Останься после..

Глава 5

Свидание с Катей из параллельной группы было тактической глупостью. Я это знал. Но она сама напросилась в кино, а у меня была стратегия — нужно было показать ей, что у меня есть жизнь. Что она не единственная женщина на планете. Идиотский план, который взорвался в мою же сторону.

Мы возвращались в колледж за ее забытым планшетом. Катя болтала без умолку, цепляясь за мою руку. Ее пальцы были цепкими, как щупальца, а духи — сладкими и навязчивыми. Я почти не слушал, думая о другом запахе — лаванды и морозной чистоты.

И тогда я увидел ее. Анна Сергеевна выходила из главного корпуса с тем самым Игорем Викторовичем, завучем. Он что-то оживленно говорил, жестикулируя, а она слушала, склонив голову набок. Стояла слишком близко к нему. Слишком.

Белая ярость, знакомая и слепая, ударила в виски. Катя что-то щебетала, но я уже не слышал. Всё сузилось до них двоих. До того, как завуч коснулся ее локтя, указывая на что-то вдали. Она не отстранилась.

— Вить, ты меня слушаешь? — Катя потянула меня за рукав.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я обнял Катю за плечи, резко и грубо, притянул к себе и наклонился, будто собираясь шепнуть что-то на ухо. Но мои глаза были прикованы к Анне Сергеевне.

И я попал в цель.

Она подняла голову. Взгляд скользнул по площади, нашел нас. И застыл. Сначала на моем лице. Потом на моей руке, лежащей на плече Кати. Потом на губах Кати, которые были в сантиметре от моей шеи.

Это длилось меньше двух секунд. Но я увидел всё. Как дрогнули ее ресницы. Как губы чуть-чуть, почти невидимо, разомкнулись. Как кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу прозрачно-белой, как бумага. И главное — как в ее глазах, этих серо-голубых льдинах, пронеслась черная, мгновенная молния. Не гнева. Не отвращения. Ревности. Дикой, животной, неконтролируемой.

Потом она резко отвела глаза, сказала что-то завучу и быстро пошла в сторону парковки, почти не прощаясь. Ее шаги были резкими, отрывистыми.

— Ой, а это же наша новенькая преподша по искусству, да? — сказала Катя, наконец замечая, куда я смотрю. — Говорят, она стерва еще та. Холодная, как…

— Заткнись, — бросил я, убирая руку.

— Что? Вить, ты чего?

— Отстань. Забери свой планшет сама.

Я оставил ее открывшей рот посреди двора и пошел за Анной Сергеевной. Не бегом. Медленно, нагло, с пульсирующим чувством победы в каждой клетке. Она дошла до своей старенькой иномарки, судорожно копошилась в сумке, ища ключи. Руки у нее дрожали.

Я подошел вплотную, так что тень от меня упала на нее.

— Потеряли что-то? — спросил я тихо.

Она вздрогнула, но не обернулась. Достала ключи.

— Отойдите, Виктор.

— Вы чего такая бледная? Не по себе? Может, отвезти куда?

— Я сказала, отойдите. — ее голос был тонким, как лезвие бритвы, и так же опасен.

— А вот ваша коллега, Игорь Викторович… Он, кажется, очень внимательный человек. Заботится. Локоть вам поддерживает. Мне аж… тепло стало за вас.

Она резко обернулась. И впервые я увидел в ее глазах не лед, не гнев, а настоящую, неприкрытую ненависть. От этого удара у меня перехватило дыхание.

— Вы закончили свое дешевое представление? Выставили себя шутовским мачо при всей общаге? Поздравляю. Очень впечатляет.

— Представление? — я сделал шаг ближе, и она отступила, прижавшись спиной к машине. — Это была просто демонстрация. Вы же любите демонстрации. Вот я и показал, как это — когда кто-то трогает то, что тебе нравится.

Ее глаза снова метнули молнию. Она поняла. Поняла, что я видел ее взгляд. Видел эту вспышку.

— Вам померещилось, — прошипела она. — У меня к вам ровно одно чувство — брезгливость.

— Врете, — я уперся руками в крышу машины по обе стороны от ее головы, загородив ее собой. Ее дыхание стало частым, поверхностным. — Вы сгорали там. Я видел. Каждый ваш мускул кричал. Вы хотели, чтобы это была вы. На месте этой дуры.

Она попыталась выскользнуть в сторону. Я поймал ее за запястье. Нежно, но неотпускающе. Ее кожа была ледяной.

