Когда сгорает рассвет

От автора

Здравствуйте, дорогой читатель!

Перед Вами открыт мир «Когда сгорает рассвет» — суровое тёмное фэнтези о любви, искуплении и великой охоте против бессмертной тьмы.

Помните: в этих землях свет не всегда означает спасение, а тьма нередко говорит правду. Здесь каждый неверный шаг стоит жизни, а каждая клятва требует платы.

Готовы ли Вы примерить на себя роль охотника? Сделать выбор между милосердием и долгом, любовью и смертью?

Надеюсь, что да, потому что герои этой истории уже наточили клинки и ждут только Вас.

Чтобы первыми узнавать о самых последних новостях, познакомиться с автором, увидеть облик персонажей книги и прикоснуться к видеохроникам этого мира — подписывайтесь на мой Telegram-канал:

https://t.me/juliareyds

И не забывайте оставлять свои отзывы — мне бесконечно важно ваше мнение.

С любовью,

Джулия Рейдс

Эпиграф

«Я выжёг молитвы на коже, чтобы не забыть, за что живу.

Но с каждым днём чернила блекнут, а память бередит душу.

Говорят, руны защищают от тьмы.

Хотел бы я знать, что делать, когда тьма — это ты сам.»

ПРОЛОГ

Я — мертвец. Тот, кто потерял веру в Бога, но всё ещё носит нательный крест. Я умер, но моё сердце бьётся вопреки.

Я — вероотступник, чья душа брошена в ад, но тело всё ещё скитается по туманной земле в тщетных поисках покаяния. Языки стыдливого огня — мучительные, обличающие — лижут моё окаменевшее сердце каждый раз, когда лучи утреннего солнца прорываются сквозь кромешную тьму.

В моих жилах всё ещё кипит горячая кровь, но она — как расплавленный свинец, как кара, влитая в плоть. Я — не существо, но наваждение. Я — тень, пропитанная запахом смерти и тоски. Я — чудовище, порождённое собственной жизнью.

Скажи: разве можно назвать твою смерть судьбой? Приказом свыше? Судом Божиим, который посмел взвесить наши души и признал твою — достойной света, а мою — пепла?

Моё тело расписано молитвами; я верил, просил, умолял… Я рвал голос и душу, но Бог оставил меня в тот самый час. Он не вернул мне тебя, не сохранил. Он бросил меня в пропасть одиночества и ярости, вырвал тебя у меня так, как рвут живую плоть. Он лишил меня всякого утешения, всякого права на раскаяние и покой.

В моей груди зияет рана, которая не исцелится вовек. Ты говорила: «Нужно искать свет среди мрака». Но куда мне идти, если ты забрала всё с собой? Если мой мир рухнул, обрекая меня на страдания?

Да, я грешен, на моих руках — кровь. Возможно, убивая других, я невольно приближал твой последний вдох, дорогая? Но я защищал свой народ. Это был мой долг. Моё проклятие.

И я защитил. Я защитил всех... кроме тебя.

И в этом — мой приговор. В этом — вся моя вечность.

ГЛАВА 1. НА ДНЕ

Трансильвания, деревня Биертэн

1785 год

Столбы огня сомкнулись на его теле и душе. Пламя жгло сухую траву и выпаривало влагу, поднимая в небо густые, красные тучи копоти. Вальтер чувствовал, как пот едкой солью заливает глаза. Волосы прилипали к вискам, грудь ходила ходуном, а легкие, казалось, превратились в тлеющие угли.

И вдруг он услышал её голос. Нежный, мелодичный, зовущий из самого сердца ада.

Мужчина рванулся на зов, но стена жара ударила в грудь, и он рухнул на колени, чувствуя, как кожа на лице лопается, точно пергамент. Смерть уже смыкала на нем свой раскаленный саван, как вдруг…

Вальтер распахнул глаза.

Он лежал на спине, судорожно втягивая ртом холодный, застоявшийся воздух, а сердце птицей колотилось о ребра.

Мужчина растерянно метался взглядом по комнате, пока из предрассветной мглы не проступили знакомые очертания: серый свод, потрескавшаяся штукатурка, запах сырости и старой пыли. Вальтер медленно опустился на измятую подушку, чувствуя, как ледяной пот остужает разгоряченное тело.

Тишина зазвенела в ушах. Он уставился в потолок, ожидая увидеть привычную паутину и бурые пятна плесени. Но вместо них в полумраке проступили глаза. Пронзительно-голубые, ясные, полные той тихой силы, которая когда-то была его единственным якорем.

