в…
Он назвал город, о котором я раньше никогда не слышал.
– И что за работа?
– Вам это подойдет.
Дома я тщетно искал этот город на карте. Никто из моих знакомых тоже не слышал о нем.
– Наверное, какой-нибудь маленький городишко, – говорили все.
Не оказалось его и в расписаниях движений поездов и автобусов. Я снова обратился в бюро. Тот же служащий ответил всё так же бесстрастно:
– Поездом туда не доедете. Мы отвезем вас на машине.
Это был маленький городок. Серые одноэтажные домишки. Пыльные улочки, на которых редко кого-нибудь встретишь. Меня поселили в общежитии, в отдельной комнате.
Работа оказалась несложной – я должен был подчеркивать букву «ы» в печатном тексте, везде, где она встречалась. Вначале я был удивлен. Но потом понял, что чиновник подобрал именно то, что я просил. Работа не требовала особых усилий – нормы, сколько букв нужно подчеркнуть за день, не устанавливали. Большой ответственности тоже не было – если я нечаянно пропускал какую-нибудь «ы», то мой начальник, проверявший работу, подчеркивал ее сам.
Мы сидели в маленькой комнате вдвоем. Мой коллега, угрюмый худощавый старик, тоже подчеркивал что-то. Как оказалось, «о». Признаться, к концу второго рабочего дня это занятие мне изрядно надоело.
– Ну и работа, – сказал я старику.
Он продолжал молча подчеркивать буквы.
– Надолго я здесь не останусь, – продолжал я.
– Ошибаетесь, – возразил старик, не удостоив меня взглядом.
– За неимением лучшего можно и здесь посидеть, но как только найду что-нибудь приличное – уволюсь.
Старик промолчал.
Вечером я вышел на прогулку. Как я уже говорил, прохожие встречались здесь редко. Все они были погружены в какие-то не очень веселые мысли и избегали встречных, стараясь заблаговременно перейти на другую сторону улицы. Меня удивило, что в городе не было ни молодежи, ни детей. Всем, кого я встретил, было за тридцать, как и мне.
– Странный город, – завел я на следующий день разговор.
Старик продолжал молча подчеркивать свои «о».
– Создается впечатление, что все чего-то стыдятся.
С таким же успехом я мог бы разговаривать с буквой «о». «Какой мрачный тип», – подумал я и добавил с вызовом:
– При первой возможности подыщу себе новое место.
– Поздно, – сказал старик с возмутительным спокойствием. – Вам придется остаться здесь.
– Кто это может меня здесь удержать? – спросил я сердито.
– Вы сами, – буркнул старик своим бумагам.
Я забыл будильник на старой квартире и уже несколько раз опоздал на работу. С первой получки я решил купить новый.
В день зарплаты я зашел в маленький магазинчик под вывеской «Часы».
Покупателей не было. Продавщица, пожилая женщина, облокотилась на прилавок и безучастно смотрела прямо перед собой. За ее спиной виднелись полки, заставленные часами разных форм и размеров. Мне был нужен обычный дешевый будильник. Я посмотрел на ценники. Странно – перед часами белели маленькие прямоугольные бумажки, но цен на них не было.
Я обратился к продавщице:
– Простите, я хочу купить будильник.
Она продолжала стоять, думая о чем-то своем, наконец, встрепенулась:
– Что?
– Я хочу купить будильник.
– Будильник?
– Да.
– Какой вы выбрали?
– Хотелось бы узнать цену.
– Цену вы узнаете потом.
Я уставился на нее, думая, что она шутит.
– Когда «потом»?
Она зевнула, прикрывая рот ладонью:
– Когда купите.
Я был окончательно сбит с толку.
– Странный у вас магазин!
– Почему?
– В других магазинах цена известна до покупки!
– Здесь, – сказала она безучастно, – все магазины такие.
Так ничего и не купив, я вышел из магазина и в растерянности направился к соседнему домику, на стене которого уже раньше заметил вывеску «Головные уборы». В этом городе я еще ничего не покупал. Нас кормили в столовой на работе бесплатно. Открыв дверь, я увидел за прилавком скучающую пожилую женщину. На полках лежали кепки, береты, шляпы, а перед ними… белели пустые ценники.
– Странные здесь магазины, – сказал я старику на следующий день.
Молчание.
– Продавщица говорит, что сначала следует купить часы и только потом можно узнать цену!
– Естественно, – буркнул старик.
В этом странном городе и люди со странностями, подумал я. Ничего не поделаешь. Придется пойти и купить будильник, не зная его цены.
Знакомая продавщица томилась за прилавком. Я выбрал будильник. Судя по пластмассовому корпусу, один из самых дешевых.
– Дайте мне, пожалуйста, будильник… Вот этот, желтый.
Она лениво повернулась, взяла с полки синий будильник и протянула его мне.
Я просил желтый!
Она всё так же медленно поставила синий на место, дала мне желтый, достала из-под прилавка тетрадку и карандаш и спросила:
– Где вы работаете?
– Зачем вам это?
Необычные порядки этого города стали выводить меня из себя.
– Если будильник стоит больше, чем вы в состоянии заплатить, у вас впредь будут удерживать из зарплаты.
