Шепот осени

Осенняя любовь

Маняша вслушивалась в настойчивый монолог штормового прибоя. Он накатывал, перебирал прибрежную гальку, шлифуя и без того уже плотный вал, сооруженный ночной бурей. Несколько поклонников уходящего бархатного сезона еще держались на пляже, не желая сдавать позиции. В море, однако, никто не входил. Баррикады из бревен, пластика, тщательно отшлифованных перекатами волн веток, останков разодранных в клочья водорослей, и, наконец, они, грязные, грохочущие волны, – вся эта армия бунтующего моря словно обозначила границу между беспечностью лета и нарастающей осенней тревогой.

Седьмое лето позади, – подсчитала Маняша. – С тех пор, как мы впервые встретились.

Она сидела на верхней ступеньке деревянного, выкрашенного в белый, настила, возвышающегося над пляжем вторым ярусом. Толстенные брусы, служившие ему опорой, казалось, корнями вросли в гальку.

Промелькнуло: Как Савелий в мою жизнь.

Что теперь делать? Сама, сама его выпроводила из дома! – затылок сдавило глухой болью. Волны продолжали свой рев. Марии слышалось: Стыд… Стыд… Досада! Волна налетала на пирс и ударяла наотмашь! Как смачные плевки грязной пены всплывали слова:

– Пошел вон! Никогда, слышишь, никогда не возвращайся! Не хочу тебя видеть! Не—хо-чу!

Савелий стоит посреди двора, оглушенный и недоумевающий…

⁃ И чёрт с тобой! – он резко дергает ручку X-пятого.

***

BMW был куплен по объявлению в первый год после их свадьбы. Савелий трепетно любил автомобиль. То и дело натирал капот, чернил колеса, подкрашивал порожки. Мыл исключительно сам. То была часть его. Да, не новый, но какой! Савва срывался в окрик, если Маняша привычным жестом хлопала дверью, садясь на пассажирское кресло (не мудрено, её то машинка про доводчиков не слыхивала).

Водительская дверь X-пятого хлопнула так, будто закрылся люк танка… Маняша не шелохнулась. Машина взревела. Едва не задела скрежещущие по полозьям ворота и вынесла Савелия со двора…

Как? Как мы до этого дошли? Шлепок воды по пирсу словно ударял в затылок. Маша глубоко втянула ноздрями соленый воздух, задержала в груди, спустила вниз живота, задержала, как учила психотерапевт Ирина (Маша день в день отходила к ней семь понедельников этой весной). Выдохнула через подрагивающие, едва разжатые, губы. Шторм отступал. В памяти всплыл день, когда они впервые встретились.

В ушах у Маняши звенело. На виске вздулась вена. Старый, Бакинский ещё, кондиционер, спасавший мозг от разложения в этот нереальный зной, третий день, как сдался. Похоже, безоговорочно.

Маша смахивала капельки пота со лба, стоя над вылетающими из принтера, как горячие блины, страницами. Мозг отказывал. Одна только мысль не отпускала. Пора. Пора заканчивать с этой работой. 12 лет день сурка. Ничего непредсказуемого, бесконечная рутина, безразмерная неделя…

И вот ещё, да. Главным, пожалуй, мотивом выйти из замкнутого круга стала для нее острая потребность заглушить предательски саднившую в груди боль. Уехать? Начать сначала?

В дверь кабинета неожиданно вошел начальник, за ним улыбающийся мужчина с пластиковым, на кнопочке, конвертом. Дверь осталась распахнутой, и Маняша ощутила жаркий, но все же свежий и благодатный ветерок, затянутый в душный кабинет сквозняком.

Незнакомец на ходу вынимал из конверта стандартный набор документов: военник, паспорт, прочее. И продолжал улыбаться Маняше, так, будто встретил одноклассницу спустя лет эдак двадцать после выпуска, и обрадовался тому, что не обманула его трепетные о ней воспоминания.

«Забавный такой, – подумала Маша. И начальник привел. С чего бы?»

Петр Иваныч, сняв, протер очки, улыбнулся, как-то хитро, посадил их снова на вспотевший нос и произнес:

⁃ Мария Евгеньевна, помогите будущему коллеге (прозвучало подчеркнуто многозначительно) сделать копии документов. Кадровики в мыле, Олег Сергеевич у них, сами знаете, третью неделю на больничном… да, чего это я? Петр Иваныч задумался. Возьмите шефство. Улыбнулся. И вышел.

⁃ Савелий, – сказал новичок и протянул паспорт.