— Отпустите. Сейчас же. Или я закричу.

— Кричите. Позовите своего Игоря Викторовича. Расскажите ему, как студент вас домогается. А я расскажу всем, как вы на меня смотрели. Как ревновали. Устроим конкурс правд. Кто громче?

Она замолчала, сжав губы. Глаза блестели от унижения и ярости. И еще от чего-то… от стыда? От того, что ее раскусили?

— Ненавижу вас, — прошептала она, и в этом шепоте была такая концентрированная сила, что мне стало физически жарко.

— Это начало, — я наклонился, приблизив губы к ее уху. Она зажмурилась. — Ненависть — это хоть что-то. Это уже не равнодушие. Я готов это принять. В качестве аванса.

Я отпустил ее запястье, отступил на шаг. Она осталась прижатой к машине, как бабочка на булавке, дыша через силу.

— Реферат по формальной теме… я его пишу. Но теперь у меня есть новый источник вдохновения. Вы только что его мне предоставили.

— Убирайтесь к черту.

— Обязательно. Спокойной ночи, Анна Сергеевна. Сладких снов. Желательно… про меня.

Я развернулся и пошел, не оглядываясь. Спина горела от ее взгляда. В ушах звенело. Я закурил, и руки дрожали.

Это была не победа. Это был прорыв на минное поле. Она показала свое слабое место. И я нашел его. Она может ненавидеть меня, бояться, презирать. Но она чувствует. И теперь я знаю, как ее раскачать. Как довести до того самого края, где лед трескается и обнажается огонь.

Я шел и понимал, что игра только что перешла на новый, опасный и невероятно сладкий уровень. Она больше не неприступная крепость. У нее есть брешь. И имя этой бреши — ревность.

Теперь нужно было только понять, как использовать это оружие, не уничтожив всё окончательно. Или… уничтожить, чтобы собрать заново. Только уже по своим правилам.

Глава 6

Я написал самый скучный, самый бездушный реферат в своей жизни. Тридцать страниц сухих фактов, дат и общепринятых трактовок. Чистая техника. Безупречный формализм. Это было издевательство. И я знал, что она это поймет.

Когда я вошел в кабинет, она сидела не за своим столом, а у окна, проверяя работы. Солнце выжигало в ее светлых волосах серебряные блики. Она выглядела спокойной. Собранной. Как будто того взрыва у машины и не было. Это меня взбесило.

— Вы выполнили мое условие, — сказала она, не глядя на меня, когда я положил папку перед ней. — Оставляйте. Я проверю в течение недели.

— Я принес его лично, — я не уходил, упираясь руками в край стола. — Чтобы убедиться, что вы… оцените по достоинству.

Она медленно подняла глаза. В них был ледяной щит. Но я уже знал — где-то под ним тлеет уголь.

— Я оцениваю работу, а не исполнителя.

— Жаль. А я так старался.

Она взяла папку, открыла первую страницу. Ее взгляд скользнул по тексту. Я видел, как ее брови чуть-чуть, почти неощутимо, поползли вверх. Она поняла. Поняла весь масштаб моего сарказма. Этот идеальный, безжизненный текст был моим самым дерзким заявлением: Смотри, на что я способен. И все это — для тебя. Исключительно для тебя.

— Да, — пробормотала она. — Условие выполнено. Техника… безупречна.

— Как у вас, — вырвалось у меня.

Она закрыла папку и отодвинула ее, будто та была радиоактивной.

— Вы свободны, Виктор.

— Мне некуда спешить. Уроков больше нет.

И в этот момент дверь кабинета распахнулась. Вошла та самая Катя. Та, из кино. Взгляд ее был хищным и полным глупой надежды.

— Вить! Ты тут! Я тебя везде искала! — она влетела в кабинет, будто не замечая преподавателя. — Слушай, насчет субботы… ты же не передумал?

Я не смотрел на Катю. Я смотрел на нее. Анна Сергеевна застыла, ручка для проверки работ замерла в воздухе. Она смотрела на Катю, потом медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах не было молнии ревности. Теперь там было что-то другое. Холодное, аналитическое. Оценка. Как будто она рассматривала два нелепых экспоната в музее.

— Извини, Кать, — сказал я, не отрываясь от лица Анны Сергеевны. — Не могу. Занят.

— Чем это? — Катя надула губы, подойдя ко мне и положив руку мне на предплечье. — Опять твой этот дурацкий спорт?

