- -
- 100%
- +
Юшка сидел, сосредоточенно соображая, вздохнул от непростых дум:
– Может, мне в промышленники податься, коли соболя так много?
– Теперь уж поздно, раз в казаки записался. Беглым будешь считаться, поймают – шкуру кнутом спустят, соболей в казну заберут и в казаках оставят.
– Беглый-то что, я всю жизнь беглый, – отмахнулся Юшка. – Взять бы пару сороков соболей и к Руси уйти!
– Так таможни на каждом волоке – где проезжая грамотка от целовальника? Где клеймы на соболях?
– Неужто путей мимо нет?
– Есть, как нет, но один не осилишь.
Юшка напряженно молчал.
– Вот оно как – у воды, да не напьешься. На Руси-то грезят: соболи, соболи, а тут…
– А ты чего же беглый?
Юшка все качал головой, пребывая в сомнениях. Очнулся. Глянул на Никиту.
– Всю жизнь, говоришь, беглый? – повторил вопрос Никита.
– Мне пятнадцать лет было, отец за свои долги отдал на год крестьянину в холопы. Тот работой так теснил, что мы с одним парнишкой сговорились и сошли куда глаза глядят. До Великого Устюга добрели, там я с голоду сам на себя купцу кабалу дал на время, да с его дочкой спутался, а он узнал, я опять ушел в чем был! А про дальние края уже много слышал, дорога в Сибирь как раз через Устюг идет. С крестьянами захребетником до Тюмени добрался, их на пашню там сажали… – Он задумался, почесывая негустую бородку. – Всякое было, записался вот в казаки в Якутск. Из-за этих соболей, получается. Все вижу, как к отцу являюсь в кафтане, серебром шитом, сапоги из сафьяна с пряжками, как у иностранцев, шапка соболья. Да денег ему мошну на лавку, а сам в ноги: прости, мол, тятя, Христа ради!
– Все так грезят… – Никита вытряс в ладонь сгоревший табак. – А тут воли хлебнут, да и остаются. Мало кто из Сибири возвращается.
– Я бы ушел! С деньгами-то! – Юшка опять заговорил тише. – Возьми одного соболя по два рубля, значит, мне надо соболей полсотни. На Русь всяко рублей пятьдесят принесу. Добрый двор с амбарами, с баней и пасекой поставить, самое большое, – десять рублей, две коровы – четыре рубля, три коня да кобыла – пятнадцать, овец десяток – рупь, всякого пашенного завода еще на три рубля… Ну! Еще и с дружками погулять останется, так ведь? Думаю, лучше соболями нести, на Руси они дороже.
К обеду почти стихло, парус то и дело провисал и начинал растерянно телепаться, не находя ветра. Морило духотой. Погода насторожилась, словно раздумывала, с какой стороны налететь. По правому борту высоко в небо уходили светло-рыжие скалы. Старые, будто глиняные, сыпались в реку, но какие-то твердо стояли, сопротивляясь дождям и ветрам. Чего тут только не было: и чудище с огромной, непонятно как и держащейся головой, а рядом казак плечистый, тут же и девчонка-тростиночка… И так на много верст вперед, конца не видно.
Кузнец Михайла покуривал на чурбаке у борта, созерцая чудеса Господни. Он с утра так сидел, а скалы все не кончались.
6
Плыли медленно, казенный коч все время отставал, и его приходилось ждать. Данила зашел в устье речки, вскоре к ним ткнулось торговое судно Алексея Свешникова. Кобель промышленника Вороны, почуяв собак с соседнего судна, люто разорался внутри коча. Ему на разные голоса ответили псы с торгового, там их было побольше. Привязанные на палубе, они натягивали веревки, хрипели от ярости. Промышленник попытался унять, но помогало мало. Только Черкан, пес Трофима Малька, молча наблюдал за всеми с носа коча. Загривок, правда, тоже стоял дыбом.
– Дай бог здоровья, Данила и вся братия! – поднял руку над головой Свешников.
– И тебе помогай Господь!
– Надо их разгрузить. – Алексей кивнул на отстающих.
– Не поможет, – покачал головой Данила. – Они еле над водой торчат, текут, похоже, крепко.
– И что делать? – Свешников, прикрываясь рукой от низкого вечернего солнца, всматривался в казенный коч. Там тяжело взмахивали всеми гребями, а все равно еле двигались.
– Оставим их, пусть чинятся, я сюда для того и зашел. – Данила кивнул на закрытый от ветров устьевой залив. – Пушки у них есть, отобьются, если что.
