За тихой и темной рекой

– Давай для начала в артиллерийский полк.

Извозчик причмокнул, и молодая, гнедая лошадка тронулась с места.

В эту ночь Полина Кирилловна Мичурина совсем не спала. Поначалу она пыталась справиться с бессонницей, с силой сжимала веки, принималась считать до ста, сбивалась, снова считала. После неудачной попытки девушка поднялась с постели, зажгла свечу, прошла в библиотеку, достала с полки стихи Кольцова, и, свернувшись клубком в кресле, долго, почти до самого утра читала проникновенные строки. Да так и заснула, закутавшись в мягкий шёлковый халат, уронив книжку на пол.

Утром Полина Кирилловна приказала запрячь дрожки. Пока слуга выполнял её распоряжение, девушка придирчиво выбирала наряд, долго примеряла то одно платье, то другое, прикидывая, в каком она будет обворожительной, и, одновременно, недоступной. После чего тщательно наводила на лице тени и румяна. К десяти утра Полина Кирилловна, наконец, решилась выехать.

Чернобровая красавица прекрасно знала, куда она направилась в столь ранний час. Однако, она не находила в себе сил ответить на простой вопрос: для чего ей надо в отцовскую гостиницу. Желание увидеть молодого человека, так внезапно поразившего её, являлось самой главной причиной твердого решения посетить заведение. Но, посудите сами, господа, какая молодая особа, в столь юном возрасте, в начале расцвета женственности и очарования признается самой себе в том, что её сердце покорил незнакомец? Неожиданно! Сразу! С первого взгляда! Да нет, ни за что! Вот только на сердце почему-то сладко и тревожно. И веки, несмотря на бессонную ночь, нервно трепещут. И руки отчего-то мелко дрожат, пока дрожки приближаются к месту проживания объекта девичьего внимания…

Прислуга, издалека завидев любимицу хозяина, выбежала на улицу – с радостными улыбками на маслянистых мятых лицах они приготовились согнуть в нижайшем поклоне свои натруженные спины. Полина Кирилловна поморщилась. Она терпеть не могла эту троицу: двух мужланов – недоумков и чересчур сноровистого нагловатого мальчишку. Но папенька ими был доволен, а потому она была вынуждена их терпеть. Полина Кирилловна неожиданно от ужаса чуть не задохнулась. Ей вдруг пришла мысль, что прислуга, конечно же, поинтересуется, в чём причина её столь внезапного появления в гостинице в сей ранний час. Такого еще не бывало. Может, сделать попытку солгать? Но эти прохиндеи моментально поймут, что она им соврала. И, естественно, как всегда, всё сообщат отцу. Господи, что же делать? Крыльцо вот оно. Сыграть роль твёрдой домовладетельницы, этакой держиморды в юбке? Нет, не получится. Слишком сердце трепещет и тело дрожит.

Девушка быстро наклонилась к кучеру:

– Степан, едем к казармам.

– А как же гостиница? – удивился кучер, который втайне надеялся подхарчиться на хозяйской кухне.

– Я что сказала? Правь к казармам.

– Слушаюсь, Полина Кирилловна.

Степан тронул поводья, и лошади послушно повернули вправо, оставив в недоумении три мужские фигуры на ступеньках гостиницы: две взрослых, и одну мальчишескую.

Артиллерийский полк, прибывший в Благовещенск в апреле тысяча девятисотого года, был расквартирован невдалеке от набережной реки Зеи, что впадает в Амур, на улице Невельской, невдалеке от городского сада «Общества спорта туристов». За два с половиной месяца солдаты и наёмные мастеровые сумели возвести небольшой военный городок со всеми необходимыми постройками: казармами, складами, штабом, конюшней, полигоном для учебных стрельб. Со стороны невозможно было увидеть, что происходило внутри воинской части, так как её со всех сторон огородили высоким, в полтора человеческих роста, деревянным забором.

Повозка Белого подъехала к воротам казарм, как прозвали в народе новостройку.

Олег Владимирович подошёл к воротам, и постучал.

– Чего надо? – на стук объявился часовой, молодой парень в застиранной гимнастёрке, с болтавшейся на плече винтовкой.

– Позови начальника караула! – Приказал Белый.

– Для чего?

– Какой у тебя срок службы? – Олег Владимирович терпеливо ждал ответа.

– Полгода как в солдатах, – с недоумением ответил часовой, не понимая, куда клонит наглец в цивильном.