Я почувствовал, как под пальцами Кати напряглись мои мышцы. Но не из-за нее. Из-за того, как изменилось дыхание Анны Сергеевны. Оно стало чуть громче. Чуть резче.

— Да, — соврал я. — Тренировка.

— В субботу вечером? Да брось! Пойдем лучше…

— Катя, — перебила Анна Сергеевна. Ее голос прозвучал тихо, но с такой металлической властью, что Катя вздрогнула и наконец повернулась к ней. — У нас сейчас идет консультация. И кабинет — не место для обсуждения личных планов.

— Ой, извините, Анна Сергеевна, — засуетилась Катя, но ее рука так и не убралась с моей руки. — Мы быстро.

— Вы уже пробыли здесь достаточно долго, чтобы нарушить моё рабочее пространство, — продолжала она, поднимаясь из-за стола. Она была хрупкой, но в этот момент казалась выше нас обоих. — Виктор, ваша работа сдана. Можете идти. И… наслаждаться субботой.

В последней фразе была лезвийная тонкость. Наслаждайтесь. Как приговор.

Катя, почувствовав лед, наконец убрала руку.

— Ладно, Вить, тогда созвонимся. — И она выскочила из кабинета.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Тишина была густой и колючей. Она стояла у стола, выпрямившись, глядя в окно.

— Ваш личный фон, Виктор, начинает мешать учебному процессу, — сказала она наконец, все еще не глядя на меня.

— Мой личный фон вам мешает? Или его свидетельницы?

— Не притворяйтесь глупым. Вы прекрасно понимаете, о чем я. Вы используете… посторонних людей. В наших… академических дебатах. Это низко.

Я подошел к ней. Она не отвернулась.

— Вы сказали «наших». Наших дебатов. Значит, вы признаете, что они есть.

— Признаю наличие проблемы, которую необходимо решить, — она резко повернулась ко мне. Ее глаза горели холодным огнем. — И я намерена ее решить. С завтрашнего дня все наши взаимодействия будут происходить только в присутствии третьих лиц. Коллеги или заведующего отделением. Или… — она сделала паузу, — родителей.

Это был удар ниже пояса. Чистой воды шантаж. Но в ее глазах я читал не злорадство, а отчаянную решимость. Она готова была идти на крайние меры.

— Вызовите, — я усмехнулся, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. — Соберите комиссию. Расскажите им, как студент приносит идеальные рефераты и как это вас… беспокоит. Как он посмел заметить, что вы на него смотрите. Как вы сгорали от ревности при виде другой девушки.

Она побледнела, но не опустила глаз.

— У вас нет доказательств. Только ваши больные фантазии.

— А у вас? Только ваше слово против моего. Кому они поверят? Хрупкой учительнице, которая не смогла справиться с настойчивым учеником? Или мне, у которого вся группа в качестве свидетелей «академических» разговоров? Я ведь всегда был вежлив. Формально. Вы же сами это цените.

Мы смотрели друг на друга, как два дуэлянта, уже сделавших выстрел и ожидающих, кто рухнет первым. Воздух трещал от ненависти и чего-то невыразимо иного.

— Что вы хотите? — прошептала она наконец, и в этом шепоте была капитуляция. Не полная, нет. Но перемирие. — Чего вы добиваетесь, в конце концов?

— Я уже говорил. Хочу, чтобы вы смотрели на меня. Только на меня. И чтобы вы перестали притворяться, что это не так.

Она медленно покачала головой.

— Это невозможно.

— Все возможно. Вы сейчас дрожите. От ярости? От страха? Или от чего-то еще? Но вы дрожите. Из-за меня. И это уже что-то.

Я сделал шаг назад, разрывая напряженное поле между нами.

— Правила присутствия третьих лиц… я их принимаю. На время. Но знайте, Анна Сергеевна… — я потянулся к столу и взял тот самый, «скучный» реферат. — Даже при свидетелях… я найду способ сказать вам то, что хочу. Вы ведь учитель искусствоведения. Должны понимать — настоящее искусство всегда говорит на языке, понятном только тем, кто готов его услышать.

Я вышел, оставив ее одну в кабинете, залитом холодным светом. У меня не было плана. Но у меня было знание. Я нашел ее слабость. И я нашел ее страх. Теперь нужно было только соединить эти два провода. И наблюдать за взрывом, который, я знал, будет ослепительным.

Война перешла в стадию тонкой, изощренной осады. И это было в тысячу раз интереснее открытой атаки.

