- -
- 100%
- +
Мечтательно процитировал старик.
– Я поражаюсь, как вы можете пить эту бурду, – неожиданно сделав недовольный вид, старик указал на мой кофе. – У Ванессы Карловны никогда, со времен открытия этой забегаловки, не было достойных напитков. Бросьте, бросьте пить эту бурду. Если бы вы были столь любезны и помогли поднять книги ко мне домой, а я живу совсем недалеко, был бы вам премного благодарен. Уверяю, непременно напою вас настоящим китайским чаем. Не откажите старику, составьте мне компанию.
– Блин, ну ты дед даёшь, – возмутился я. – Ничего себе, набрал макулатуры, а самому до дома донести, чё не катит? Слушай, дед, я тут с тобой перетирать темы не хочу. Мне по барабану твои проблемы, а ты не лезь в мои, ясно.
Дед внезапно побледнел и как-то неожиданно осел, словно старый воздушный шарик. Потом, выдавливая из себя с трудом слова, сказал:
– Во-первых, я не дед, а позвольте представиться, профессор физико-математического факультета Московского областного педагогического университета – Александр Ильич Покровский.
Далее дед приобрел прежнее состояние и уже в повышенном тоне, не скрывая эмоций, дал волю чувствам.
– Да, молодой человек, с лексикой у вас беда: что ни слово, то огрызки какой-то похабщины. Ваше поколение в момент довело бы Ожегова и Даля до инфаркта. Порой мне кажется, что по улицам ходят разноцветные крикливые попугаи, которые без всякой ложной скромности кричат всему миру: блин, перетирать, а некоторые и того хлеще – консенсус, креативный, сэндвичи, брэнд, перфоманс. Расфуфыренные иностранцы только смеются над вами. Вот только больно, больно мне старику, что смеются над вами, подразумевая, что и я такой, потому как большинство вас. Потому как от имени народа выступают ваши избранники и с экрана телевизора на весь мир несут эту же чушь.
Высказавшись, дед стал нервно запихивать книги обратно в сумку, но маленький томик Баратынского неожиданно выскользнул из рук и упал прямо под стол. Опустившись на колени, старик поднял дрожащими руками книгу и, уже не скрывая своего волнения, попытался убрать книгу в сумку, но руки не слушались его, и Баратынский вновь оказался на полу. Подошла буфетчица и, с укором посмотрев мне в глаза, сказала:
– Что же вы, молодой человек, святого человека обидели? – Подняв книгу с пола и усадив старика на стул, Ванесса Карловна смахнула тряпкой крошки со стола, взяла мою чашку, как бы давая понять – всё, хватит, а то ишь ты, засиделся тут.
«Святой человек» действительно жил недалеко. В дверях нас встретила пожилая женщина невысокого роста. Как я позже узнал, это была Изабелла Львовна, супруга профессора. Кривые ноги Изабеллы Львовны были причиной толкования и сплетен в университете, где она работала вместе с мужем. От того, или в силу своего характера, она была малообщительна и в то же время безгранично дерзкая в своих рассуждениях. Поэтому студенты побаивались её, а весь преподавательский состав всегда из последних сил терпел её выходки, негласно отдавая дань таланту первоклассного педагога.
Сегодня Изабелла Львовна слыла среди домочадцев выжившей из ума старухой. Говорили, что она продолжала готовить себе еду на примусе, гладила белье, разогревая чугунный утюг на открытом огне, и на стене в её комнате между двумя книжными шкафами висел репродуктор еще с далёких времён Великой Отечественной. Так или не так это было, но Александр Ильич никогда не распространялся по этому поводу, считая, что в жизни есть более серьёзные темы для дискуссии.
– Иза, я подарочек тебе принёс – Молль Флендерс. Надеюсь, что ты будешь довольна. Самое что ни на есть твоё произведение. Помню, помню, что ты просила господина Чейза, но увы, сегодня тебе не повезло.
Комната профессора была заставлена книгами. Как только мы вошли в неё, Александр Ильич, показывая мне на книжные полки, сказал:
– Это друзья мои – книги.