Замолчали. Дело было непростое.
– Государев коч, – спокойно заговорил Свешников, – на нем половина товаров воеводские.
– У меня наказ – идти за Оленек, нигде не мешкая, – не уступал Данила. – Починятся, у них спешки нет.
– Дня за три всяко проконопатят, – отмахиваясь от облепивших комаров, поддержал Данилу уставщик Василий. – С ними и за месяц до Жиганов не дойдем.
– Надо помочь. Конопать, вар, горшки… Что еще? – Алексей смотрел на дело без досады. – Разгрузим их… Берись, Вася, ведро хлебного вина мужикам поставлю, до утра надо сделать.
– Разгрузить-то мы его разгрузим, да не так все быстро! – уперся плотник, непривычный к таким скорым решениям.
– Что за беда, у меня две ватаги орлов!
– Не везде и вытащишь, место надо подходящее…
– Вот и распоряжайся, наладишь коч, тебе, как старшому, полтину денег отсыплю!
Алексей кивнул всем, как будто дело было уже решенное, и повернулся к своим промышленникам.
– Чего же, поможем, что ли, Данила? – Василию от щедрых денег, что ему посулили, было неловко.
Данила наблюдал за медленно приближающимися казенными. На садящееся солнце глянул, отмахнул комаров, тучей висевших над головой. Злая досада на воеводу, ничего не понимавшего в походной жизни и думавшего только о своей корысти, не проходила, но и купец был прав – бросать их здесь было негоже.
– Завтра к полдню не успеем – одни уйдем. Я Урасову кабалы на себя не давал!
На корме торгового коча собрались обе ватаги промышленников. Рядились, что-то обсуждали, но вскоре кинули сходни на берег и стали спускаться. Алексей стоял на корме своего судна, поджидая коч воеводы.
Московский гость Алексей Свешников был средних лет, статный, всегда хорошо и дорого, но не пестро, как это водилось, одет. Даже воевода Урасов, пребывая в ярости от чего-то, невольно затихал при виде богатого, удачливого и щедрого купца и его уверенной улыбки. Свешников и бороду брил коротко, и волосы стриг, как иностранцы. К таким обычно относились как к нехристю – скобленое рыло, но не к Алексею. В нем была спокойная твердость человека дела и совсем не было кичливой купеческой важности. К тому же он был членом московской торговой сотни, власть воеводы на него не распространялась.
На коче купца народу было больше, чем у Данилы. Свешников плыл на Оленек с двумя десятками промышленников и со всем необходимым промысловым заводом на долгую зиму. Одной ржаной муки для ватаг было четыреста пудов, а еще шестьсот он вез на продажу в Жиганский острог.
Тем временем казенный коч уже входил в залив, им распоряжался воеводский приказчик. На судне были почти тысяча пудов казенного хлеба в мехах, новая пушка, порох и ядра в Жиганский острог, а еще горячее вино, хмель и табак самого воеводы, которые приказчик должен был сбыть все в том же Жиганском.
В Сибири того времени пушнину торговали все, у кого были для этого какие-то средства. Промышленники, уходя на промысел, а казаки на службу, брали с собой товары для мены у иноземцев на мягкую рухлядь. Немногочисленные поначалу пашенные крестьяне, встав на ноги, не только продавали выращенные хлеб, скот и овощи, но и отправляли своих представителей-приказчиков в удаленные районы для торговли соболей у иноземцев, казаков и промышленников. Самыми же большими покупателями и обменщиками были приказчики торговых людей. Не отставали от купцов и воеводы. Они отправляли доверенных людей со своими товарами, взяв с них кабалу – письменное обязательство вернуть стоимость товаров с прибылью. Пользуясь мало чем ограниченной властью, воеводы торговали и строжайше запрещенными товарами – хлебным вином и табаком.
Свешников объяснил все воеводскому приказчику про починку коча, тот, невзрачный, себе на уме мужичонка, только бороду теребил да согласно кивал, когда же дело дошло, чтобы и его казаков заставить работать, растерялся.
– Поди им скажи! Они и черпать-то не хотели!
– Зови сюда старшего! – спокойно приказал Алексей.
– Да вон он… Семен Губа!
Десятник с двумя казаками стоял неподалеку и все слышал.
– Конопатить ваш коч будем, надо всем взяться! – Голос Свешникова был ровный, без нажима, но десятник хорошо услышал, кто здесь все решает.
– Мы не плотники! – грубо ответил за десятника казак, по самые глаза заросший черной бородой. – Нам война за обычай!