Глава 7

Правило «третьих лиц» она превратила в душную игру. Библиотекарша Мария Ивановна дремала в углу, но даже её сонное присутствие резало воздух, которым мы дышали. Я не мог коснуться её, не мог сказать ничего лишнего — только смотреть. И этого становилось слишком много.

И тогда я привел Макса. Не как прикрытие. Как искру.

Макс был моим другом, тихим и наблюдательным. Но в тот день в нём было что-то другое. Он вошёл, оглядел кабинет, и его взгляд надолго зацепился за Анну Сергеевну. Не так, как смотрит ученик. Иначе.

Его привычная рассеянность куда-то испарилась. Он сел и уставился на неё. Взгляд его был медленным, тяжёлым, как прикосновение. Он полз по её ногам, рукам, губам, останавливался на сгибе шеи. И она — она это почувствовала. Её голос, объяснявший что-то про пилястры, дал мелкую трещину. Она попыталась отвести глаза в конспект, но её взгляд сам срывался к нему, натыкался на его пристальное внимание и отскакивал, обожжённый. Она провела рукой по шее — быстрый, нервный жест.

Во мне что-то порвалось. Тихо, окончательно. Это была не ревность, а что-то более простое и уродливое. Право собственности, очерченное неделями этого немого напряжения. Он вошел на эту территорию и начал её обнюхивать.

— Макс, — голос прозвучал чужим, низким. — Ты здесь за искусством или ещё за чем?

Он медленно перевёл на меня глаза. В них светилось спокойное, наглое понимание.

— За всем сразу, Вить. Очень вдохновляющая атмосфера.

Он ухмыльнулся. Одним уголком рта. И снова посмотрел на неё. На этот раз уже открыто, оценивающе, задерживая взгляд там, где не следовало.

Я встал. Стул с грохотом опрокинулся назад. Она ахнула.

Я не стал ничего говорить. Просто шагнул к нему через весь кабинет. Он поднял брови, как бы спрашивая: «Серьёзно?» — и начал подниматься. Мой кулак врезался ему в лицо, не дав опомниться. Не в челюсть — прямо в переносицу. Раздался короткий, сочный звук. Он рухнул на пол, задев столик с репродукциями. Грохот. Звон стекла.

Я навалился на него сверху, бил уже не целясь — по лицу, по плечам, по прикрывавшей голову руке. Я не видел ничего, кроме этого белого пятна ярости перед глазами. Я слышал только свои хриплые выдохи и его приглушённые стоны. Мир сузился до этого пятна на линолеуме, до тупого удара кулаков о плоть.

— Виктор! Остановитесь! Немедленно! — Её голос. Он звучал не как крик, а как надтреснутый шёпот, полный чего-то кроме ужаса.

Я поднял голову. Она стояла в двух шагах, не пытаясь подойти ближе. Вся вытянулась, как струна. Лицо мертвенно-бледное, но на щеках горели два ярких пятна. Её серые глаза были огромными, тёмными. Она смотрела на меня. Не на Макса, избитого у её ног. На меня. Её грудь быстро вздымалась, губы были влажными, приоткрытыми. В её взгляде не было осуждения. Был шок. Было ошеломление. И была жадность. Животное, бездонное любопытство к этой силе, к этой потере контроля, к тому, что я сделал из-за неё.

Мария Ивановна металась у двери, бормоча что-то невнятное.

Макс откатился от меня, сел, прислонившись к шкафу. Из его носа текла кровь, губа распухла. Он смотрел на меня тупо, без мысли.

Я поднялся, тяжело дыша. Подошёл к ней вплотную. От меня пахло потом и железом. Она не отступила ни на шаг. Её взгляд медленно поднялся с моих окровавленных рук к моим глазам.

— Он смотрел на тебя, — прошипел я, и слова вырывались хрипло, с трудом. — Понимаешь? Смотрел. А ты… .

Она не отвечала. Просто стояла и смотрела. Дышала. В её молчании было больше признания, чем в любых словах.

Я развернулся, отшвырнул ногой упавшую книгу и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стекло задребезжало.

Вечером телефон вибрировал один раз. СМС. С незнакомого номера.

«Завтра. Шесть. Кабинет.»

Ничего больше. Ни упрёков, ни страха, ни вопросов. Только время и место. Это было не предложение. Это был приказ. Или просьба. Или и то, и другое сразу.

Я улыбнулся в темноте. Правила умерли сегодня на полу, под нашими телами. Остались только она и я. И этот дикий, неоформленный голод, который она наконец перестала отрицать. Она увидела зверя и не убежала. Она назначила встречу.