Так на него никто не смотрел уже десять лет.

— Камелия… — тихо сорвалось с его губ.

Это имя пылало в его сердце запёкшейся болью.

Казалось, протяни он руку — и пальцы коснутся её нежной кожи, поймают знакомый запах. Но морок таял. Небесная голубизна её глаз тускнела, пока окончательно не выцвела в серый, бесстрастный потолок.

Вальтер накрыл лицо ладонями. Он снова был один среди руин своего так и не обретенного покаяния.

С трудом поднявшись, мужчина натянул льняную рубаху. Засаленная ткань больше напоминала тряпку, по которой протоптался табун лошадей. Из прорехи на штанине блистало грязное колено, а спутанные волосы, свисавшие до широких сутулых плеч, слиплись в нечесаные пряди. Глубоко посаженные карие глаза были промаслены тоской, над бровью белел старый шрам, и запущенная борода росла клочьями, скрывая тяжелую челюсть.

Он выглядел как человек, который давно перестал бороться с собственной обреченностью.

В углу хижины, где когда-то теплился очаг, теперь лежали лишь седые хлопья холодной золы, а из-под гнилых половиц тянуло подвальной сыростью. Воздух был плотный, пропитанный перегаром и вонью застарелого пота. Подойдя к столу, Вальтер сморщился. На корке почерневшего хлеба лениво копошились жирные мухи. Он брезгливо смахнул их, заглянул в пустую кружку и, не найдя там даже капли забытья, толкнул дверь.

Снаружи деревня тонула в серой хмари, превращавшей дома в бесформенных чудовищ. Вдоль дороги спали искалеченные вязы и их голые ветви, отяжелевшие от вороньих гнезд, царапали свинцовое небо. При каждом порыве ветра лес издавал протяжный стон, а ноябрьская трава, поседевшая от заморозков, хрустела под босыми ногами.

Ледяная изморось затекала за шиворот. Кожа Вальтера, испещрённая шрамами и молитвенными символами, покрылась гусиной кожей, а дыхание вырывалось из посиневших губ густым паром. Не обращая внимания на холод, он упрямо шел к рыночной площади, туда, где над шаткими прилавками возвышалась крыша трактира.

Рынок встретил его привычной вонью потрошеной рыбы и сырых шкур. Запах был таким едким, что, казалось, он впивается в самую кожу. С крюков свисали тусклые туши; сукровица медленно капала в грязь, смешиваясь с конским навозом. Торговцы орали сорванными голосами, покупатели, копошились между рядами, словно клопы в куче ветоши.

Над рынком стоял гулкий шум — набухший и тяжелый, как созревший гнойный нарыв.

Вальтер переступил порог трактира и сразу утонул в волне пьяного гомона. В камине догорали обугленные поленья, под потолком плавал сизый чад от свечей и прогорклого жира. Всё здесь — от колченогих столов до пола — было выстругано из темного, прожженного дерева. Доски под ногами скрипели, а на их поверхности блестели липкие пятна пролитого пойла и застарелая грязь, которую уже никто и не пытался отмыть.

В трактир крестьяне шли не только за кислым вином, отдающим бочарной плесенью. Они хотели зрелищ. Позади дома, в бывшем свинарнике, устраивали бои. Свиней давно продали, но загон в виде глубокой ямы, по стенкам которой тянулись потёки засохшего навоза, — остался. Дожди и помои превратили её в черную, маслянистую жижу, что выедала глаза своим зловонием.

Туда выводили двоих. Толпа ставила медяки, и мужики, по колено в ледяном месиве, сходились грудь в грудь. Дрались до тех пор, пока один не захлебывался этим болотным смрадом.

— Как обычно, — отчеканил Вальтер, не глядя бросив на стол две монеты.

— Хейл, за эти гроши я могу тебе только в кружку плюнуть! — рявкнула дородная хозяйка и зал отозвался глумливым хохотом.

Мужчина не ответил. Лишь тяжело отвернулся от неё, будто от надоевшего насекомого и окинул взглядом сброд, заполнивший трактир. Сделав шаг вперёд, он хрипло выкрикнул:

— Ну что, псы? Кто сегодня полезет в дерьмо?

По столам пробежал шепот. Все знали Хейла, и лишь самоубийцы рисковали выходить против него, когда тот был трезв.

