Эхо сгоревших клавиш

Глава 6. Рваная реальность

Утро в гаражном кооперативе не принесло облегчения — оно лишь высветило в пыльных лучах солнца всю нелепость их затеи. Артем стоял посреди бокса, держа в вытянутой руке свои запасные джинсы, и выглядел так, будто пытается нарядить манекен из другого измерения.

— Это провал, — выдохнул Артем, бросая штаны на замасленный верстак. — Нат, ты вообще из чего сделан? Из музыки и тумана? Ты в моей одежде как в пододеяльнике.

Натаниэль стоял на бетонном полу, неловко расставив руки в огромном бомбере Дэна. Рукава пришлось закатать в пять слоев, превратив их в тяжелые матерчатые гири, а воротник полностью скрывал его подбородок. Мальчик походил на испуганного Пьеро, которого по ошибке одели в доспехи великана.

— Она… она пахнет тобой, Артем, — тихо сказал Натаниэль, пытаясь нащупать выход для ладоней из бездонных рукавов. — В ней слишком много силы. И она очень тяжелая. Как будто я несу на себе всё твоё «индиго».

— Сила силой, но ты в ней как гриб под лопухом, — проворчал Артем, нервно меряя шагами гараж. — Нам нужно вывести его к Анне. Но если он выйдет в своих театральных брюках со стрелками и этой куртке-парусе, любой патрульный примет его за беспризорника.

— Антропометрическое несоответствие, — констатировал Марк, не поднимая головы от ноутбука. — Артем, в семьдесят четвертом люди были суше. Плюс его график репетиций и… специфическое воспитание. Ты пытаешься натянуть шкуру медведя на лесного эльфа.

Майя решительно подошла к Нату и сняла с него куртку, отчего тот сразу показался еще более хрупким в своей старой рубашке.

— Ребят, мы тупим. Ему тринадцать, но физически он выглядит на одиннадцать. Нам нужен «Детский мир» или подростковый отдел. Там есть одежда для тех, кто…еще не успел вырасти. Худи, панамы, очки. Сделаем из него обычного городского интроверта.

Натаниэль вскинул голову. Его белые шрамы-глаза под очками Майи затрепетали.

— «Детский мир»… — повторил он, пробуя слова на вкус. — У меня никогда не было такой комнаты. Директор говорил, что детство — это сорняк, который мешает расти таланту. Он выполол его еще до того, как я научился играть гаммы.

В гараже стало так тихо, что слышно было, как на улице капает конденсат. Дэн шмыгнул носом и быстро отвернулся к полкам.

— Значит, поедем и купим тебе немного «сорняков», — Артем решительно хлопнул по капоту «Танка». — Едем в «Гранд-Сити» на окраине. Там по будням утром только сонные охранники. Майя, Дэн — идете с ним. Остальные страхуют в машине. Илья, настрой ему наушники. Город будет орать на него, нам нужен щит.

Натаниэль коснулся рваного края денима на джинсах, которые Майя достала из пакета как вариант.

— Майя… — он осторожно просунул палец в дыру на колене. — Зачем ты принесла одежду нищего? Разве у вас в этом времени нет иголок с нитками? Почему вы покупаете нищету за деньги?

— Это стиль, Нат, — Майя грустно улыбнулась. — Мы имитируем свободу через разрушение.

— Вы имитируете горе, потому что вам скучно жить в достатке, — отрезал Натаниэль. — В мое время люди штопали каждую дырочку, чтобы сохранить достоинство. Но если это цена за то, чтобы стать невидимкой… я надену это. Но не называйте это свободой.

Майя замерла, так и не решившись протянуть ему вторую вещь из пакета. В гараже стало так тихо, что было слышно, как на улице, за железными воротами, капает конденсат с кондиционера соседнего бокса. Артем перестал звенеть ключами. Марк медленно поднял голову от экрана, и в его обычно холодном взгляде промелькнуло нечто, похожее на вину.

— Вы заполнили мир вещами, — продолжал Нат, и его тело начало мелко дрожать под огромным худи Дэна. — Двери, которые открываются сами. Еда, которая не портится. Но внутри вы так пусты, что вам приходится рвать свои штаны, чтобы хоть что-то почувствовать. Это… это кощунство, Майя. Это как если бы я играл похоронный марш на свадьбе просто для того, чтобы развлечься.

— Прости, Нат, — тихо сказал Дэн, подходя ближе и осторожно кладя руку на острое плечо мальчика. — Мы об этом так не думали. Мы просто… привыкли. Это часть нашего шума.