Я пришёл. Кабинет был пуст, как она и обещала. Она стояла у окна, спиной ко мне, но по напряжению в её плечах я понял — она чувствовала каждый мой шаг с самого порога.

Я не стал ничего говорить. Просто закрыл дверь на ключ. Щелчок защелки прозвучал громко, как выстрел. Она вздрогнула, но не обернулась.

— Зачем вы это сделали? — её голос был глухим, она всё ещё смотрела в окно на темнеющий двор.

— Вы знаете зачем.

— Я не знаю ничего. Только то, что вы дикий, неконтролируемый…

— Животное? — я перебил её, делая шаг вперёд. — Да. Из-за тебя. Из-за того, как он на тебя смотрел. И из-за того, как ты на это отреагировала.

Она наконец повернулась. Её серые глаза в полумраке казались почти чёрными, в них не было страха. Было истощение. И вызов.

— Я ничего не делала.

— Ты позволила. Ты приняла его взгляд. Ты вся застыла, как мышь перед змеёй, и у тебя перехватило дыхание. Ты ему понравилась. И это свело меня с ума.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, и пространство между нами гудело, как высоковольтный провод. Она сжала руки на груди в защитный жест, но её подбородок был высоко поднят.

— И что теперь? — спросила она тихо. — Вы пришли добить? Или получить награду за свою… ревность?

— Я пришёл посмотреть в глаза тому, что между нами есть. Без свидетелей. Без Макса. Без барокко. Только ты и я.

Я сделал ещё шаг. Она не отступила. Её взгляд упал на мои руки, сжатые в кулаки, будто в ожидании новой драки. Но драться было не с кем. Противник был внутри неё самой.

— Я боюсь тебя, — выдохнула она, и это была первая за все время чистая правда.

— Я знаю. И ты хочешь меня. Это одно и то же.

Она закрыла глаза, будто от боли. В этот момент она была невероятно красивой — сломанной и настоящей. Я почувствовал, как ярость во мне сменилась чем-то другим, более острым и опасным. Желанием не сломать, а взять. Не уничтожить, а заставить признать.

— Уходи, Витя, — прошептала она, не открывая глаз. — Пока ещё можно.

— Уже нельзя.

Я не тронул её. Просто стоял и смотрел, как она дышит, как дрожат её ресницы. Этого было достаточно. Мы оба это поняли. Битва была не за тело, а за право быть рядом с этим тёмным, общим знанием.

Я развернулся и ушёл, оставив ключ в двери. Ответа на СМС не было. Он был уже не нужен.

Глава 8

Всё началось с крови.

Это была не моя. Её. Я увидел, как она торопливо вышла из учительской, прижимая к пальцу бумажную салфетку. На белой целлюлозе расплывалось алое пятно. Порез от бумаги. Глупо. Нелепо. И для меня — сигнал.

Я перехватил её в коридоре, у выхода в гардеробную — узком, глухом, где редко кто бывал в это время.

— У вас кровь, — сказал я, блокируя путь. Не как вопрос. Как констатацию.

Она попыталась пройти, не глядя.

— Пустяк. Отстаньте.

Я не отстал. Я шагнул ближе, заставив её отступить в нишу у пожарного щита. Запах ударил в нос: лаванда, её пот, и едкий, металлический дух крови. Моё тело отозвалось на него немедленным, звериным напряжением.

— Дайте я посмотрю.

— Не нужно. Я сама.

Но я уже взял её руку. Не грубо. Твёрдо. Она вздрогнула, попыталась вырваться, но моя хватка была не для сопротивления. Её кисть оказалась невероятно маленькой и хрупкой в моей ладони. Кожа — тонкая, почти прозрачная, с голубыми прожилками. На указательном пальце зиял неглубокий, но злой порез. Капля крови медленно набегала по подушечке.

Я не думал. Действовал на инстинкте. Поднёс её палец ко рту.

Она ахнула, попыталась дёрнуться, но я уже коснулся губами. Не поцелуй. Провёл кончиком языка по краю раны, слизнув каплю. Солёно-медный, тёплый вкус её жизни взорвался на языке. Что-то внутри меня ёкнуло и натянулось, как тетива. Я втянул её палец в рот, как добычу. Нежность сменилась диким инстинктом: я водил по нему губами, чувствуя, как под кожей бьется её кровь, и это было похоже на ритуал обладания — от самого корня до нежного кончика.