– Так вот, если сейчас, немедленно не позовёшь начальника караула, то следующие полгода проведёшь в дисциплинарном батальоне! – Тон не оставлял ни малейшего сомнения в том, что обещание свое неизвестный сдержит.

– Так, ваше благородие, – молодец оробел. – По уставу мне надоть отрекомендовать вас господину штабс-капитану. Кто вы и с какой целью.

Олег Владимирович представился по всей форме.

Часовой крикнул в караульное помещение, чтобы его подменили на посту, и со всех ног бросился в штаб. Белый воспользовался тем, что солдат не прикрыл плотно створки ворот, и заглянул в образовавшуюся щель. Впрочем, ничего компрометирующего он не заметил. По плацу маршировала рота солдат, человек пятьдесят. Шагали строевики дружно, в ногу, поднимая сапогами тяжёлую, вязкую пыль. Белый чуть изменил сектор обзора. Левее от плаца несколько солдат перетаскивали мешки из одного помещения, судя по всему – склада, в другое. Мешки были довольно тяжёлыми, потому, как крепкие солдаты с трудом переносили их на вспотевших спинах и плечах. Белый сделал ещё одну попытку присмотреться, что же всё-таки переносили артиллеристы, но краем глаза вовремя заметил спешащего к воротам часового, и вовремя отпрянув от щели, принял выжидательную позу.

Запыхавшийся солдатик резко отворил ворота, принял стойку «на караул».

– Ваше благородие, господин штабс-капитан ждут вас. Разрешите проводить?

До штаба части от ворот было шагов пятьсот. За время движения Белый успел отметить, что в части поддерживаются строгий порядок и дисциплина. Праздношатающихся ни офицеров, ни солдат он не заметил. Всюду царили чистота и организованность, что приятно радовало глаз.

У входа в штаб их уже поджидала знакомая по вчерашним событиям фигура. Олег Владимирович поневоле ещё более развернул плечи, как бы этим показывая, что готов к встрече с недругом. Однако, словесной дуэли не произошло.

Штабс-капитан вскинул руку козырьку фуражки, и представился:

– Начальник караула штабс-капитан Индуров Юрий Валентинович, – движением головы он отправил часового на пост и, сняв с головы убор, широко улыбнулся. – Рад снова видеть вас. И, прежде всего прошу принять мои извинения за вчерашнее. Сами понимаете, в окружении столь красивых особ как-то непроизвольно теряешь контроль. За что после бывает стыдно. Впрочем, если вы будете настаивать…

– Не буду, – перебил капитана Белый и протянул руку для приветствия. – Я вас прекрасно понимаю, и зла не держу.

– Приятно слышать.

Белый вздрогнул. Рука у штабс-капитана оказалась до физической противности влажной. Будто касался чего-то скользкого, липкого. Моментально появилось желание достать платок, тщательно вытереть ладони и выбросить тряпку куда подальше. Олег Владимирович с трудом сдержался и ограничился тем, что сунул руку в карман.

– А теперь, когда мы утрясли вчерашнее недоразумение, перейдём к делу. Могу я встретиться с командиром полка?

– К сожалению, нет. И командир полка, и начальник штаба откомандированы во Владивосток.

– Надолго?

Штабс-капитан рассмеялся.

– Если бы не рекомендация господина полицмейстера, то я бы решил, что разговариваю со шпионом.

– Простите. А с кем я могу согласовать свою дальнейшую деятельность? Меня интересует казначейская часть.

– Без проблем, – фуражка вновь взлетела вверх, и опустилась на голову начальника караула. – Пройдёмте в помещение. Там как раз все в сборе.

Капитан не спросил документов, подтверждающих мои полномочия. – отметил Белый. – Значит, его предупредили основательно. Или же, если сопоставить его поведение с перемещением мешков, некто, раньше меня, приехал в часть, сообщил о моих намерениях, и, вполне возможно, находится до сих пор в расположении полка, дабы проконтролировать мои дальнейшие действия. А, может быть, сейчас уничтожаются следы незаконной деятельности. Не с бухты же барахты они с утра солдатиков гоняют. Встаёт только вопрос: чей товар прячут или топят в реке господа интенданты? Мичурина, или братьев – молокан?

Полковая канцелярия расположилась в самом конце коридора, за металлической дверью, покрашенной отчего-то в тёмно-зелёный цвет. Индуров игриво подмигнул Белому, постучал в дверь, после чего толкнул её внутрь.

– К вам гости! – произнёс Индуров и, отдав честь, удалился.