Пачка свежих поступлений лежала на полу прямо около двери. Возле кровати стоял письменный стол с резными ножками, рядом большое кожаное кресло, а в углу комнаты, приютившись на маленькой тумбочке, пылился древний катушечный магнитофон. За ним стоял, заваленный книгами телевизор. Над всем этим хаосом возвышался абажур, обтянутый бежевой тканью, местами потёртый и выцветший от времени. И только небольшие ходики равномерным тиканьем нарушали тишину комнаты.
– Это вот тоже мой друг – положив руку на магнитофон, сказал профессор. – Как только у меня отказала рука, знаете, инсульт пренеприятная штука, так я стал наговаривать тексты своих лекций на плёнку. Да уж, перо за мыслями не успевает. Отредактировав текст, потом я печатаю материал на компьютере. Только вот беда какая-то случилась: появились посторонние шумы, да порой такие, что даже свой голос не узнаю. Я, посмотрев на магнитофон и на микрофон, лежащий на столе, не сдержался: « Что же вы хотите, у вас на столе грязь и даже плесень». Отряхнув микрофон и сильно дунув на него, я сказал:
«Техника требует за собой уход профессор. – Это что? – спросил я у старика, показывая на нечто подобное книгам, сырые обложки которых покоробились, а страницы покрылись зеленоватым налетом плесени. – Зачем вам это?»
Профессор, посмотрев на стол, стал как бы оправдываться:
– Что вы, что вы, я только вчера нашёл эти два тома Брокгауза и Ефрона. Несмотря на очень страшное состояние, не смог пройти мимо. Да, на них много плесени, но эти книги сегодня такая редкость! Вот я и положил их на стол, чтобы они просохли.
– Знаете, Александр Ильич, я совсем не понимаю и даже представить себе не могу, как профессор университета ходит по помойкам. Неужели вам не хватает профессорского оклада, для того чтобы купить в магазине то, что вам надо?!
– Заблуждаетесь, молодой человек. Я предвидел ваше недоумение. Вот, посмотрите.
И с этими словами профессор достал несколько книжечек с полки и, разложив передо мной на столе, сказал:
– Вы посмотрите титульные листы этих книг, посмотрите, посмотрите. И не дожидаясь, пока я осмелюсь притронуться к ним, открыл близлежащую ко мне книгу.
– Это автограф Михаила Исаковского, это Рождественского, Кибрика. А вот это Сергея Павловича Королёва. Таких у меня более сорока раритетов. Зимой и летом я хожу и спасаю их от людского забвения. Великий конферансье Смирнов – Сокольский спасал автографы Пушкина, Гоголя, Грибоедова. Вот в чём я вижу своё назначение или вернее сказать, посильный вклад в сохранение исторических артефактов.
Несмотря на вроде бы серьёзные доводы, старик удивлял своей наивностью. За всем этим он и не заметил, как превратился в обычного барахольщика. Его древняя пещера с результатами многолетней работы наводила на меня тоску и ужас. Было огромное желание поскорее убежать отсюда, из этого старого клоповника. Но тут в дверях показалась Изабелла Львовна с большим алюминиевым чайником.
– Я не буду вам мешать, мужчины, но если понадобится помощь, я у себя.
С этими словами Изабелла Львовна, поставив чайник на томик Салтыкова Щедрина, что лежал на краю стола, удалилась из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, возмущённый старик подскочил к чайнику и вытащил из-под него книгу. Осмотрел её, и поглаживая ладонью по переплёту, словно жалея маленького ребёнка, поставил книгу на полку.
– Знаете, мы уже живем вместе более сорока лет, но мне так и не удалось объяснить Изабелле, что книга – это не подставка для чайника, что книга – это живое существо, которое дышит, живёт и ощущает боль от нашего человеческого невежества.
Тяжело вздохнув, профессор засуетился, и на столе появились стаканы в больших мельхиоровых подстаканниках и ароматный, насыщенного цвета китайский чай.