– Тогда здесь вас оставим, будете государев коч сторожить, пока не утонет.
Десятник хмуро молчал, посматривая на товарищей.
– Вина на всех поставлю, – добавил Свешников спокойно, но опять было в этом спокойствии что-то такое, что, мол, будете свое гнуть, могу и не поставить. Станете смотреть, как другие пьют.
– Соглашайся, Семен, чего кобенишься, – раздался голос из грузового отсека. – Не размокнем, чай!
Вскоре казаки уже таскали пятипудовые мехи с казенного коча на два других. На берегу голый по пояс Васята Рыжий валил с промышленниками деревья. Мостили покати под судно, готовили ваги и подпорки. Разожгли костры, на которых грелись горшки с варом – сосновой смолой. Невысокий и ловкий, из бугров и узлов мышц состоящий Василий успевал и на берегу, а то возникал на казенном коче и, тряся рыжей бородой, что-то требовал от воеводского приказчика. Но тот ни в чем не участвовал и на уставщика внимания не обращал, стоял у борта и считал выносимые грузы – зарубки делал на деревяшке.
Кончили с перевалкой, вынесли на берег канат, обвязали сосну потолще, навесили судовые блоки[42] и воротом казенного коча стали вытягивать судно на берег. Несколько мужиков залезли в воду, еще недавно бывшую льдом, и, посмеиваясь друг над другом, подводили бревна-катки под днище коча. Казаки с двух сторон помогали вагами.
Нос коча полез на сушу, сначала как будто и охотно, но потом все туже и туже, мужики примолкли, только рьяное сопенье да опасный скрежет вóрота и блоков слышались.
– Стой! – закричал Васята, когда судно наполовину вышло из воды. – Будя! Подпирай!
Он шел вдоль борта, рукой и конопаткой пробовал щели между набоями – бортовыми досками. Остановился в раздумье.
– Что, Вася? – подошел Свешников.
– Дурная работа, Алексей! Как они и доплыли-то?!
– Это понятно, до завтра надо поспеть.
– Ну-ну, с Божьей помощью, ночь светлая… Давай, ребята, пятеро здесь, пятеро с другой стороны, да так же изнутри. Старую конопать пробивай втугую, потом свою паклю гони, да смолы не жалейте. Где щели большие, варовую веревку клади… Чего вас учить, дело немудреное… Конопатить до этой доски, выше не надо.
– Однако два-то ведра мало будет за такую колготу… – Седой, морщинистый передовщик ватаги задумчиво чесал затылок. – Добавить надо, Лексей Свешников! Тверезыми к утру никак не управимся!
– Как работать будете… Ты меня знаешь, Кирьян, – улыбался Свешников.
– Ну и слава богу! Давай, ребята, покрестясь! Сидор, Яков, Левка, ступайте с Рыжим внутрь, Аксёнка, тоже иди, там тёмно, у вас глаза помоложе.
Василий повел людей внутрь коча.
Вскоре застучали киянки и зазвучали шутки – про помощников-комаров, про горячее вино да какую закусь купец выставит.
– Наработали работнички, хрен в щель влезет, – ухмылялся седобородый дядька с трубочкой в зубах. Он лежал на спине и конопатил нижние набои.
– Побереги, Яков, хрен-то, конопаткой скорее выйдет!
– Я пять лет крестьянствовал на Илимском волоке… – размышлял неторопливо высокий сутулый мужик. – Ты и свою, и государеву пашню обработай, а еще разные изделия делай, отказаться не смей! Дрова вози, веники для бань вяжи, лыко дери, сено государево ставь, амбары руби… А больше всего не любил, когда суда эти плотничать брали. И своих забот по горло… А тут – коч али дощаник, его быстро не сладишь!
– Так за суда деньги полагались! – кряхтел внизу седобородый. – За сено да за дрова – нет, а на плотбище когда слали, платили.
– Что за деньги? За весь коч последний раз сорока рублей не вышло! Ты на них крестьян найми, чтоб лес возили, вару, конопати купи, да три рубля плотнику-уставщику… И рубля никогда не случалось на брата. Корячишься с утра до вечера целый месяц! К купцу наймешься, за то же в три раза больше возьмешь!
– Купец с тебя три шкуры и спустит! – раздался громкий молодой голос с другого борта.