Олег Владимирович прошёл в просторное помещение, где стояли два стола и три сейфа. За столами сидели двое военных. Один постарше – в чине капитана – с редкой, седой порослью на голове, довольно грузного телосложения по причине сидячей службы.

Ланкин Сергей Иванович – вспомнил фамилию начальника полковой казны Олег Владимирович. Оклад в сто восемьдесят рубликов. Жалование довольно приличное, если впереди имеется хотя бы с десяток годков дальнейшей службы. У Сергея Ивановича таковых годков не имелось. Исходя из предоставленных в казначействе документов, Белый знал, что капитану Ланкину в скором времени предстояло уйти в отставку. И о его замене месяц тому было подано прошение в Петербург. Ответ пока не пришел. Скорее всего, в главном штабе подыскивали подходящую кандидатуру.

Олег Владимирович слегка повернулся влево. Теперь на него смотрело молодое, с мелкой сеточкой конопушек, лицо. Волнистая шевелюрой на голове была зачесана назад и открывала большой загорелый лоб. Надбровные дуги молодого человека были выдвинуты вперёд, как бы затеняя глаза с тёмными подглазьями то ли от бессонницы, то ли от печёночной болезни, связанной с алкогольными возлияниями.

«А вот и господин Рыбкин,» – мысленно пробормотал Белый, «Он и подписал все контракты с Мичуриным. Поручик. Да не тот, что был вчера в ресторации. Странно, а говорили, будто он ухлёстывает за госпожой Мичуриной. Впрочем, какое мне до всего этого дело. Довольно приятное лицо. Открытое. Я его представлял иначе. Где бегающие глазки? Где нервозность рук? Где вымученная улыбка, дружище, ведь по твою душу приехали?»

Олег Владимирович прошёл в центр комнаты и произнёс:

– Разрешите представиться, титулярный советник Белый Олег Владимирович, – столичный чиновник быстро извлёк из внутреннего кармана пиджака бумаги и протянул их капитану Ланкину. – Вот документы, подтверждающие мою личность. Также требование губернатора оказывать мне всю посильную, и непосильную помощь.

Сергей Иванович уткнулся носом в документацию. «Слеп, как крот.» – решил про себя Белый и осмотрелся вновь в надежде найти ещё один стул, на который он бы смог присесть. Такового не оказалось.

– Простите, – Рыбкин подхватился, вскочил на ноги и поставил свой табурет пред прибывшим начальством. – Присядьте, как говорится, в ногах правды нет. Разрешите представиться: Рыбкин Станислав Валерианович. Вы позволите вам задать вопрос?

– Отчего бы и нет. Задавайте, – любопытно, что заинтересовало поручика.

– Вы, случаем, не родственник Андрея Белого?

Вот те раз. Мало его в столице допекали этим вопросом. Так теперь ещё и на периферии.

– Нет. – резко ответил Олег Владимирович, и, не подумав о последствиях, добавил. – К вашему сожалению, мы с поэтом Белым не родственники. А только однофамильцы.

– Вы знакомы с поэзией Андрея Белого? – поручик в восторге всплеснул руками. – Это просто восхитительно! Вы бывали на его вечерах поэзии! Замечательно! Брависсимо! Я лично считаю, что он звезда первой величины. Сейчас только входит в силу, так сказать, берёт разбег. Но он ещё покажет свою мощь. Вы со мной согласны?

– Простите, – Белый поправил галстук, слегка ослабив узел. В комнате, несмотря на открытое окно, было душно. – Я сейчас не готов обсуждать поэзию. Вы, наверное, заметили, я к вам прибыл совсем с иной целью.

– Да, конечно, – поручик смутился, и ретировался к своему столу. – Простите. Конечно. Действительно, что это я… Приношу извинения.

Так, ещё одна осечка, начиная со вчерашнего дня. Белый мысленно обругал себя. Что-то я расслабился. Коли уж проговорился, то выкачай из сложившейся ситуации максимум полезной информации. Нет, сорвался. Теперь Рыбкин спрячется в своей «коробочке», попробуй его оттуда выковырять.

Белый тяжело вздохнул, достал из кармана платок, вытер со лба пот и произнёс, обращаясь к Станиславу Валериановичу:

– Ещё раз прошу прощения, у вас воды не найдётся? Душно здесь. И как вы только работаете?

– Привыкли-с, – ответил за поручика капитан, возвращая документы. – Поручик, принесите гостю из караульного помещения графин, а мы пока утрясём некоторые моменты. Итак, – проговорил Ланкин, как только за Рыбкиным закрылась дверь. – Что вас интересует?