— Привычка к фальши — это самая страшная болезнь, — отрезал Натаниэль. Он отложил джинсы на край дивана с такой осторожностью, словно они были ядовитыми. — Но если это цена за то, чтобы я стал невидимкой для вашего мира… я надену их. Я надену вашу «свободу», раз она выглядит как нищета. Но не ждите, что я буду улыбаться.

Артем тяжело вздохнул и подошел к Нату. Его «индиго» сейчас было густым и тяжелым от невысказанного уважения. Он молча протянул мальчику бейсболку, чтобы скрыть белизну его волос.

— Ладно, маэстро. Хватит жечь глаголом, — Артем решительно рванул засов ворот. — Пора выходить. Если мы задержимся здесь еще на час, ты убедишь нас, что мы живем в аду, а я еще хотел сегодня успеть поесть нормальной шавермы.

Когда створки гаража разошлись, впуская внутрь ослепительный клинок утреннего солнца, Натаниэль инстинктивно зажмурился под темными очками. Для него этот свет был не началом дня, а началом первой битвы с реальностью, где всё — от подошвы ботинок до смысла слов — было зыбким и рваным.

Когда тяжелая створка ворот с лязгом зафиксировалась, Натаниэль сделал свой первый шаг из «железного кокона» во внешний мир. Но этот шаг едва не стал последним.

На нем были те самые кроссовки на массивной воздушной подошве. Как только нога Натаниэля коснулась неровного гравия перед гаражом, его лицо исказилось от подлинного ужаса. Он вскрикнул и мертвой хваткой вцепился в предплечье Артема.

— Земля! Артем, земля… она предала меня! — голос мальчика сорвался на хрип. — Под ногами… болото. Я не чувствую камней, я не чувствую твердости. Я как будто стою на спине огромного зверя, который дышит под моими стопами. Почему я… пружиню? Вы ходите по облакам и не боитесь упасть в небо?

Для человека, который тринадцать лет чувствовал каждый выступ брусчатки и каждую трещину в паркете через тонкую кожу чешек, современная амортизация была физической потерей реальности. Мир под ним перестал быть надежным.

— Это физика, Нат, — Марк подошел ближе, поправляя очки. — Твой вес распределяется по воздушным камерам. Это должно быть комфортно для суставов.

— Комфорт — это когда ты знаешь, где стоишь, — отрезал Натаниэль, не отпуская Артема. — В этом мире… ничего нельзя потрогать по-настоящему. Еда в пластике, слова в воздухе, а теперь и земля под ногами — это пена. Вы всё превратили в пену!

— Привыкнешь, маэстро, — буркнул Артем, почти на руках занося его в салон «Танка». — По коням.

Поездка через дневной город превратилась в сенсорную атаку. Сквозь наушники, где Илья включил ему Шопена, всё равно прорывался Гул. Для Натаниэля это не был просто шум машин — это был «крик железа», вибрация сотен моторов, которые, казалось, ехали прямо сквозь его голову. Он сидел, зажмурившись под черными очками, и чувствовал, как его «истаивание» начинается снова — кончики пальцев в рваных джинсах стали едва заметно мерцать.

Когда машина замерла на парковке ТЦ «Гранд-Сити», Нат почувствовал себя голым. Огромное пространство, залитое солнцем, отражалось в тысячах лобовых стекол припаркованных авто.

— Пришли. Выгружаемся, — скомандовал Артем.

Натаниэль вышел из машины и замер. Перед ним возвышался торговый центр — колоссальный куб из зеркального стекла и бетона. В его стенах облака плыли так быстро, что у Ната закружилась голова.

— Здание… без костей, — прошептал он, пятясь назад к дверце внедорожника. — Оно прозрачное, Майя. Оно как лед, который забыл, что он должен растаять. Почему люди заходят внутрь и не боятся, что оно разобьется от их голосов?

— Оно крепкое, Нат. Идем, — Майя взяла его за руку, и её «изумрудный» свет окутал его защитным коконом. — Мы просто купим вещи и сразу назад.

Они подошли к дверям. Стеклянные слайдеры с тихим, хищным шипением разъехались перед ними сами собой. Натаниэль снова вскрикнул, отпрянув от «разинутой пасти» здания.

— Она опять… она опять съела воздух! — он прижал ладони к ушам. — Почему ваши дома дышат вместо вас?

Но настоящий кошмар ждал его внутри. Прямо посреди атриума, скрежеща металлом и шелестя резиновыми поручнями, бесконечно уходил вверх эскалатор.

Ступеньки рождались из пола, словно зубы механического чудовища, и умирали где-то под потолком. Натаниэль застыл в абсолютном ступоре. Его «белый шум» в глазах под очками вспыхнул испуганным сиянием.