– Зато и дело сделаешь, сам рад! – пропихивая конопляную паклю, продолжал рассуждать длинный. – Казенные-то суда, как этот вот, тоже из сырого лесу тесали, и конопатили как бог на душу положит, нам на нем не плыть! Уставщик полтину сунет дьяку-приемщику, оно и готово.
– Когда судно на торговую руку ладишь, оно и десять лет проходит, а на государевом один раз с грехом пополам товар сплавят до Мангазеи и на доски разбирают. Мы их каждый год десятками ладили.
– Где же ты такое работал?
– Дак на Оби. Уставщиков-поморов, чтоб добрый коч построить, немного было. В основном дощаники ладили – там большой сноровки не надо.
– Вар кипит, ребята, подходи, кому?! – зашумел от костра старый передовщик.
Людей хватало, и работали не все, вдоль берега в призрачном мареве белой ночи горели костры. У одного из них разговаривали торговый человек Свешников и Данила.
– Государь для сбора ясака острожки ставит, а вокруг тех острожков обычная жизнь налаживается: люди с Руси приходят, где-то уже и пахать начали… Где хлеб не растет, там скот держат, рыбу ловят. Да и без острожков, сами на заимки садятся, с местными иноземцами запросто обживаются. Я, пока сюда плыл, много с людьми разговаривал… В ленских верховьях хлеб добрый родится, там православных уже больше, чем иноземцев, – неторопливо думал вслух московский гость. – Пятнадцать лет назад здесь про людей с Руси и не слыхивали, а теперь впятеро больше товару бери, и его не хватит!
– Кабы не соболь, кто бы сюда пошел? – возразил пятидесятник.
– Будто бы и так. – Свешников отстранился от дыма и прищурил умные глаза на Данилу. – Пришли за соболем, а многие и осели, иноземок крестят и женятся. Я раньше думал, Руси не надо столько земли, ее и до Уральского Камня полно пустой лежит, а тут сам увидел – люди своим желаньем, безо всякой войны государеву землю приращивают!
– Не за землей идут, за волей. На Руси земли много, да крестьянину на новую пашню уже не сойти – нет прежней свободы! Здесь люди сами свою жизнь выбирают, хочешь – в казаках служи, хочешь – ищи место, где любо, и промышляй на себя или крестьянствуй. В Сибири сам воевода знает, что ты беглый, а назад не отправит, ты ему здесь нужен!
– Вот и я о том же. Государевы служилые люди за ясаком пришли, соболь кончится, им тут делать нечего, давай обратно – не держать же их здесь просто так! Другое дело, когда вольный люд на здешнюю землю сел… Живут, работают, детей рожают. Получается, что все это уже Русь!
Свешников замолчал и, словно не доверяя своим же словам, посмотрел в сторону полноводной и совершенно безлюдной весенней реки. Возле коча белели в ночи рубахи работавших мужиков. Слышался негромкий говор.
– В старину был великий Рим, слышал же? Больше него не было государства на земле! Империя!
Данила кивнул.
– Видно, Русь теперь поболе будет! И языков в ней не меньше! Если не больше!
Замолчали. Данила обдумывал сказанное купцом. Про Иртыш, Обь, Енисей, да и про верховья Лены он правильно говорил, там люди с Руси уже православными деревнями осели, здесь же все еще было диким. Мужичье царство – кто искал соболя, кто приключений на свою жопу.
– А ты чего в такую даль забрался? Или добрых приказчиков мало?
– Сам решил сходить на Оленек, недалеко вроде, своими глазами хочу поглядеть… – Алексей подбросил веток в костер. – Ты, говорят, в прошлом году за одно лето на Индигирку обернулся?
– Был грех.
– Хвалят тебя. Колмогору, мол, сам Николай Угодник помогает.
– А в следующем году куда думаешь?
– Люди мои как раз про Индигирку говорят…
– Там уже тесно стало от промышленников, – ухмыльнулся Данила. – За Индигиркой Колыма-река есть, туда покуда не добрались. Надумаешь – бери меня кормчим.
– Далеко. – Свешников смотрел внимательно. – Если ватаги завозить, так года на три сразу? В два-три коча идти?
– Так и надо… – Данила заговорил глухо, словно их могли подслушать. – Ватаги твои развезем по угодьям, а сами дальше уйдем. За Колымой ход в Теплое море должен быть!
– В Теплое? – не понял Свешников.
– Слухи верные – где-то там Ледовитый берег на юг должен повернуть, там льдов уже нет. Иноземцы рассказывают, островов в том море больших и малых множество, и везде промысловый зверь есть. Главная земля там Камчатой зовется, рыбы и зверья в ней без меры, а еще больше пушного морского зверя – сам в руки дается! – Данила совсем уже строго глядел на Свешникова. – Про Камчатую землю толкуют, что она тоже остров, только на кочах и можно добраться.
