Свет смерти

– Стойте! Стойте, сволочи!

Солдаты осадили лошадей. Десятник подбежал к повозке, где сидел я, вцепился руками в борт.

– Это ты! – заорал он, брызгая слюной. – Ты, выродок! Ты их привёл! Ты с ними сговорился, потому и выжил! Все мои ребята полегли, а ты, тварь, жив! Где мой сын? Где Ратмир?!

Он тряс повозку так, что я едва удерживался на месте. Солдаты спешились, но не спешили вмешиваться – десятник был свой, а я чужой.

– Ты навёл их! – орал он. – Ты, немтырь поганый! Я тебя своими руками…

– Отставить!

Голос барона прозвучал как удар хлыста. Он вышел из кареты, подошёл к нам. Десятник отпустил борт, но смотрел волком.

– Господин барон… – начал он.

– Молчать, – оборвал его барон. – Дочь мне рассказала всё. Этот парень спас её. Вытащил из разбойничьего логова, нёс на себе двое суток без еды и воды. А твой сын… – он помолчал. – Твой сын погиб, когда они напали. Я приношу соболезнования. Но если я ещё раз услышу, что ты обвиняешь его, – пойдёшь под суд. Понял?

Десятник молчал. Смотрел в землю. Кулаки его сжимались и разжимались.

– Понял, – выдавил он наконец.

Барон кивнул и ушёл в карету. Обоз тронулся. А я смотрел на десятника, который стоял у дороги и сверлил меня взглядом, полным такой ненависти, что мне стало холодно, несмотря на тёплый день.

Эта ненависть не уйдет. Она останется. Будет ждать своего часа.

Игнат и Агафья встретили меня как родного. Старуха всплакнула даже. Игнат долго тряс руку и всё повторял: «Молодец, Свет, молодец». Бабка Фёкла, узнав о случившемся, только головой покачала и сказала:

– Не зря я тебе нож тот дала. Не зря.

Через неделю пришёл учитель.

Звали его Степан Лукич. Был он тощ, высок, с козлиной бородкой и очками на носу – диковина по нашим краям. Говорил тонким голосом и постоянно поправлял съезжающие очки.

– Ну-с, молодой человек, – сказал он, усаживаясь за стол в избе Игната (Агафья напекла пирогов по такому случаю). – Говорят, вы желаете обучаться грамоте?

Я кивнул.

– Похвально. Похвально. В вашем возрасте, конечно, поздновато начинать, но… при старании и усердии… Бог даст… – Он достал из сумки книжицу, потрёпанную, с засаленными страницами. – Это букварь. Будем учить буквы. Вот это – «аз». Запомнили?

Так и началось.

Раз в неделю, по субботам, Степан Лукич приезжал из замка и занимался со мной. Часа два, иногда три, пока не темнело. Я учил буквы, потом слоги, потом слова. Читал по складам жития святых и наставления о домоводстве. Писал на вощёных дощечках, выводя корявые буквы.

Игнат поначалу ворчал: «Работу забросишь». Но когда увидел, что я и успеваю везде, и книги читаю по вечерам при лучине, отстал. Даже гордиться начал, кажется.

– Гляди-ка, Агафья, – говорил он, – наш-то подкидыш грамотей становится. Кто б мог подумать?

Агафья вздыхала и крестилась на иконы.

Прошло три месяца.

За это время я выучился читать бегло, писать – коряво, но разборчиво, и считать до тысячи. Степан Лукич хвалил: «Способности есть, память хорошая». Я слушал и не верил. Просто я вкладывал в это всю душу. Потому что это было моё. Единственное, что у меня могло быть своего.

Эллен я видел редко. Иногда издали, когда возил муку в замок. Она всегда была окружена людьми – служанками, няньками, учителями. Мы не говорили. Только однажды, встретившись взглядами в коридоре, она чуть заметно улыбнулась мне. И я улыбнулся в ответ.

А потом она уехала.

В Белозёрск. В академию. Там, говорили, лучшие магические школы во всём королевстве. Туда принимают только знатных и только с даром. А у неё дар был, это все знали.

Я стоял на мельнице и смотрел, как карета, окружённая эскортом, исчезает за поворотом дороги. В руках у меня был букварь. Я сжал его так, что затрещала обложка.

– Ничего, – сказал я себе. – Ничего. Я тоже выучусь. Я тоже… чего-то добьюсь.