— Нет, — выдохнул он, и его тело стало прозрачным настолько, что сквозь плечо Майя увидела яркую вывеску магазина косметики напротив. — Это машина, которая ест пол. Я не пойду в её пасть. Она пережует мои ноги, Майя! Она… она звучит как старая мельница, которая молит о смерти!

Артем и Дэн переглянулись. Группа подростков, проходивших мимо, замедлила шаг, уставившись на странного парня в кепке и очках, который дрожал перед обычной лестницей.— Нат, — Марк подошел вплотную, его «стальной» голос разрезал панику мальчика, как скальпель. — Это не монстр. Это вектор. Зацикленная лента. Физика трения и цепная передача. Если ты не встанешь на него сейчас, ты не попадешь к Анне. Выбирай: страх перед механизмом или встреча с памятью.

Натаниэль замер, его «белый шум» под очками сфокусировался на Марке. Слова «вектор» и «механизм» были ему понятны — они пахли геометрией и чертежами из его времени, чем-то упорядоченным.

— Вектор… — повторил он, сглатывая комок в горле. — Вы всё превращаете в линии и цифры, чтобы не сойти с ума от этого хаоса.

Он протянул дрожащую руку, и Артем, не теряя ни секунды, просто подхватил Ната под локоть, почти приподнимая его над полом.

— Закрой глаза, маэстро, — скомандовал Артем, делая шаг на движущуюся ступеньку. — Просто не смотри, как земля уходит из-под ног.

В момент, когда подошвы кроссовок коснулись ребристого металла, Натаниэль вскрикнул и мертвой хваткой вцепился в куртку Артема, пряча лицо у него на груди. Ему казалось, что он стоит на языке огромной стальной змеи, которая медленно заглатывает его в свое нутро. Скрежет механизмов под ногами отдавался в его зубах невыносимым зудом.

— Мы едем, Нат! — радостно крикнул Дэн, стоя на ступеньку выше. — Смотри, мы летим!

Но Нат не смотрел. Он чувствовал, как его плотность колеблется: в этом стеклянном улье, среди сотен чужих голосов и навязчивого ритма «автотюна», он ощущал себя прозрачным пятном. Его пальцы, сжимавшие ткань куртки Артема, на мгновение стали похожи на туман.

Когда эскалатор наконец «выплюнул» их на втором этаже, Натаниэль едва не рухнул на колени. Его ноги в мягких кроссовках всё еще вибрировали от пережитого ужаса.

Прямо перед ними, залитый беспощадным светом диодов, раскинулся «Детский мир». Огромные полки, забитые кричаще-ярким пластиком, куклами с застывшими лицами и роботами, которые мигали всеми цветами радуги.

— Пахнет... — Нат судорожно вдохнул, и его лицо исказилось. — Пахнет разогретой резиной и пустой жизнью. Здесь нет тишины, Майя. Здесь даже игрушки кричат.

Марк, который всё это время шел чуть поодаль, внимательно наблюдая за состоянием «объекта», внезапно остановился у одной из корзин. Среди хаоса из пластмассовых мечей и светящихся йо-йо он увидел его.

Серый заяц.

Он был среднего размера, из мягкого, длинноворсного плюша, с длинными, печально опущенными ушами и маленьким розовым носом. В отличие от остальных игрушек, он не мигал, не издавал звуков и не скалился в пластмассовой улыбке. Он просто был. Тихий и серый.

Марк молча протянул руку, достал зайца и сделал два шага к Натаниэлю.

— Нат, — Марк подошел вплотную. — У этого объекта коэффициент шума равен нулю. И он... тактильно стабилен. Возьми.

Натаниэль вздрогнул, когда Марк осторожно вложил ему в руки нечто мягкое и невесомое. Его длинные пальцы, привыкшие к холодной гладкости клавиш и колючему пластику этого утра, внезапно погрузились в густой, податливый мех.

Нат замер. Он не видел серого цвета, не видел длинных ушей или розового носа. Для него этот предмет был островом тишины. Среди «неонового» звона ТЦ и запаха жженой пластмассы, этот зверь пах просто тканью и покоем. Он не вибрировал, не светился и не пытался «съесть воздух».

— Он... он молчит? — прошептал Нат, судорожно прижимая зайца к своей груди, прямо поверх рваного худи.

— Абсолютно, — кивнул Марк, неловко отводя взгляд от того, как сильно мальчик вцепился в игрушку. — Он не умеет орать. Считай это своим переносным глушителем.

Натаниэль закрыл глаза, зарываясь лицом в длинные ворсистые уши. Его мерцание прекратилось. Плотность вернулась, став твердой и уверенной. В этом огромном стеклянном монстре ТЦ он наконец нашел свою первую безопасную территорию — маленькое существо, которое не требовало от него быть гением или «активом». Заяц просто позволял себя держать.