Колмогор замолчал, глянул в сторону работающих. Короткая белая ночь заканчивалась. Воздух посветлел, на распускающихся листьях стала видна роса. Данила еще много чего мог рассказать, но чувствовал, что в купце нет хорошего любопытства к тем совсем уж далеким пределам.
Свешников же спокойно глядел в огонь. Повернулся к пятидесятнику:
– У меня другое на уме, Данила, схожу на Оленек, там посмотрим… Сколько же уйдет на то плаванье?
– Тут не загадаешь, может, год, а может, и три…
Данила достал трубку и табак, стал набивать, видно было, машинально все делает, сам думает о чем-то важном. Замер, глядя на купца:
– Давай сейчас уйдем!
– Куда?
– На восток! Ватаги у тебя есть, корм тоже, два коча у нас. Этим летом дальше Колымы всяко добежим, а Бог счастья даст – и до Камчатой земли! Давай! Глаза боятся – руки делают!
– Тебя же воевода в другую сторону шлет?
– То моя забота, согласишься, я Вятку силком высажу! Мой коч! – Пятидесятник глядел решительно.
– Тут, Данила, уже не кнутом пахнет!
– Боишься?
– Да нет. Воровства не люблю.
– Не твое воровство будет, мне отвечать. Товарищи у меня надежные, коч добрый. Чего еще? Если б здесь по воеводскому разумению все делалось, не то что дальних рек, а и Якутского острога не было бы.
– Ты Урасова за дурака-то не держи, он на Лене второй год, а новых земель немало разведано. И порядку больше стало, раньше, говорят, разбойничали – пределов не знали…
На палубу коча выбрался Васята Рыжий. Прошел вдоль борта, проверяя сделанное:
– Разворачиваем!
Свешников отправился поглядеть, а Данила все сидел, застыв и забыв про погасшую трубочку. О купце думал. Самому Даниле почти все равно было, где здесь селятся люди и как они Русь больше Рима сделали, ему хватало нетронутого мира Божьего во всей его великой красоте и силе. Московский же гость был человек большого ума, от других купцов сильно отличался – корысти и не мелькало в глазах, а дело делал немалое. Редкий человек был этот Свешников.
Спустили коч. Освобожденный, он сам легко пошел на воду. Завели кормой и стали вытягивать. Тут было сложнее, можно было сломать рулевое перо, но справились. Пока возились, рассвело. Солнце вставало за горой и уже освещало дальний берег.
От костров доносились сытные запахи, каша была щедро заправлена салом и ветчиной. Рядом стоял бочонок обещанного хлебного вина.
Мужики сели вокруг костров каждый со своей чаркой, у кого-то была и своя миска, но большинство черпали деревянными ложками из котла. Выпили, закусывали.
– Так дело пойдет, к обеду закончим.
– По-хорошему, его весь заново смолить надо.
– По сырому не смолят!
– Оно так, а куда деваться?!
– Ничего, до Жиганов дотянет, а там ихнее дело.
– Дошел бы… Мы в позапрошлом году до Жиганского острога почти два месяца гребли, туда, считай, тысяча верст, а у нас ветер то в бок, то в рыло. Так и корячились, на гребях да на шестах… И главное, ночью стихало, а днем все время встрешный дул. Добро, ночи светлые, так и дошли помаленьку.
– Иноземцы не кидались по дороге?
– Нет, видеть их видели, но близко не подплывали. Мы с пушками, на пяти судах шли. Они ближе к осени чего-то забузили.
– Так воевода всех их переписать затеялся, по улусам служивых отправил, князцы якутские и взбунтовались, у нас на Вилюе то же самое было…
– А мы-то здесь при чем? Казаки их насильничают, а они на нас кидаются. Еще и этот указ государев: казак, мол, на государевой службе, потому может от них оборониться, а коли ты промышленник, то не моги в него стрельнуть! Он на тебя лезет, а ты, значит, ему башку подставляй!
– Так ты и подставил! – Васята закончил есть и облизал ложку.
– Ну там уж как Бог подскажет, а немало нашего брата насмерть побили!
– У нас с иноземцами никогда греха не было! – весомо заговорил передовщик ватаги. – Они с луком да с собакой ходят, мы кулемками ловим. Так миром и живем. Главное, когда соболей у них торгуешь, вина не наливать, они с него дурные делаются.