Ветер дул в лицо, принося запах осени и далёких дорог. А я стоял и смотрел вслед уехавшей карете, и в груди у меня было пусто и холодно.

Будто тот огонёк, что зажёгся три года назад в лесу, погас.

Но нет. Не погас. Просто стал тлеть глубоко внутри, ждать своего часа.

Глава 6. Дорога в Белозёрск

Осень в том году выдалась долгая и тёплая. Листья на берёзах желтели медленно, нехотя, точно не желали уступать зиме своё время. Я стоял на мельничном крыльце, смотрел на дорогу, убегающую за горизонт, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое и одновременно лёгкое – тоска пополам с надеждой.

Белозёрск.

Я повторял это про себя, как заклинание. Там, за тридевять земель, стоял этот город. Там были академии, где учат магии. Там были книги – настоящие, не жития святых и не наставления о домоводстве. Там был мир, о котором я не знал ничего, но который манил меня сильнее, чем огонь манит мотылька.

И там была Эллен.

Я гнал эту мысль прочь. Что мне до неё? Она невеста герцогского сына, она учится в академии, она из другого мира. Но мысль возвращалась снова и снова, точно бродячий пёс, которого сколько ни гони – всё равно прибежит обратно.

Три дня я не спал. Ворочался на сеновале, смотрел в темноту и думал. А на четвёртый – пошёл к Игнату.

Мельник сидел на завалинке, чинил порванную упряжь. Руки его, узловатые, в синих венах, двигались медленно, но привычно. Завидев меня, он поднял голову и сразу всё понял. Не зря мы столько лет жили под одной крышей.

– Что, Свет? – спросил он тихо. – Чего маяшься?

Я сел рядом. Долго молчал, собираясь с духом. А потом сказал:

– Игнат… батя… мне уезжать надо.

Он не удивился. Только упряжь отложил и посмотрел куда-то вдаль, на лес, черневший за околицей.

– В Белозёрск? – спросил он.

– Да.

– К ней?

– Не к ней, – ответил я твёрже, чем чувствовал. – К знаниям. Я грамоту теперь знаю, читать умею. А в деревне… тесно мне, батя. Понимаешь? Тесно. Душно. Каждый день одно и то же. А там… там книги, там магия, там люди учёные. Может, и во мне что есть. Может, и мой дар проснётся.

Игнат долго молчал. Потом вздохнул тяжело, по-стариковски.

– Значит, чуешь в себе силу? – спросил он негромко.

– Не знаю, – честно ответил я. – Ничего не чую. Но если не попробую – всю жизнь буду жалеть.

Он кивнул. Посидел ещё, потом поднялся, опираясь на моё плечо – колени у него в последнее время болели, не давали покоя.

– Пойдём в избу, – сказал он. – С Агафьей поговорим.

Агафья выслушала меня молча. Стояла у печи, теребя край фартука, и смотрела на меня своими выцветшими глазами. В них я увидел то, что видел у Фёклы, – знание. Словно они обе знали что-то, чего не знал я.

– Значит, решил? – спросила она наконец.

– Решил, мать.

Она перекрестилась мелко, быстро, потом подошла к сундуку в углу. Долго там копалась, перебирала тряпьё, и наконец достала холщовый мешочек. Тяжёлый. Звякнуло внутри.

– Вот, – сказала она, протягивая мне. – Копила. На чёрный день. Для тебя копила, Свет. Знала я, что придёт такой день. Возьми.

Я взял мешочек. Развязал. Внутри – медяки и серебро, немного, но для деревни – целое состояние. Сколько лет она откладывала по грошику, по копеечке?

– Мать… – голос мой дрогнул. – Я не могу…

– Можешь, – отрезала она. – Не мне они теперь нужны. Мне с Игнатом век доживать, а тебе – жить. Жить, Свет. Понимаешь? По-настоящему жить.

Игнат подошёл, положил тяжёлую руку на плечо.

– Ступай, сынок. Благословляем. А мельница наша… она твоя всегда. Если что – возвращайся. Мы примем.

Я стоял и смотрел на них – на стариков, ставших мне роднее родных. И чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Тот самый, который я не позволял себе чувствовать с самого детства.

– Я вернусь, – сказал я хрипло. – Обязательно вернусь.

– Вернёшься, – кивнул Игнат. – Только ты там… это… не пропади. Люди в городе разные. Кому ты нужен – никто. Себя береги.