⁃ Мария… Евгеньевна.

От нее не ускользнуло, что в паспорте стоял свежий штамп о разводе. Она оглянулась. «Глаза, какие глубокие серые глаза.» – Маша ловила ускользающие мысли, только что витавшие над принтером. – «Нет, нет. Чего же уезжать то. Да и работа. Петр Иваныч вон, ценит, коллектив у нас… И Савелий вот… Юрьевич. Ой, подполковник в отставке… надо же.»

Маша опустила крышку МФУ-шки, протянула, озорно улыбаясь, документы.

⁃ Чаю хотите?

⁃ Не откажусь, – и он легко, по-свойски уселся на стул, приставленный к ее столу.

Маняша тихонько хмыкнула себе под нос, едва поймав улетающую мысль: «Тепло то, как, не жарко, тепло…».

Чего только не было с тех пор!

Был непростой и небыстрый уход от бывшей уже жены, державшей Савву подле себя мастерскими манипуляциями. Был едва ли не десятый, и теперь окончательный, разрыв Маши с человеком, принесшим ей когда-то свою страсть и поддержку, надежды на счастье и крах этих надежд, горечь прозрения и предательства обоими их не рожденного ребенка… Казалось, каждому: и Савелию и Маше, в тот момент необходима была не просто новая встреча, а настоящая реанимация душ.

Сентябрьскому солнцу все же удалось пробиться на волю. Море, приглушив свой гневный монолог, сжалилось над Машей. Волны все ещё накатывали грязноватой пеной, но уже не казались угрожающими. Она спустилась к берегу. С минуту всматривалась в горизонт, стоя на вершине баррикады – инсталляции ночной стихии. Стянула джинсы, аккуратно сложила их на сланцы, медленно расстегнула рубашку. Свернула, придавила, чтобы не унес ветер, деревяшкой. Из тех, что вынесло штормом. Маняша входила в воду не спеша, встречая ладонями неспокойные всплески. Будто разговаривала с волнами. «Правы, вы правы. И мне стыдно… Ну что должен чувствовать мужчина, которого выпроваживает жена?! Вот так, навсегда?! А я? Что я ему дала? За что ему то меня любить?!» Волны скрыли грудь, хлестали по лицу, а Маша все ещё шла, перебирая, уже носочками, по дну мелкую струящуюся гальку. Вспомнилось…

Жаркий август. До дня, когда Савва решился, нет, вернее, когда Савелий решил сделать предложение Маше, ещё три года. Его старенькая девятка, смешного уже по тем временам вишневого цвета, неспешно движется по грунтовой дороге, протянувшейся вдоль озера. Руль держит только одна рука. Вторая крепко сжимает её дрожащую ладонь. Девятка резко сворачивает носом к воде, тормозит, погружая передние колеса в прибрежные заросли травы. Дальше закружилось всё: ветви здоровенной ивы, струящейся переливающимися остроносыми листьями, мохнатые лапы можжевельника над головами, круги по озерной глади, пульсирующие в рваном, и вот уже в мерном, ритме их обнаженных, разгоряченных тел. Вот они на берегу. Невозможно оторвать губ. Невозможно надышаться друг другом…

Руки вытянулись навстречу надвигающемуся гребню. Маша поплыла, не обращая внимание на беспорядочное вздрагивание моря, бьющие по лицу всплески. «Куда же все ушло?» – файлы открывались один за другим.

Выпускной Бориса, Саввиного сына. На вечере они втроем. Матери Бори с ними нет. Маша щелкает на телефон фотографии: прощальный вальс, Борис с черноволосой, статной партнершей, одноклассницей, Боря с друзьями, Боря с отцом. Отец – крупным планом. Смотрит на сына, поднимающегося за аттестатом на школьный помост, водруженный в центре школьного двора. Маша ловит себя на мысли: «Я ни разу еще не видела таким Савву: трогательным, беспокойным, грустным, гордым и задумчивым, – все в одном взгляде, и еще – растерянным. Такими ли были мои глаза на выпускном дочери?» Ответа она не знала, никому в то время не было дела до её переживаний.

Ещё файл. Гроздья спеющего винограда зависли перед глазами. За столом, по центру широкой беседки во дворе их с мамой дома давние друзья Саввы, прилетевшие с Севера, дочь Лера, приехавшая неделю назад в отпуск, мама, сама Маняша и Савелий. Он будто немного неловок сегодня. Кусок недожаренного шашлыка падает с шампура в раскаленные угли мангала. Искры разлетаются, на Саввиных белых шортах – обугленная дырка, маленькая, но заметная. Он нервничает. И широко улыбается. С ним часто так: то, что в моменте на его лице и в словах не бьется с ощущениями Маши.