К обеду закончили работу, стали спускать. Тяжело захрустели камни и бревна под матицей, вода раздавалась с шумом. Проконопаченный и разгруженный коч на пол-аршина выше других покачивался на воде.
Грязные от работы мужики мылись в ледяной реке, присаживались к кострам и накидывали зипуны. Многие позевывали. Свешников с Данилой подсели к ватагам. Купец вышиб пробку у бочонка, сам стал лить в чарки.
– Ну славно, ребята! – довольный, поднял свой кубок.
С высокого носа коча спрыгнул Васята Рыжий, маленько не долетел до сухого и, размахивая руками, как лягушка, с брызгами плюхнулся в воду. Не упал, однако. Никто не засмеялся, сил уже не было. Присел к костру.
– Ну как, Василий? – спросил Свешников.
– Сгодится. Течью уже не течет.
7
Шли под парусами. Казенный и торговый кочи, девяти саженей длины, высились над водой в рост человека, да каждый с огромным, пять на семь саженей, прямым парусом. Коч Колмогора был почти на треть короче и с меньшим ветрилом[43], он нарочно строился для мелководья, для плаванья во льдах, а узкий корпус давал еще и быстрый ход. Поэтому бежали ровно. Издали три парусника выглядели как матерые птицы с хлопунцом-подростком.
Данила сам стоял на корме. Ветер играючи гнал судно, вдоль бортов рабоче сопела вода. Пятидесятник думал о разговоре с купцом, а сам вспоминал, как попал в эти места. Все та же страсть к ничем, кроме Бога, не ограниченной свободе, что и теперь тянула его за Колыму, привела его сюда, на берега Лены. Он немного не успел, первые люди с Руси появились здесь всего десять лет назад. Иван Ребров с Ильей Перфильевым, поморы, как и Данила, с отрядом служилых и промышленных людей спустились Леной к морю, а там повернули на восток. Заходили в большие реки, падающие в океан, малые глядели, на Омолое поставили первое зимовье, потом – в устьях большой Яны-реки, по ней же поднялись на кочах до верховьев. Это уже была юкагирская землица. Очень далеко – на тысячи и тысячи верст никого вокруг, у кого бы висел на шее православный крест… Данила воображал себя на их месте – свобода, о которой он грезил, была не просто словом, она имела первородные цвета, простые и ясные вкусы и запахи, и все они хлынули сейчас ему в душу… Ясак с юкагирских племен собирали без жесточи, ни Иван, ни Илья никогда этим не грешили, да и не надо было, юкагиры рады были топорам и котлам, на них и меняли рухлядь. Много набрали, Перфильев с этим ясаком пришел в Енисейск, там и рассказывал о долгом походе и об этих вольных землях Даниле. Ребров же с небольшим отрядом еще семь лет бродил по новым морям и землям, куда душа вела. До Индигирки-реки добрался и поставил там два острожка. Только в 1641 году вернулся в Якутский острог. Данила к тому времени уже был там.
Пятидесятник вздохнул со злой досадой, но и с радостью – вся эта воля еще была здесь, стоило только выйти из-под воеводской власти.
Палуба оживала. Люди выспались после ночной работы, собирались к очагу, к позднему обеду. Семен Вятка с женой ставил ночью сети, и теперь его острожные варили уху. Пахло на всю палубу. Из котла торчали стерляжьи и налимьи хвосты.
Плыли на одном судне и за одним делом, а держались порознь, так же и стряпали. Вяткинские – свой котел, колмогоровские – свой.
– Чего же кашу затеваете? – Вятка уже хлебнул вина и был щедр. – Вон в карбасе берите, добре попало!
Вскоре и колмогоровский котел наполнился жирными кусками.
Выпивали, закусывали ухой и нежной свежеприсоленной рыбой. На коче промышленников затянули песню, по воде хорошо было слышно.
– Не иначе Свешников еще выставил своим людям…
– Справедливый человек! Умеет и повеселиться! И промышленники у него ловкие! – соглашались про московского купца.
Вскоре с правой стороны из-за острова открылся Алдан. Лена, принимая почти такую же большую реку, раздалась верст на десять – целое море, из которого то тут, то там торчали залитые острова с высоким лесом на них. Вода Алдана была светлее, но грязная из-за половодья, несла вымытые с корнем сосны, елки и березы. Так и текли, не смешиваясь, две реки – у правого берега грязная, захламленная вода Алдана, у левого – ленская, эта была чище.