– Да многое что… Документация. Это в первую очередь. Во-вторую, некоторые пояснения, по поводу контрактов.

– В них что-то не то? – поинтересовался Ланкин.

– На первый взгляд всё нормально. Но некоторые моменты хотелось бы для себя прояснить.

– Интересно, какие? – напряжённо выдохнул Сергей Иванович, что не скрылось от наблюдательного взгляда инспектирующего.

– Да разные, господин капитан.

Ланкин снова вытер пот со лба, а потел он обильно, и, словно решившись на последний шаг, произнёс:

– Что ж, не будем терять время.

Сергей Иванович поднялся, подошёл к сейфу у окна, открыл его и положил на стол проверяющему стопку бумаг:

– Вот, здесь вся документация со дня прибытия полка в Благовещенск. Или вас интересуют более ранние документы?

– Нет. – Белый отрицательно качнул головой и открыл лежащую поверх стопки папку. – Достаточно будет и этого.

Анна Алексеевна просыпалась всегда рано, как говаривал батюшка, с петухами и пастухами. Вот и сегодня встала ни свет, ни заря, быстро оделась, пробежала в столовую, позавтракала, не дожидаясь родителей, и, прихватив ридикюль, выехала в город. Куда? Да просто в душе приятное настроение располагало к движению. И все!

Город жил своей жизнью, которая ей очень нравилась. Она помнила, как ей было скучно в Брест-Литовской крепости, среди небольшого числа сверстников, детей офицерского состава, которым с младенческих лет прививали чинопочитание. К примеру, ей нельзя было играть с братьями – близнецами, детьми унтера Удовцова, потому, как «чин не позволял». А с дочерью командира крепости, генерала Старовицкого, не то что играть, рядом стоять было противно. Сопливая ябеда, та постоянно ковыряла указательным пальцем в носу, при этом широко открыв рот. Даже теперь, спустя столько лет, Анне Алексеевне было противно это вспоминать. В Благовещенске всё было по-другому. Небольшой городок, в который её маменька ехала с большими сомнениями и неудовольствием, оказался местом очень даже приятным, и, что самое главное, свободолюбивым. Это чувствовалось во всём. В том, как общались между собой папины сослуживцы, как вели себя с ней её подруги по гимназии. Да просто – как общались с ней, дочерью губернатора, первого человека в области, приказчики в магазинах и лавках: уважительно, но без подобострастия. Девушке нравились улицы города. Она их сравнивала с улицами европейских городов, одновременно отождествляя и те и другие с человеческим характером. Улицы в Европе петляли, изобиловали резкими, неожиданными поворотами, тупичками, повторяя внутренний мир их жителей, людей закрытых, точнее скрытных, живущих в самих себе, словно в коробочке, и только для себя. В Благовещенске улицы подкупали прямотой, открытостью, и даже некоторой незащищённостью. По ним можно было всегда, в любое время года, лететь в дрожках, соревнуясь с ветром, издалека видя конечную цель стремительного путешествия и не боясь того, что можешь кого-либо сбить. Вот и сегодня, она хотела просто проехать по любимым местам, по тем магазинчикам, в которых выставлялся товар из Китая.

Вывернув на Зейскую улицу, дрожки Анны Алексеевны набрали нужный темп и понесли свою госпожу к лавкам. Анна Алексеевна откинулась на спинку сиденья, с наслаждением вдыхая свежий, ветренный воздух, но тут все её мысли были вмиг перестроены неожиданным обстоятельством. Как только дрожки пересекли Семинарскую, их, обдавая пылью, обогнала повозка, запряжённая парой гнедых, столь знакомых всем кучерам города. Анна Алексеевна вскинулась с места:

– Игнат, что это было? – крикнула она кучеру, закашлявшись и отмахиваясь от пыли.

– Не что, а кто, ваше благородие, – кучер повернулся в сторону хозяйки. – Девица Мичурина чудит.

На лице кучера Игната проявилась самодовольная ухмылка.

– Что сие обозначает? – Анна Алексеевна недовольно дёрнула плечиками.

– Так то, что Полина Кирилловна, мабуть, дюже захворали.

– Чем?

– Да есть такая хвороба, Анна Ляксевна, в народе по-разному прозывается – присуха, зазноба ли.

– Что ты говоришь? – Анна Алексеевна с любопытством приподнялась на ножки. – И кто он? Может тебе и это известно?