— Спасибо, Марк... — Нат выдохнул, и его «белый шум» в глазах под очками успокоился, сменившись мягким мерцанием. — Твоя сталь... она сегодня теплая.

Артем, наблюдавший за этой сценой, молча кивнул в сторону отдела одежды.

— Ладно, маэстро. Заяц у тебя есть. Теперь пошли за джинсами. Постарайся не читать им нотации о вреде моды, просто надень их.

Примерочная подросткового отдела ТЦ «Гранд-Сити» напоминала Натаниэлю пыточную камеру, оббитую мягким пластиком. Стены здесь не дышали, они отражали звук его собственного сердца, которое в этой тесноте колотилось как пойманная птица. Майя решительно задвинула тяжелую штору из синтетического бархата. Резкий звук бегущих по металлической штанге колец заставил Ната вздрогнуть и прижать к груди плюшевого зайца, словно тот был его единственным щитом.

В этом крошечном пространстве, залитом беспощадным, «мертвым» светом светодиодов, Нат чувствовал себя запертым в стеклянной колбе.

— Майя… — он осторожно, почти невесомо коснулся кончиками пальцев огромного зеркала. Для него оно не было стеклом — оно ощущалось как холодная, бесконечная бездна, засасывающая тепло его тела. — Здесь… здесь слишком много меня. Я слышу, как мои мысли отражаются от стен и возвращаются ко мне искаженными. Зачем нам эти прятки в шкафу? Почему ваше время требует, чтобы человек смотрел на себя со всех сторон, но не видел своей сути?

— Это не шкаф, Нат, это твоя новая кожа, — Майя встряхнула вешалку с широкими джинсами. Тяжелая ткань денима издала глухой, «наждачный» звук. — Давай, надевай. И, пожалуйста, не читай мне нотации про иголки с нитками. Просто попробуй почувствовать ткань. Она грубая, но она… она спрячет тебя.

Натаниэль взял джинсы. Его пальцы, всё еще хранившие память о шелковистой гладкости клавиш «Стейнвея» и мягком накрахмаленном хлопке его старой рубашки, коснулись жесткого, шершавого денима. Он медленно, с какой-то священной брезгливостью, начал натягивать их. Когда его голые колени внезапно коснулись пустоты в прорезанных дырах, он замер, нахмурившись так сильно, что на лбу проступила тонкая, пульсирующая синяя жилка.

— Это… это кощунство, Майя, — прошептал он, медленно выходя из-за шторки. Его голос, обычно певучий и ломкий, сейчас звучал сухо, как треск старой деки под тяжестью льда. — Вы отрезали куски ткани там, где они нужнее всего — там, где человек преклоняет колени или падает. Вы превратили износ в украшение. В моем времени человек в таких штанах шел бы к черному входу театра за милостыней, а не в «храм торговли» за «стилем». Разве вам не страшно, Майя? Разве вам не страшно так открыто имитировать нищету, когда где-то за стенами этого стеклянного монстра люди по-настоящему замерзают?

Майя замерла, не в силах отвести взгляд. Перед ней стоял уже не испуганный «призрак из 74-го» в безразмерном бомбере Артема. В огромном угольно-черном худи, которое полностью скрыло его болезненную, прозрачную худобу, и в этих нарочито рваных джинсах Натаниэль внезапно стал пугающе современным. Майя подошла к нему и, почти не дыша, натянула ему на лоб черную бейсболку, окончательно пряча слепящую, «неземную» белизну его волос. Теперь под темными очками он был похож на типичного подростка-интроверта, который прячется от мира за капюшоном, музыкой и вечной усталостью.

— Ты выглядишь… — Майя сглотнула горький комок в горле. — Ты выглядишь как один из нас, Нат. Почти незаметно. Теперь ты можешь идти по улице, и никто не обернется. Ты стал частью камуфляжа этого города. Твоя тайна теперь спрятана за дешевой синтетикой и модой на разрушение.

Натаниэль подошел к зеркалу и прижал к груди зайца, зарываясь лицом в его длинные ворсистые уши.

— Я стал невидимкой, — тихо сказал он, и его «белый шум» под очками вспыхнул горьким сиянием. — Я надел вашу ложь, и теперь я — часть этого шума. Но под этой тканью… я всё еще слышу Шопена. И я всё еще помню, как Анна гладила мою целую белую рубашку перед тем, как всё сгорело. Вы дали мне одежду, Майя, но вы не дали мне опоры. Ваши кроссовки… они пружинят, как болото, ваши штаны — рваные, как мои воспоминания. В этом времени… в нем вообще есть хоть что-то целое? Хоть что-то, что не пытается казаться чем-то другим?