На третий день после пасхи, неожиданно для самого себя, я опять оказался на Солдатской улице. А проходя мимо кафе, вдруг вспомнил про знакомство здесь с чудаковатым стариком. То ли от внутренней пустоты, то ли от нежелания идти домой, я зашёл в эту забегаловку.
Зал был пуст, Ванесса Карловна скучала за стойкой, читая книжку Донцовой. Взглянув на меня, она как-то вяло выдавила из себя:
– А, это вы? Александр Ильич спрашивал про вас. Позвоните старику, – протягивая мне, листок с номером телефона, сказала Ванесса Карловна. Уж очень он волновался.
Заказав кофе, я уселся на своё место возле окна. Кофе у Ванессы Карловны и впрямь, как говорил профессор, было «бурдой», но в данном случае оно для меня не напиток, а лишь повод немного прийти в себя, посидеть наедине со своими мыслями.
Очнулся от того, что с улицы широко открытыми глазами на меня смотрела взъерошенная голова с расплющенным носом. Когда наши глаза встретились, существо радостно завизжало и рванулось к входу в кафе. Это был профессор.
– М-да, ну и где вы пропадали всё это время? Вы не представляете, Сергей, сколько интересных событий произошло! Ну что же вы право сидите здесь, пойдёмте, пойдемте со мной. Я покажу вам такое, что вы сразу поймёте, какое грандиозное открытие мы совершили. Ну, нельзя же право исчезать так надолго. Всё могу понять, дело молодое. Но вы, вы Сергей так внезапно исчезли, что я уже и не надеялся увидеть вас снова.
Дальше старик, не церемонясь, схватил меня за руку и потащил к выходу.
Дома у профессора всё было, как и в прошлый раз.
– Вы оживили меня, Сергей. Нет, не умер ещё профессор Покровский. Мы еще поработаем, – в дверях начал убеждать меня Александр Ильич.
– Какой же я был недалёкий человек! Ведь если бы раньше я серьёзно подошёл к работам Тиндаля, Доплера и Фурье, возможно уже давно бы сделал это открытие. Знаете, молодой человек, вы были правы. Причина посторонних шумов оказалась не в микрофоне, а совсем неожиданно для меня в плесени. Это очень заинтересовало меня. Проделав несколько опытов, посмотрите, что я получил. Профессор включил магнитофон. Мы долго сидели в полной тишине, по комнате разносилось мягкое шуршание магнитофонной плёнки, мерным тиканьем вторили ходики. Вдруг послышался какой-то шорох, потом ясный и чёткий стук в окно. На минуту всё затихло, но потом с новой силой раздался стук. Послышались шаги, кто-то открыл окно, и вдруг в нашу тишину ворвался звук улицы, ветер, вдали кто-то рубил дрова. И вдруг голоса, детские голоса….
– Мишка, Мишка, бегём жмурика смотреть. Васька сказал, что сегодня покойника на катафалке привезли. Людей ужасть много и все важные такие.
– А не врёшь, Петька?
– Вот те крест, лошади с сетчатыми попонами. Красивые!
Вот, вот, слышишь, уже и колокол бьёт. Ну, побежали!
Говорят, какого-то Сука хоронят, ну и фамилия у него. Знаешь такого?
– Не-а, Петька, не знаю. Меня наказали, видишь, на горохе стою. Батя ботинки забрал, чтобы я не убежал.
– Да ну тебя, Михалыч, я побёг.
– Стой Петька, я дедовы сапоги возьму.
Потом раздалось шуршание и вновь детский голос.
– Ребята сказывают, народу много собралось. Ну, давай догоняй!
Потом стук оконной рамы и вновь тишина, только шуршание магнитофонной плёнки, словно морской прибой врезалось в уши. Я взглянул на профессора.
– Выдерут паренька, как вы думаете, Александр Ильич?
– Выдерут, выдерут, – не поднимая головы, ответил профессор.