Мужчина был высок и могуч. Его широкие плечи, заломленные под невидимым гнетом, выдавали в нем человека, который видал слишком много. Крупная пятерня и суровая сила, скрытая под лохмотьями, напоминали крестьянам: перед ними не просто бродяга, перед ними — воин, которого изломала жизнь.

— Я выйду! — выкрикнул коренастый мужик с рыжей щетиной на щеках.

Его нос картошкой влажно блестел от холода, а на переносице темнел рубец — память о прошлом бое. Уязвленная гордость гнала его в яму снова и снова, заставляя верить, что в этот раз он одолеет бывшего Охотника.

Толпа, точно сорвавшаяся с цепи стая, хлынула наружу. Люди пихались, наступая друг другу на пятки, выкрикивали ставки. И почти все — на Вальтера. Никто не сомневался в исходе; все ждали лишь момента, когда этот самонадеянный рыжий глупец вновь рухнет в ледяную жижу и беспомощно захрипит, глотая навоз.

Вязкая грязь жадно цеплялась за одежду и чавкала, точно живое болото. Противники замерли, а толпа сомкнулась по краям свинарника плотным, кольцом. Сверху доносился свист и ругань.

— Размажь его, Хейл!

— Давай, рыжий, не захлебнись сразу!

Вальтер молчал. Его взгляд был пустой и безжизненный. Рыжий дышал рвано, его кулаки дрожали от ярости и озноба. Он рванулся вперед занося руку в неуклюжем ударе, в который было вложено всё его ничтожное отчаяние.

Вальтер просто качнулся в сторону, и кулак рыжего рассек воздух. В следующую секунду Хейл нанес встречный удар, и он впечатался точно в челюсть. Глухой хруст кости потонул в восторженном вопле зевак.

Рыжий попятился, оступился и навзничь рухнул в грязь. Зловонная жижа разлетелась фонтаном, залепляя лица зевак, их сапоги и подолы. Каждый в этом кругу получил то, зачем пришел.

Когда Вальтер вернулся в трактир, двери распахнулись с жалобным скрипом, пропуская внутрь волну едкого смрада. Тяжелая грязь, перемешанная с навозом и гнилой соломой, облепила его босые ступни панцирем. Он шел, оставляя на прогнивших досках жирные, зловонные следы. Острые щепки впивались в кожу, но мужчина не чувствовал боли.

Тяжелый, животный запах ударил по залу. Крестьяне брезгливо отшатывались, закрывая лица рукавами. Хейл подошел к стойке, не глядя по сторонам.

— Как обычно, — глухо повторил он. На засаленное дерево со звоном упали серебряные монеты. Теперь это было серебро, а не медь.

— Чтоб тебя черти в колодец утянули… — прохрипела трактирщица, прикрывая нос платком, и с нескрываемым отвращением толкнула к нему бутыль.

Так проходил каждый день Вальтера Хейла последние десять лет. Без проблеска света. Только мутное пойло, тупая ломота в костях и вонь, которая давно въелась в самую душу.

ГЛАВА 2. НАЧАЛО

Пламя свечи дрожало на сквозняке, бросая ломаные тени на стену. Тяжелые капли воска медленно ползли по бронзе подсвечника, а медовый свет наполнял комнату обманчивым теплом.

Она сидела к нему спиной. Её белокурые волосы сияли мягко, точно захваченный в плен лунный свет. Деревянный гребень разделял пряди, спускавшиеся к самым бедрам, а её кожа — светлая и полупрозрачная, как крыло бабочки — едва уловимо пахла весенним ландышем.

В её глубоких, влажных глазах отражалась не только любовь, но и далёкое море, которое она знала лишь по его рассказам. А губы, розовые и чуть припухлые, напоминали бутоны роз, но без шипов, потому что в её душе не было горечи, не было тёмных углов. В ней был только свет, которого Вальтер никогда не заслуживал.

— Камелия… — почти беззвучно выдохнул он.

Подойдя ближе, мужчина склонился и мягко коснулся губами её обнажённого плеча. Кожа была прохладной и нежной. В этом поцелуе не было страсти. Он был похож на прикосновение к святыне — трепетный от благоговения и немого голода по тому теплу, на которое он давно утратил право.

Она пахла домом. Тем самым забытым чувством покоя. Вальтер закрыл глаза, уткнувшись носом в изгиб её шеи, и вдохнул этот аромат так глубоко, словно пытался заполнить им все пустоты, выжженные в его сердце годами терзаний.

В мутном зеркале отразились двое: он — обросший, осунувшийся, с глазами побитого зверя, и она — сияющая, точно первый рассвет после вековой зимы.