Через три дня я сидел на телеге купца Антипа, который вёз в Белозёрск партию льна и мёда. Дорога была долгая – дня четыре, если без приключений. Но я не боялся. Я смотрел вперёд, на уходящую за горизонт ленту тракта, и думал о том, что впервые в жизни еду не как придаток, не как рабочий скот, а как человек. Свободный человек.

Антип оказался мужиком разговорчивым. Всю дорогу травил байки, рассказывал о городе, о базарах, о купцах. Я слушал вполуха, но запоминал.

– Белозёрск, парень, это тебе не деревня, – говорил он, поплёвывая семечки. – Там стены каменные, там соборы, там народ важный ходит. Академия эта ихняя… Я как мимо еду, всегда крещусь. Жуть берёт. Говорят, там такое творят… магию всякую изучают. Огонь из пальцев, птиц говорящих… Нечистое дело, скажу я тебе. Бог создал человека как человека, а они лезут, переделывают…

Я молчал. Мне не хотелось спорить. Для меня магия была не «нечистым делом», а чудом, которое я мечтал познать. Но говорить об этом с Антипом… зачем?

На четвёртый день, к вечеру, мы увидели его.

Белозёрск.

Город лежал в низине, у большой реки, и стены его вздымались к небу, белые, известняковые, с башнями по углам. Купола церквей горели золотом в лучах закатного солнца. А над всем этим, на холме, возвышалось здание – огромное, мрачное, с острыми шпилями, уходящими в небо.

– Академия, – сказал Антип, перекрестившись. – Магическое гнездо.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле.

Я доехал. Я здесь.

В город въехали, когда уже стемнело. Антип знал постоялый двор на окраине, где останавливались купцы. Там он и высадил меня.

– Дальше сам, парень, – сказал он. – Мне в другую сторону. Удачи тебе. И помни: людей остерегайся, а Бога не забывай.

Я соскочил с телеги, поправил котомку за плечами. Мешочек с деньгами висел на поясе, спрятанный под рубахой. Рядом – нож, тот самый, что дала бабка Фёкла.

Постоялый двор назывался «Весёлый гусь». Внутри было шумно, пахло щами и кислым пивом. Хозяин – толстый мужик с красной рожей – окинул меня взглядом, хмыкнул, но комнату дал. Самую дешёвую, каморку под лестницей, но мне и того хватило.

Я лёг на жёсткую лавку, положил котомку под голову и долго смотрел в потолок. Где-то за стеной пели пьяные голоса, скрипела телега на улице, лаяли собаки.

А я думал о том, что завтра начнётся новая жизнь.

И о том, что Эллен где-то здесь, в этом городе. Спрятанная за высокими стенами академии. Недосягаемая.

Я зажмурился и приказал себе не думать о ней. Но она всё равно стояла перед глазами. Светлая, как то утро в лесу, когда она улыбнулась мне и сказала: «Значит, мы одинаковые».

– Одинаковые, – прошептал я в темноту.

И уснул.

Глава 7. Восьмой номер

Три месяца в Белозёрске сделали из меня то, что я меньше всего ожидал увидеть в зеркале, – загнанного зверя.

Город оказался огромным, шумным и равнодушным. Здесь никому не было дела до тощего паренька с мельницы, который умел читать и писать, но не умел пробиваться локтями. Работа была – да. Но платили за неё такие гроши, что я только диву давался, как вообще люди выживают в этом городе.

Я таскал грузы в порту. Разгружал баржи с зерном и лесом. Чистил выгребные ямы зажиточных купцов. Мыл посуду в дешёвых харчевнях, где посетители норовили запустить руку в миску раньше, чем её поставят на стол. Носил воду, колол дрова, делал всё, за что платили хоть какие-то медяки.

Но медяки таяли быстрее, чем я успевал их зарабатывать.

Постоялый двор «Весёлый гусь» пришлось покинуть уже через две недели. Хозяин, толстый красномордый детина, смотрел на мои тощие мошну с нескрываемым презрением и каждый раз напоминал, что «таким как я» здесь не место. Я перебрался в бараки на окраине.

Бараки – это даже не жильё. Это сарай с нарами в три яруса, где на квадратную сажень приходилось по десять человек. Воняло там так, что непривычный глаз слезился, а привычный – уже не замечал. Клопы, крысы, вечные драки за место у печки, если печка вообще топилась. Здесь жили такие же, как я, – отверженные, нищие, потерявшие всё или не имевшие ничего с самого начала.