Савелий протягивает колечко, тоненькое, белого золота, с ниточкой черных бриллиантов. Маша замирает. Проходит минута, вторая. Гости переглядываются. Мама встает из-за стола и уходит за угол дома. Наконец, очнувшись от сомнений, Маша протягивает руку. Колечко надето. Маша понимает: если бы предложение было сделано тет-а-тет, она бы взяла тайм-аут. Надолго. Кажется, сейчас предложение руки и сердца уже запоздало.

Следующий файл. Свадьба. Настоящая. Платье в пол, шито кружевом, пудрового цвета. Дорогой бордовый костюм-тройка, заказанная дочкой бутоньерка в кармашке пиджака. Гости. Ресторан. «Ты захочешь, и я буду рядом. И с тобой ничего не случится, потому что печали и беды от любви далеко, далеко…, – Маша, волнуясь, поёт Савелию в микрофон песню из репертуара Успенской, – …где тебя понимают без слов, где невидимый Ангел прощенья часто спасает любовь.» Это её свадебный сюрприз.

Занавес. Пьяный Савелий в ночь после свадьбы, сидя на краю кровати, купленной в его квартиру накануне, зло, с отчаянием бормочет: «Ненавижу тебя! Ты сломала мне жизнь! Маша, я тебя не-на-ви-жу!»

Тело передернуло от холода. Оглянулась. Берег удалялся быстрее, чем Маша плыла. Волны набрасывались, и следом утягивали её за собой.

Она не ушла тогда.

Куда идти? К маме, которая так долго ждала, что рядом с дочерью, на пятом десятке, наконец окажется достойный мужчина? И вот он. Тот, кто так трогателен, внимателен и, казалось, бесконечно счастлив был еще несколько часов назад. К подруге? Нет. Нет сил что-то объяснять. Ни ей, ни себе. Маша кругами ходит вокруг дома. Час, другой, третий… Холод сковал руки, ноги окоченели, нервная дрожь дополняет боевой арсенал первой брачной ночи, и, в конце концов, загоняет её отчаяние на дно сознания. Резкий ноябрьский ветер выдергивает остатки шпилек из непривычной, такой изысканной вчера ещё, прически. Мария возвращается. Дверь не заперта. Савелий спит. Полураздетый, вздрагивая, без храпа, но с каким-то особенным, чужим присвистом.

Наутро муж проснулся как ни в чём не бывало. Удивился, что спал в рубашке и носках, что жена сидит на кухне, в пальто. Достал из холодильника бутылку белого нефильтрованного пива. Выпил залпом. Так началась их семейная жизнь. Жизнь двоих, с незажившими ожогами, привыкших везти каждый свой груз в одиночку.

Были, были прекрасные, яркие моменты, когда Маняша чувствовала себя абсолютно счастливой! Савва умел быть феерично хорош: отвезти на курорт, где они дружно отшагивали по горам по 15 км за день, пили вечерами изысканное вино, закусывая дор-блю и сладким виноградом, или потягивали добротный виски, прихваченный из подарочных запасов с собой, благо, багажник его любимой X-пятой позволял везти все, что вздумается. Умел приготовить рыбу а-ля лучший ресторан, подать на стол, как великолепная хозяйка, заняться любовью на балконе отеля с видом на парк… Впрочем, последнее не приводило Машу в восторг. Ей все больше хотелось нежности и тихой, трогательной ласки… Но Савелий так не умел. Или праздник или… Вот здесь то и таилась засада. В браке Савве стало не хватать остроты. Он остыл. Перестал замечать, казалось, само Машино присутствие. Все чаще он задерживался вечерами. Они уже не работали вместе. Савелий, как говорят, пошёл в гору. Его айфон теперь всегда лежал экраном вниз, исключительно рядом с ним, и перемещался по квартире вместе с хозяином. Они все реже делились впечатлениями прошедшего дня, разговаривали по душам. Разве что о Боре. Эта тема оставалось ключевой. Маша привязалась к пасынку. С ним ей было хорошо и легко. Она, естественно, и просто окружала его ненавязчивой заботой в каждый Борин приезд к ним на каникулы. Понимала и принимала его некоторую замкнутость. Относила ее на счет недополученной материнской любви. Как-то увидела, что в контактах Бориса под ником «Мама» значится её, Марии, номер. Да, решила и приняла, как решение родить: теперь у меня есть и сын.