– Известно может и нет, а предположение имеется, – Игнат теперь развернулся к хозяйке всем своим крупным телом. – Вчера мне возничий вашего гостя рассказал… Перед тем, как ехать к вам, его молодой хозяин имел желание отобедать в «Мичуринской». Да только ему помешали в этом намерении. Некий штабс-капитан из казарм.

– Они поссорились? – поинтересовалась Анна Алексеевна.

– И да, и нет. Кучер сам ничего не видел, зато половой из ресторации ему рассказал, как ваш вчерашний гость сгоряча вогнал в стол промеж пальцев того самого господина военного столовый нож. Тот ажно белее скатерти стал.

– Кто, наш гость?

– Нет, капитан. А гость-то что? Поклонился Полине Кирилловне и ейным подругам, да пошёл.

– Госпожа Мичурина там тоже была?

– Ну, да. При ней-то всё и было. Как мне сказал кучер, она во все глаза смотрела на вашего гостя, и оторвать – то очей, от него не могла никак.

– Это ты, Игнат, уже выдумываешь. – Анна Алексеевна вновь опустилась на сиденье.

– Может и так, – нехотя согласился кучер. – Только не я, а ейный кучер. Или половой. – Игнат привстал с козел и посмотрел вперёд. – А всё-таки, не в себе она! Сами посудите, барышня, куда в такую рань помчалась Полина Кирилловна? Не на свиданку же.

– Откуда мне знать? – попыталась отмахнуться Анна Алексеевна. – Может в лавку спешит, по указанию своего отца.

– А там нет мичуринских лавок. И не только мичуринских, – тут же заметил Игнат. – А вот казармы имеются.

– При чём здесь казармы? – девушка почувствовала, что начинает уставать от неподтверждённых домыслов кучера.

– А при том, – Игнат прищурился, – что сегодня с утра ваш гость собирался их посетить. Я это услышал, когда они отъезжали. Так своему возчику и сказал: мол, завтра будь пораньше, тому, как следует сделать много выездов, и перво-наперво в артиллерийский полк.

Кучер присвистнул. Анна Алексеевна даже не заметила, как повозка тронулась с места. Теперь ход её мыслей поменял направление. Вот как, оказывается господин Белый умеет с ходу очаровывать девичьи сердца! Она, конечно, обратила внимание на поведение молодого человека в магазине Кунста, и, естественно, поняла причину его робости. Именно потому и разыграла вчера с ним сценку с пуговицей. Девичьему глазу приятно видеть неуверенность в серых зрачках молодого мужчины. И не только в глазах, но и во всём поведении. Но то была ни к чему не обязывающая игра. Так, захотелось пошалить. Впрочем, как и папеньке, который прикинулся туповатеньким дворянином, над чем они вчера от души посмеялись. Но чтобы господин Белый сумел покорить сердце дикарки Мичуриной, о поведении которой Анна Алексеевна много слышала, много раз имела случай лицезреть в компании молодых повес, но с которой лично знакома не была, поверить невозможно. Сплетни, решила Анна Алексеевна. Много офицеров и статского сброда тщетно увивается вокруг Полины, и чтобы она вот так сразу раскрылась навстречу незнакомцу? Но Игнат прав: в той стороне, кроме жилых домов и казарм артиллерийского полка, более ничего нет! Значит, дикарка могла поехать только к воинской части.

– Игнат, – Анна Алексеевна окликнула кучера. – Правь к Гостинодворскому базару.

– Так ведь закрыто еще! – удивился кучер.

– Ничего, – быстро отреагировала дочь губернатора. – Попрошу Коротаева, он мне лавку раньше откроет. И давай побыстрее.

Полина Кирилловна оглянулась на губернаторские дрожки, и чувство гордости переполнило её. В кои – то веки простые смертные утирают нос дворянскому сословию. Так и надо! Кто стоял у основания города, в самых его истоках? Они – Мичурины. Кто открыл первым торговлю в губернии? Опять же, дед её, Мичурин. Кто первым завёл торговлю с китайцами и выгоду в том имел немалую, подчас рискуя головой? Отец её, Мичурин Кирилла Петрович! А эти кто такие? Много их перебывало. Приедут лет на пять – семь, по «велению государеву», побудут, вновь в милость попадут, и поминай, как звали. А Мичуриным здесь жить. Ждать новых генералов, с дочками, да сынками. И вновь спины гнуть. А во имя чего? Зачем?