Я спал, поджав ноги к подбородку, чтобы не стащили котомку. Мешочек с остатками агафьиных денег я зашил в подкладку рубахи и не снимал даже ночью. Но денег тех оставалось уже – кот наплакал. А впереди была зима.

Об академии я старался не думать.

Иногда, проходя мимо её стен – белых, неприступных, с высокими башнями, уходящими в самое небо, – я останавливался и смотрел. Там, за этими стенами, учились дети знати. Там была Эллен. Там была магия, знания, другая жизнь. Недосягаемая, как звёзды.

– Мечтаешь, парень? – раздался однажды голос за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял мужик лет сорока, одетый небогато, но чисто. Лицо обычное, неприметное, таких на улице сотни. Только глаза – быстрые, бегающие, цепкие.

– Чего надо? – спросил я хмуро. За три месяца я научился не доверять никому.

– Да ничего, – ухмыльнулся он. – Вижу, стоишь, смотришь. Думаешь, как туда попасть?

Я промолчал.

– А не попасть тебе, – спокойно сказал мужик. – Туда только благородных берут. Да и то – с даром. А у тебя дар есть?

– Откуда ты знаешь, есть или нет? – огрызнулся я.

– А по роже вижу, – засмеялся он. – Не обижайся. Я ж не со злом. Я с делом. Работа нужна?

– Какая работа? – насторожился я.

– Хорошая работа. Платят хорошо.

Я усмехнулся. Слишком часто мне обещали «хорошую работу», а потом посылали чистить отхожие места за три медяка в день. Но этот мужик… в нём было что-то другое. Не знаю, отчаяние ли во мне заговорило, или голод, но я спросил:

– Сколько?

– Много. Столько, сколько ты за три месяца не заработаешь. За один вечер.

Я посмотрел на него. Потом на стены академии. Потом снова на него.

– Идём, – сказал я.

Он привёл меня в район, где я ещё не бывал. Дома здесь были богаче, улицы чище, но людей мало – точно все попрятались по щелям. Мы подошли к большому каменному зданию с глухими стенами и без вывески. Мужик постучал особым образом – три раза, пауза, ещё два.

Дверь открыл детинушка с рожей, не предвещавшей ничего хорошего. Окинул меня взглядом, хмыкнул и пропустил.

Мы спустились в подвал. Лестница уходила глубоко, ступени были каменные, стёртые сотнями ног. Внизу пахло сыростью, потом и ещё чем-то – металлическим, острым. Кровью, понял я вдруг. Здесь пахло кровью.

– Заходи, – мужик подтолкнул меня в спину к двери, за которой слышались голоса.

Я вошёл.

Комната оказалась большой, с низким сводчатым потолком. Вдоль стен – скамьи, на которых сидели мальчишки. Много мальчишек. Я насчитал два десятка. Все – тощие, оборванные, с такими же, как у меня, лицами – затравленными и одновременно отчаянными. На них были надеты белые холщовые рубахи, а на груди у каждого – нашита цифра. Чёрная, крупная.

Посреди комнаты стоял толстяк в богатом камзоле, с жирными пальцами, унизанными перстнями. Он оглядел меня и улыбнулся. Улыбка у него была неприятная – сытая, равнодушная.

– Новенький? – спросил он.

Мужик, что привёл меня, кивнул и быстро исчез за дверью.

– Раздевайся, – приказал толстяк. – До исподнего.

Я заколебался. Мальчишки на скамьях смотрели на меня – кто с любопытством, кто с жалостью, кто с пустотой в глазах.

– Быстро! – гаркнул детина у двери.

Я стянул с себя рваный армяк, рубаху, штаны. Остался в одних портах. Толстяк подошёл, ощупал меня, как скотину на базаре, заглянул в рот, пощупал мышцы на руках.

– Худой, – сказал он с неудовольствием. – Но жилистый. Выживет, может. – Он кивнул детине. – Оденьте. Восьмой номер.

Мне сунули белую рубаху, грубую, колючую. Я натянул её через голову и тут только увидел нашитую на груди цифру. Восемь.

Я сел на скамью, куда указали. Сосед слева, парнишка лет двенадцати с цифрой «три» на впалой груди, покосился на меня.

– Первый раз? – спросил он шёпотом.

– Да, – ответил я.

Он усмехнулся горько.

– И даже не знаешь, куда попал?

– Сказали – работа. Платят хорошо.

– Работа, – он хмыкнул и отвернулся. Потом добавил, не глядя: – Счастливый ты, дурак. Хоть не знаешь. А я знаю. И трясусь уже третий час.