— Вальтер! — выдохнула девушка, оборачиваясь. В её голосе прозвучала такая мучительная надежда, что слёзы мгновенно выступили на глаза. — Я так долго ждала тебя… мой дорогой муж. Где же ты был?..

Он притянул её к себе, зарываясь пальцами в шелк её волос и прохрипел:

— Искал тебя…

Камелия отстранилась всего на ладонь. Её тонкие пальцы осторожно коснулись шрама над его бровью и слезы покатились по её щекам, обжигая ему руки.

— Я всегда буду ждать тебя. Всегда…

Внезапно тишину распорол истошный, утробный вопль. Пол под ногами взорвался щепой. Половицы выгнулись и лопнули с пушечным треском, словно снизу их вышибло гигантской рукой. Между ними разверзлась чёрная бездна, что в мгновение разделила его с женой.

Из глубины тьмы вырвалось пламя. Оно изгибалось, точно живое, жаждущее плоти существо. Смертоносный жар ударил в лицо, высушивая слезы; аромат ландышей мгновенно сменился удушливой гарью.

— Камелия! — закричал Вальтер, бросаясь в пекло, но огонь невидимой стеной отшвыривал его назад. Дым вползал в легкие, выжигая кислород, а девушка стояла неподвижно. Лишь ее глаза, полные немого ужаса, следили за его метаниями. Пламя хищно слизывало побелку со стен, воздух стал плотным, почти осязаемым.

— Камелия! — ревел мужчина, бросаясь на огненную преграду.

Внезапно что-то ледяное вонзилось в его тело. Вальтер захлебнулся криком и распахнул глаза. Одежда была насквозь мокрой, по лицу стекали холодные струйки воды. Щурясь от резкого света, он увидел перед собой худощавый силуэт. Паренек в рваной рубахе стоял над ним с пустым ведром.

— Мистер Хейл… вы так кричали, — неуверенно пробормотал мальчишка.

Это был соседский сын.

Вальтер закашлялся, выплевывая привкус золы. Вокруг был только вязкий туман, вонь свинарника и пустая бутылка, откатившаяся к его испачканной ступне. Он валялся на промерзшей земле у задней стены трактира. Прохожие равнодушно огибали его, как кучу мусора. Для них он был лишь очередной пьяной скотиной, не сумевшей доползти до дома.

— Мистер Хейл, вам плохо? Я… я позову отца. — Юноша попытался подхватить его под локоть. Тощие пальцы дрожали, но держали крепко.

Мужчина кое-как выровнялся и резким движением стряхнул его руку, молча давая понять: помощь ему не нужна. Ему нужна лишь ещё одна бутылка. Шатаясь, Вальтер двинулся к дверям трактира. Мокрая рубаха липла к спине, а в голове методично бил раскаленный кузнечный молот.

Но фраза, брошенная в спину, заставила его замереть, словно по ногам хлестнули цепями:

— Меня… тогда спасли от вампира. Вы не помните?

Слова полоснули по живому. Кулак Вальтера сжался до белизны в костяшках, но он не обернулся. Глотая горечь, Хейл тяжело побрел дальше, однако воспоминания уже поднялись роем жалящих пчел.

Десять лет назад жизнь в Биертэне была настоящим адом. Сырой карпатский ветер безжалостно резал кожу, а дома жались друг к другу в вечном тумане, который не рассеивался ни днем, ни ночью. Даже солнце казалось лишь тусклой, бледной монетой, затерянной в тяжелых складках облаков.

Впрочем, с тех пор мало что изменилось. Но тогда страх был острее: люди выходили на улицу лишь по крайней необходимости, а с закатом запирали двери так поспешно, будто сам воздух за порогом становился отравленным.

Когда черная мгла опускалась на Трансильванию, из подворотен выползали бесноватые тени. Они бесшумно скользили меж домов и убивали скот. Твари не терзали плоть — им не нужно было мясо. Им нужна была только кровь. Они выпивали её до последней капли.

Наутро крестьяне, видя, как коровы с проваленными боками и овцы со стеклянными глазами лежат в грязи, точно пустые мешки, замирали от ужаса. На шкурах животных виднелись только две крошечные ранки, похожие на след змеиного укуса. Это было единственной меткой смерти.

В деревню тогда пришли голод и безумие. Люди обвешивали проемы дубовыми крестами, засыпали пороги солью. Некоторые, окончательно лишившись рассудка, оставляли скотину на улице в качестве жертвы — лишь бы невидимая дрянь не постучала в их собственные двери.