Господи, зачем она приказала править к казармам? И сама не знала. Индурова разве что увидеть? Так он сам прибежит, только дай знать. Да и другие офицеры под стать ему, готовы броситься к её ногам. Разве что, кроме Рыбкина.

Полина Кирилловна откинула голову на свёрнутый полог и прикрыла веки, чтобы утреннее солнце не слепило глаза. Странный он, этот Станислав Валерианович. Поначалу ей казалось, будто он принялся ухаживать за ней. И цветы дарил. И любовные стихи читал в летней беседке. И один на один, и в компании. Даже под окнами как-то стоял. Правда, недолго. Именно в тот вечер Полина Кирилловна и поняла: что-то с Рыбкиным происходит не то. Вроде, как и ухаживает за ней, да как-то вяло, скучно. Единственные моменты, когда в её присутствии у поручика блестели глаза, так это во время декламирования своих виршей. Казалось, будто Рыбкин просыпался от летаргического сна, и, на короткий миг оживал, превращался совсем в другого Рыбкина А стихи читал так, будто посвящены они были не ей, а некоей таинственной незнакомке, образ которой Станислав Валерианович глубоко хранил в своём сердце. В такие моменты Полине Кирилловне было даже жаль поручика, но ничем помочь она ему не могла. Да и не хотела. Мгновения жалости улетучивались, забывались, стирались в памяти столь стремительно, что она на них и не обращала внимания.

Кучер для порядка прокашлялся и проговорил:

– Казармы, барышня.

Полина Кирилловна слегка приоткрыла глаза:

– Погоняй-ка, Степан, на Суворовскую.

– Так то ж в другой конец города, – удивился кучер.

– А тебе какая нужда. Правь да и всё.

Степан принялся что-то бормотать себе в бороду.

Полина Кирилловна оглянулась по сторонам, и хотела, было, прикрикнуть на него, как сердце её замерло, а после учащённо забилось.

– Стой! – окрик остановил руку кучера, уже собравшуюся подогреть вожжами ещё не остывшие крупы лошадей.

Полина Кирилловна с трудом сдерживала дыхание. Возле ворот в воинскую часть стояла знакомая ей повозка полицейской управы, на которой теперь ездил Олег Владимирович Белый.

Чиновник из столицы стремительным шагом покинул расположение артиллерийского полка, резко вскочил в пролётку и хлопнул извозчика по плечу:

– Трогай.

– Куда, ваше благородие?

– В кавалерийский полк. Оттуда к сапёрам. А утром приготовься ехать в Марковскую.

– Кудыть? – кучер встрепенулся. – так до неё, почитай, вёрст тридцать будет. Это ж полдня туда, полдня обратно.

– Вот и приготовься. А теперь помолчи. Мне нужно сосредоточиться.

– Как же, помолчи… – бормотал себе в нос Прохор, ясно представляя, каким образом ехать до казачьей станицы, по убитым-то дорогам, да не дай Бог, если ещё и дождь пойдёт.

А господин Белый достал записную книжку и принялся вписывать в неё только одному ему понятные каракули.

В целом встречей Олег Владимирович остался не доволен.

Через полчаса совместной беседы все подозрения с Рыбкина Белый был вынужден снять. Поручик, несмотря на ожидания статского советника, ни от чего не отказывался. Да, именно он подписал контракты с господином Мичуриным, и никаких других вариантов не рассматривал, хотя они и имели место быть. Но, как пояснил Рыбкин, он больше доверяет тому купцу, который лавку держит не один год, и не пять лет, а эдак, с десяток, а лучше и пять десятков. Таким торговцам имя качеством товара служит, и слово их – кремень. Помнится, Станислав Валерианович быстро пересмотрел все папки, нашёл нужную, и раскрыл её на необходимой странице.

– Вот, – произнёс он, – Читайте.

Олег Владимирович присмотрелся. Перед ним лежали накладные на ввезённый товар. В каждой стояла подпись Рыбкина.

– Я, понимаете ли, за просто так свой росчерк ставить не буду, – гордо произнёс поручик, что выглядело несколько смешно, если не сказать, комично. – Каждый мичуринский товар лично принимаю. А потому, ежели что не так, ответственность с себя не снимаю.

После этих слов, Олег Владимирович посмотрел на Сергея Ивановича. Тот, в отличие от своего подчинённого, подписи нигде, кроме контракта, не ставил. Капитан, почувствовав на себе взгляд инспектора, тяжело заёрзал на стуле.