Я похолодел.

– Что здесь будет? – спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах у него плескался такой ужас, что у меня внутри всё оборвалось.

– Ты точно не уйдёшь отсюда живым, – сказал он тихо. – Если повезёт – умрёшь быстро. Если не повезёт…

– Заткнись! – рявкнул детина. – Разговоры!

Парнишка замолчал и уставился в пол. А я сидел, сжимая кулаки, и чувствовал, как холод поднимается откуда-то из живота, заполняет грудь, сдавливает горло.

– Слушайте сюда! – толстяк вышел на середину комнаты, и все разговоры стихли. – Правила для новичков. Слушайте и запоминайте, у меня времени нет по два раза повторять.

Он обвёл нас взглядом, смакуя наше внимание.

– Сейчас вас выведут на арену. В руках у вас ничего не будет. Только рубахи. На арене – лабиринт. Три ряда стен. В центре – Зверь. Кто не знает, что такое Зверь, – объясняю. Мы зовём его Мясоедом. Когда-то, говорят, такие водились в северных лесах, пока их всех не перебили. Ростом с доброго медведя, но длинный, как ящерица. Пасть – от уха до уха. Когти – в палец толщиной. Бегает быстро, чует кровь за версту.

По комнате прошёл вздох. Кто-то всхлипнул.

– Молчать! – гаркнул толстяк. – Первые три минуты Зверь будет в центре, стены вокруг него. Вас выпустят с краю. Стены не дают ему пройти сразу. У вас будет время… побегать. Через три минуты опускается первый ряд стен. Ещё через три – второй. На девятой минуте упадёт последняя стена, и вы останетесь с Мясоедом один на один на открытой арене. Кто доживёт до этого момента – тот молодец. Но главное – кто доживёт до конца. Десять минут. Всего десять минут.

Он улыбнулся своей жирной улыбкой.

– За каждого, кто не доживёт, хозяин платит золотой. Золотые делят между выжившими. Если выживет один – получает всё. Двадцать золотых, если все двадцать полягут, кроме него. Или девятнадцать, если один умрёт, а остальные… ну, вы поняли.

Я смотрел на него и не верил. Этого не может быть. Это шутка. Такого не бывает.

– А теперь самое интересное, – продолжил толстяк. – Наверху, на галереях, сидят богатые господа. Они ставят деньги на то, кто выживет. Кто умрёт первым. Кто продержится дольше всех. Им нравится смотреть. Очень нравится. Так что постарайтесь не разочаровать публику. Бегайте быстро. Кричите громко. Пусть зрелище будет красивым.

Он засмеялся. Детина у двери подхватил.

– А если я откажусь? – спросил я. Голос мой прозвучал глухо, но твёрдо.

Толстяк перестал смеяться. Посмотрел на меня с любопытством.

– Откажешься? – переспросил он. – Милый мой, ты уже здесь. Ты уже получил номер. Ты уже надел рубаху. Отказаться можно было на входе. Теперь поздно.

Он подошёл ко мне близко, наклонился, дохнул в лицо перегаром и жареным мясом.

– Видишь тех парней у дверей? – он кивнул на детин с дубинами. – Если откажешься – они выведут тебя на арену силой. Только сначала сломают руки и ноги. Чтобы ты не бегал. Чтобы Зверю было легче. А потом выкинут. И ты будешь лежать в центре, смотреть, как он идёт к тебе, и молиться, чтобы он убил тебя быстрее, чем ты истечёшь кровью.

Я молчал.

– Вот и умница, – толстяк похлопал меня по щеке. – Сиди и жди. Скоро начнём.

Он ушёл. Детина у двери зевнул и прислонился к косяку. Мальчишки сидели, вжав головы в плечи. Кто-то молился шёпотом. Кто-то плакал, уткнувшись в колени. Кто-то смотрел в пустоту остановившимися глазами.

Я смотрел на цифру «8» на своей груди.

И вспоминал Игната. Агафью. Бабку Фёклу. Мельницу. Лес. Ту ночь, когда я нёс Эллен на спине через бурелом.

Неужели всё это было зря? Неужели я затем пришёл в этот мир, чтобы умереть в подвале, в белой рубахе с номером, под рёв пьяной толпы?

Где-то наверху загудел рог. Глухо, протяжно.

– Встать! – скомандовал детина. – Построиться по номерам! Выходим!