Но тьма редко довольствуется малым.

Все изменилось, когда хищник впервые показался при свете дня. Существо, вселявшее первобытный ужас, оказалось юношей — на вид ему было не больше двадцати. Закутанный в тяжелый черный плащ, он медленно двигался между рыночных рядов. Он не шел — он плыл, и в каждом его движении сквозила смертоносная, хищная точность зверя, затаившегося в высокой траве.

Люди, ослепленные заботами о куске хлеба, поначалу не замечали его. Они толкались, кричали, задевали его плечами, кто-то наступал на подол его плаща, но путник оставался непоколебим, словно высеченный из камня. Любой живой человек невольно подчинился бы ритму толпы, но этот юноша был непоколебим.

На первый взгляд его можно было принять за изнуренного странника или послушника из далекого монастыря, но это сходство рассыпалось, стоило подойти ближе. На его кистях ветвились вздувшиеся фиолетовые вены. Кожа — гипсово-белая, с тем пугающим синюшным отливом, какой бывает у утопленника, только что поднятого из ледяной полыньи. На его губах застыло странное, кроткое спокойствие, а глаза — мутные и безжизненные, казались стеклянными шариками, вставленными в пустые глазницы. Впалые щеки обтягивали его череп так плотно, что лицо превращалось в посмертную маску.

Он выглядел как оживший труп, по ошибке затесавшийся в мире живых.

И вдруг среди рыночного гула случилось невозможное. Юноша, до того растворенный в толпе, метнулся вперед. Его ладонь вцепилась в волосы проходившей мимо девушки, и он рывком запрокинул её голову. Бедняжка даже не успела закричать, как из-под капюшона блеснули звериные клыки, что с противным хрустом вонзились в тонкую, беззащитную шею.

Рынок захлебнулся собственным криком. Чудовище пило жадно, остервенело. Тварь вгрызалась в горло снова и снова, разрывая плоть на куски и издавая мерзкое, мокрое чавканье. Алая кровь хлынула по плащу, по рукам существа, капала в грязь, расплываясь темным маслянистым пятном. Только когда чудовище насытилось, его хватка ослабла, и девушка рухнула на землю, словно изуродованная, тряпичная кукла.

Торговцы в ужасе опрокидывали прилавки, женщины прижимали к себе детей, корзины с яблоками катились под ноги — каждый спасал свою шкуру.

Рынок превратился в охваченный паникой улей.

Юноша медленно провел тыльной стороной ладони по окровавленному подбородку. Его мутные глаза сверкнули холодным торжеством. Он надменно улыбнулся, наслаждаясь тем, что сумел заявить о себе, а затем безмолвно растворился в вязком тумане.

Годами ранее крестьяне уже сталкивались с нечистой силой. В глубине леса, среди вечной тени, скрывались невиданные твари, и никто из смертных не смел сунуться в их владения. Среди них обитал зверь, напоминающий волка, но гораздо более свирепый.

Спутавшаяся шерсть клочьями висела на мускулистом теле, а пасть, полная бритвенно-острых зубов, выстроенных в два ряда, вечно истекала слюной. Глаза твари горели красным, голодным огнем. Когда зверь поднимался на задние лапы, он становился выше девяти футов, и казалось, что сама тьма сгущается вокруг его горбатого силуэта. Даже самые отчаянные охотники обходили те места стороной, не желая испытывать судьбу.

Вырезав в лесу всё живое, зверь вышел к людям. Он брал легкую добычу — женщин и детей. Тварь валила жертву одним ударом, вскрывала горло и медленно, с наслаждением, принималась за трапезу. Жителей деревни тогда охватил дикий страх за собственные жизни и за жизни своих детей.

Но Вальтер Хейл — или, как его ещё называли, Охотник на Нечисть — сумел остановить этот кровавый пир. Вместе со своими сослуживцами он выманил тварь из чащи на запах сырого мяса. Когда зверь, ведомый голодом, вывалился из тумана, Вальтер был готов. Первый выстрел раздробил твари переднюю лапу. Лес содрогнулся от визга, монстр, хромая и загребая землю, попытался уйти в чащу, но второй свинец настиг его, выбив глаз и уйдя глубоко в череп.

Чудовище рухнуло. Тяжелое, клокочущее дыхание взбивало листву, а уцелевший глаз, налитый яростью, сверлил Вальтера. Пока Хейл перезаряжал ружье, зверь внезапно взвился. Массивная туша рванулась вперед, точно спущенная пружина и смрадный оскал обрушился на мужчину.