Она замерла в абсолютном, парализованном шоке. Её глаза были огромными, в них читался не ужас, а первобытное, ошеломлённое недоумение. Её дыхание остановилось.

— Антисептик, — хрипло пояснил я, отпуская её руку. Мои собственные губы горели. — Слюна. Заживёт быстрее.

Она отпрянула, прижав повреждённую руку к груди, будто я её обжёг. Щёки пылали багровым румянцем, но в глазах запеклась чёрная, живая ярость.

— Вы… вы сумасшедший. Это отвратительно.

— Правда? — я вытер губы тыльной стороной ладони, не отрывая взгляда. — А ваш пульс… Он сейчас бьётся так сильно, от отвращения? Или от чего-то другого?

Она не ответила. Рванулась прочь, но я снова был перед ней.

— Мне нужно в медпункт, — прошипела она. — Чтобы обработать. После… этого.

— Я провожу.

— Нет!

— Или я подниму шум. Скажу, что вы поранились, бледны, вам плохо. Проявлю заботу. Все увидят, как я вас бережно веду. Как вы на меня опираетесь.

Это была грязная игра. Но игра, в которую она уже ввязалась. Она поняла это. Сжала губы, и в её покорности было больше ненависти, чем в любом крике.

— Только до медпункта.

Дорога через пустые коридоры была пыткой и триумфом. Я шёл рядом, не касаясь её, но чувствуя жар, исходящий от её тела. Слышал сбивчивое дыхание. Видел, как тонкая ткань блузки колышется над учащённо бьющимся сердцем. Мы не сказали ни слова.

Медпункт был пуст. Фельдшер куда-то отлучился. Она замерла на пороге.

— Подождём, — сказала она, но голос дрогнул.

— Нет времени ждать, — я вошёл внутрь, отыскал зелёнку, бинт, вату. — Садитесь.

Она села на кушетку, застывшая, как манекен. Я стоял между её коленями, блокируя выход. Пространства было так мало, что наши ноги почти соприкасались. Воздух был густым от запаха лекарств, её духов и моего возбуждения, которое я уже не мог скрыть.

— Дайте руку.

Она медленно протянула. Пальцы всё ещё дрожали. Я взял её кисть, и на этот раз позволил себе ощутить всё: шелковистость кожи на тыльной стороне, твёрдость костяшек, хрупкость суставов. Налил зелёнки на вату.

— Будет щипать, — предупредил я и прикоснулся к ране.

Она вздрогнула, но не от боли. От прикосновения. Её взгляд был прикован к моим рукам, к тому, как мои крупные, неловкие пальцы обращаются с её маленькой рукой. Я обработал порез, стараясь быть нежным, и чувствовал, как по моей собственной спине бегут мурашки. Касание было настолько интимным, что превосходило любой поцелуй. Я был внутри её границ. В её боли. В её уязвимости.

— Вам не стоило этого делать, — прошептала она, глядя на наши соединённые руки.

— Что именно? Лизать рану? Или вести вас сюда?

— Всё. С самого начала.

— Но я сделал. И вы позволили.

Я начал наматывать бинт. Несколько раз мои пальцы скользнули по внутренней стороне её запястья, где бился дикий пульс. Каждый раз она замирала. Её дыхание становилось громче. Я наклонялся ближе, чтобы завязать конец бинта, и мои волосы почти касались её лица. Она зажмурилась.

— Готово, — сказал я, но не отпустил её руку. Поднял её, прижал перевязанный палец к своим губам. — Теперь вы носите мою печать.

Она открыла глаза. В них не было ни льда, ни гнева. Была тёмная, бездонная пустота желания, которое она наконец перестала скрывать. Оно было голым и животным. И оно было направлено на меня.

— Ненавижу вас, — выдохнула она, и в этих словах не было ни капли правды. Была мольба.

— Знаю, — я опустил её руку и сделал шаг назад, разрывая мучительную близость. — Живите с этим.

Я вышел из медпункта, оставив её сидеть одной на кушетке, с перевязанным пальцем.

В коридоре я прислонился к холодной стене, чувствуя, как дрожат мои собственные руки. Во рту всё ещё стоял её вкус. На губах — призрак её кожи. Я не просто перешёл черту. Я стёр её с лица земли одним жестом.

Теперь между нами не было формальностей, правил, угроз. Осталась только голая, дрожащая плоть. И знание, что следующий шаг будет не нападением или защитой. Он будет признанием. И он будет за ней.