Мальчишки зашевелились, поднимаясь со скамей. Лица у всех были белые, как наши рубахи.

Я встал. Ноги дрожали, но я заставил их идти.

Впереди открылась дверь, за которой начинался узкий коридор, уходящий куда-то вверх, к свету. К свету, который для многих из нас станет последним.

Я шагнул в этот коридор.

Восьмой номер.

Восьмой.

Глава 8. Десять минут

Гонг ударил так, что у меня заложило уши.

Металлический гул разнёсся над ареной, отразился от каменных стен, и в следующее мгновение два десятка мальчишек в белых рубахах рванули в разные стороны, как тараканы, когда поднимают половик.

Я стоял столбом.

В первые секунды я просто не мог пошевелиться. Глаза мои пытались охватить всё сразу – огромное пространство арены, уходящее вдаль, высоченные стены, сложенные из тёсаного камня, ряды этих стен, уходящие к центру, где в глубине, ещё невидимое, таилось то, что должно было нас убить. И над всем этим – чёрный провал вверху, откуда доносился гул голосов. Там, на галереях, сидели они. Толстосумы. Зрители. Те, кто поставил на наши смерти.

– Беги, дурак!

Чья-то рука вцепилась мне в плечо и рванула с места. Я споткнулся, едва не упал, но меня потащили дальше. Мальчишка с цифрой «12» на груди – рослый, шире меня в плечах, с жёстким, обветренным лицом – тащил меня за собой, не давая опомниться.

– Стоять и смотреть вздумал? – крикнул он, не оборачиваясь. – Зверь чует за версту! Беги!

Я побежал. Ноги сами нашли ритм, и вскоре мы уже петляли между стен лабиринта, не разбирая дороги, лишь бы подальше от того места, где нас выпустили. Рядом, чуть позади, мелькала цифра «3» – тот самый парнишка, что говорил со мной в подвале. Маленький, тощий, но шустрый, он бежал, низко пригибаясь к земле, точно затравленный заяц.

Сзади уже кричали.

Первый крик я узнал сразу – так кричат только тогда, когда смерть приходит внезапно и больно. Крик оборвался бульканьем, и тотчас же ещё один, тоньше, пронзительнее, ударил по ушам. Кто-то визжал, захлёбываясь, и визг этот становился всё тише, точно его уносили вглубь.

– Не оглядывайся! – рявкнул 12-й.

Я не оглядывался. Мы бежали.

12-й бежал первым. Я разглядел его на бегу – ростом он был почти с меня, но шире в кости, с крепкими, мозолистыми руками. На вид лет четырнадцать, но глаза старые, жёсткие, точно он уже видел в этой жизни всё, включая собственную смерть. Коротко стрижен, на скуле шрам – старый, давнишний. Бежал он легко, ровно дыша, и я понял: этот не в первый раз на арене. Или просто успел нахлебаться жизни так, что хуже уже некуда.

3-й – тот самый, что говорил со мной в подвале, – был полной противоположностью. Щуплый, бледный, с огромными испуганными глазами на худом лице. Бежал он неровно, спотыкался, дышал со свистом. Ему бы дома сидеть, у печи, а он здесь, в белой рубахе с цифрой, мчится от зверя, которого даже не видел ещё.

– Сколько прошло? – выдохнул я, поравнявшись с 12-м.

– Две минуты, – ответил он, не сбавляя шага. – Слышишь?

Я прислушался. Крики за спиной не стихали – они множились, раздавались то справа, то слева, перекликались, обрывались, вспыхивали вновь. И сквозь них – низкий, утробный рёв, от которого холод пробегал по коже. Зверь. Он был где-то здесь. Он убивал.

– Бежим дальше, – сказал 12-й. – Надо уйти в дальний конец. Там, может, успеем…

Скрежет.

Металлический лязг, тяжёлый, как вздох великана, прокатился над ареной. Первый ряд стен пришёл в движение. Медленно, со скрипом, каменные плиты уходили вниз, открывая проходы. Теперь зверь мог пройти дальше.

– Стоять! – скомандовал 12-й, останавливаясь как вкопанный. – Одышись. Бежать без толку. Нужно головой думать.

Мы замерли, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. 3-й упал на колени, его вырвало – от страха, от бега, от всего сразу.

– Вставай, – 12-й дёрнул его за руку. – Вставай, тварь, или я тебя здесь оставлю.

3-й поднялся, вытирая рот рукавом. Лицо у него было зелёное.