Вальтер вскинул ствол в последнюю секунду. Громовой залп в упор разорвал тишину и сила удара опрокинула монстра навзничь. На этот раз окончательно.

В тот день Хейл снова вернулся героем. Его имя передавали из уст в уста, ведь он был из Охотников — древнего клана, который веками выжигал скверну в Карпатах. «Охотники на Нечисть» — так они себя называли. На ветру билось их знамя с прямым мечом, и каждый знал: пока они в строю, тьма не переступит порог.

Эта война текла в жилах Вальтера. Его прапрадед, Северин Хейл, был полевым егерем имперских войск. Однажды в горах, когда туман лип к скалам, дорогу его обозу преградило чешуйчатое создание цвета болотной тины. У твари было две головы, когти, что вспахивали каменистую почву, и глаза… Глаза, в которых светился холодный разум.

Лошади встали на дыбы. Солдаты в парадных кирасах, чья храбрость заканчивалась там, где начинался настоящий кошмар, бежали, бросив обоз. Но Северин остался.

С двумя верными егерями он бросился в атаку. Звон стали тонул в вое бестии. И когда клинок Северина наконец нащупал уязвимое место под чешуей, егерь понял горькую правду: Империя беззащитна. Армии могли строить форт и собирать дань, но они были бессильны против того, что веками правило в лесах Трансильвании.

Империя была бессильна против первобытной тьмы.

Тогда Северин принял решение, ставшее судьбоносным. Он собрал вокруг себя тех, чьи сердца не ведали страха — самых отчаянных егерей и каждый из них принес клятву: защищать народ Трансильвании от могущественного зла. Поначалу их было лишь шестеро, но вскоре к ним потянулись и другие — те, кто больше не мог молча смотреть, как мрак забирает их жен и детей.

Так зародился клан Охотников на Нечисть, и во главе его неизменно стоял род Хейлов. Этот священный и страшный долг переходил от отца к сыну, как родовое проклятие. Михай, отец Вальтера, принял это бремя с честью. Под его началом клан окреп, превратившись в суровый орден, скрепленный не только клятвой, но и пролитой кровью. Они перестали быть просто людьми — они стали воинами, не знавшими жалости к порождениям бездны. Их жизнь превратилась в бесконечный пост на границе между светом и вечной тьмой.

Когда родился Вальтер, Михай не праздновал. Он смотрел на младенца в колыбели и видел не сына, а новобранца, которому суждено согнуться под тяжестью их фамилии. Мальчика растили в холоде дисциплины. Вместо колыбельных он слушал рассказы об охоте и чудовищах. И когда время Михая подошло к концу, он передал сыну власть.

Вальтер быстро заслужил признание: его уважали соратники и до смерти боялись враги. Сильный, точный, пугающе сдержанный, он двигался с холодной решимостью человека, который уже всё про себя знает. Страх не имел над ним власти; Вальтер Хейл приручил его, научившись смотреть злу прямо в глаза.

Шрамы покрывали его тело, словно броня, и каждое новое ранение лишь закаляло дух. Он убивал жестоко, без колебаний: чудовища, людоеды, бесплотные духи — все они знали вкус его стали. И всё же, даже среди крови и разорванной плоти, Вальтер отчаянно пытался не потерять себя, не впустить в сердце скверну.

Единственным якорем, не дававшим ему окончательно сойти с ума, оставалась вера.

Когда кровь на руках еще не успевала остыть, а смерть плелась за ним по пятам, точно подруга, Вальтер шел в храм. Он шагал по узким улочкам Биертэна, мимо приземистых хижин, и думал лишь о спасении души.

Храм замер на вершине, как старый стражник. Известняк стен был изъеден ветрами и дождями, в глубоких трещинах ютились птицы, а по фундаменту полз серый мох. Стрельчатые окна полыхали изнутри огненными отблесками, когда свечи отражались в витражах.

Массивные дубовые двери, окованные ржавым железом, поддались с неохотным стоном. Под сводами царил вечный холод. Лики святых на древних фресках взирали вниз с выражением застывшей скорби. Шаги Вальтера отдавались под куполом гулким эхом.

Он рухнул на колени перед алтарем. Его руки — в свежих порезах и с засохшей кровью под ногтями — бессильно упали вдоль тела. На груди, поверх грубой рубахи, тускло блеснул серебряный крест.