Я поставил будильник на прилавок.
– Вы хотите сказать, что он стоит больше моего месячного заработка?
Она пожала плечами:
– Я этого не говорила, но… кто знает.
– Так скажите же цену!
– Значит, вы его берете?
Пришлось смириться.
– Ладно. Беру.
Она записала, где я работаю, и затем назвала цену, равную моей зарплате за полгода.
– Сколько тогда стоят эти большие настенные часы? – вскричал я. – Миллион?
– Цена от величины не зависит, – заявила она.
– А от чего? От чего она зависит?
Продавщица и не думала отвечать.
– В таком случае я возвращаю покупку.
Я поставил будильник на прилавок и направился к дверям.
– Платить придется всё равно, – сказала она мне вслед.
На следующий день я рассказал всю историю старику. Правда, трудно было определить, слушает он меня или нет. Он не прекращал своей работы.
– Мне придется более шести месяцев выплачивать долг, – закончил я.
– Здесь все платят долги, – произнес он наконец. – Я тоже.
– Но почему цену можно узнать только потом?
– По-моему, это вполне естественно, – невозмутимо ответил он. – Ведь цена никогда и ни в чём не известна заранее…
***Так я и живу в этом городишке. Выплачиваю долги, днем работаю, вечерами выхожу на прогулку. Когда кто-нибудь идет мне навстречу, я опускаю глаза и перехожу на другую сторону улицы.
Моя голова
Давно, еще в детстве, я читал «Голову профессора Доуэля».
Мог ли я тогда подумать, что такая же участь постигнет меня? Что я буду спрашивать себя и окружающих – где мои ноги? Руки? Где мое тело?
Я очнулся в больничной палате – но не в постели, а на столике у окна. И далеко не сразу до меня дошло, что от меня осталась… одна голова. Последнее, что я помнил, это мгновение до лобового удара, столкновения с встречной машиной.
Первый, кого я увидел, был мой личный врач, с сочувствием смотревший на меня. «Благодаря его усилиям! – с горечью думал я, закрыв глаза. – Как он подчеркнул „усилиям“… Главное – благодаря моим деньгам…».
Ещё – бы! Стимул бороться за мою жизнь у него был: такое жалованье ему раньше и не снилось.
Если бы мне хотелось жить, я похвалил бы себя за щедрость, но теперь проклинал. Вот для чего мне, наконец, пригодились мои капиталы – продлить мои мучения…
Когда весь ужас моего нового положения стал очевиден, я обрушился на врача с упрёками. Зачем он боролся за мою жизнь?
– Зачем мне теперь жить? Зачем?
Он виновато молчал.
«Да, я – мультимиллионер. Но зачем мне теперь деньги?» – размышлял я, закрыв глаза, когда косвенный виновник моих страданий удалился. Самое обидное, что я не использовал мои миллионы, когда руки-ноги были ещё целы. Но как я мог поступить иначе? У меня просто-напросто не было на это времени. Я с утра до вечера сидел за компьютером, буквально загипнотизированный той лёгкостью, с которой ко мне текли деньги. Я даже в банк не ходил: деньги поступали на мой счет по системам электронных платежей, и через эти же системы я рассчитывался за покупки.
Мир так богат и разнообразен. Я мог объездить весь мир, останавливаться в пятизвёздочных отелях, ощутить дыхание океана, ветер на Бали и Суматре, палящее солнце Сахары… Я так и не увидел пирамид, а ведь мог оплатить даже индивидуальное их посещение, без оравы туристов… Что говорить! У меня, в мои тридцать восемь, нет даже наследника, кому оставить мои бесполезные теперь капиталы.
Упиваясь скоростью, с которой из рядового инженера превратился в богача, я лишь любовался растущим банковским счётом, неуклонно следуя принципу «Если видишь, что сумму можно удвоить – удваивай». Какие поездки, какой отдых, если неделя отсутствия привела бы к потере не менее двадцати тысяч долларов! А не одной-двух тысяч, как стоит путевка…
Мне даже некому отписать мои капиталы… Родственникам, вспоминавшим обо мне лишь тогда, когда требовались деньги? Их бы порадовала моя смерть. И меня тоже.
После нескольких месяцев бесплодных уговоров отключить систему жизнеобеспечения моей головы, я сделал вид, что сдался. «Надо потерпеть, пока не окажусь у себя дома. Уж там-то я что-нибудь придумаю. Не могут же они меня все время держать под контролем».
В те дни я впервые задумался о том, что же такое наше «я». Мы так привычно говорим «мои руки», «мои ноги», «моя голова». Но теперь весь «я» – только голова, даже сердце мне заменил насос. Но моё самоощущение не изменилось. Если, конечно, не считать подавленного настроения из-за постигшего меня несчастья…
Наконец, меня выписали. Домой я отправился в сопровождении целого эскорта: медиков, охраны и самых близких коллег. Выглядело это так: моя голова, словно памятник самому себе, стояла на прозрачном, изготовленном на заказ кубе, внутри которого виднелись прозрачные трубочки. Как мне восторженно объяснил конструктор – чтобы процесс жизнедеятельности был на виду и малейший сбой можно было бы сразу заметить и устранить.