– А знаете, Сергей, я выяснил, что был такой дирижер – Вацлав Иванович Сук, а умер он 12 января 1933 года. Вот так то. А мы с вами что? Правильно, слышали хруст снега. Сергей, мы сейчас с вами побывали в 1933 году. Как это ни парадоксально, но это так. Дальше для меня всё было просто. Всему в этой жизни есть весьма сухое математическое объяснение. Даже вероятность чихов, исходя из личных индивидуальных особенностей человека, можно рассчитать. А уж движение звука, света в пространстве давно уже просчитано. Я понял, что звуковые волны распространяются по мере высыхания плесени. Звук – это колебания воздуха. Как образуются колебания, это дело биологов, а вот найти пропорциональность времени высыхания грибка к дате источника воспроизводимых им частот мне не составило труда.
Если наша теория верна, знайте, когда вы идёте по улице, дома, что находятся вокруг вас, впитывают в себя как губка, все слова, все звуки, что произносите вы. Находясь далеко в лесу, вас подслушивают невидимые растения, и любой ваш чих пронизывает время и пространство, оставаясь на вечно в истории планеты. И всё потому, что везде, где бы вы не были, существует плесень. Поверьте, даже в самом современном небоскрёбе она находит себе место. Через сотню, тысячу лет после нас, наши потомки смогут услышать, сколько глупостей наговорили их предки.
Как только я это понял, побежал, слышите молодой человек, побежал в храм и стал молиться Господу, чтобы он простил меня за грехи мои. Побежал, ибо не знаю, что могу еще сделать, чтобы загладить вину. Мне становится стыдно, как только начинаю вспоминать, сколько глупости и пошлости наговорил за всю свою жизнь. Мне кажется, что чёрное, невидимое облако сквернословия, похабщины окутало нашу планету и это страшно, страшно. Непременно сходите в церковь. Слышите – непременно.
На удивление, в своем порыве профессор говорил быстро и четко без своих – м-да. И настолько убедительно, что невольно заразил меня своей энергией.
– Всё это время я искал вас, – продолжал профессор. – Потому как думаю, что именно мы, слышите мы должны доказать всем, сколько пошлости мы оставляем своим детям, внукам и правнукам с подобного рода информацией. Но и это еще не всё. Вы только представьте, сколько полезной информации для себя мы найдём, заглянув в прошлое. Мы сможем услышать голос Пушкина и Достоевского. Мы сможем узнать, как на самом деле развивались исторические события, опираясь на факты, а не на домыслы наших и зарубежных историков. Это настолько глобальная тема, что, увы, понимаю, что ввиду возраста мне одному не осилить все необходимые изыскания. И вот поэтому вы нужны мне. Вы, как соавтор данного открытия, поможете мне. А если проще, м-да, мне нужны здоровые руки, крепкая спина и дополнительно еще пара зорких глаз. Чтобы получить хороший результат, нам придётся с вами немного углубиться в жизнь подземной Москвы. М – да, не удивляйтесь. А иначе, где мы с вами найдём незапятнанную, первосортную плесень? Вы должны помочь мне, молодой человек. Поэтому коллега, мы с вами сейчас попьём чаю и обсудим наши действия.
Знаете, Сергей, я ничего не говорю Изе, потому как она непременно начнёт меня переубеждать или, что большего всего боюсь, захочет принять участие в нашей операции. Я вообще склонен думать, что пока, чем меньше людей знают об этом, тем лучше.
Совсем недалеко от нас арендует помещение мой бывший ученик Голшевский. Вы наверное видели на Солдатской улице обувной магазин, так вот – у него в этом доме офис. До революции это был магазин колониальных товаров Мухина и, если не изменяет память, то примерно 1909—1910 года постройки. Поверьте, это очень интересный для нас вариант. Там превосходные подвалы и, надеюсь, шикарная плесень. Сейчас позвоню ему.
Николай Павлович Голшевский, как никто другой, был человек просвещенный и начитанный. Эмоциональные всплески характера периодически заставляли окружающих его людей думать о нём дурно. Но в целом человек он был незаурядный. Цитируя Кафку и Монтеня, он мог вставить цитаты отечественных классиков, но считал их малосущественными доказательствами своей образованности. На днях он приехал из Женевы и был крайне удивлён отсутствием у наших предпринимателей и депутатов мажордомов и лакеев в достаточном количестве. Он тут же на эмоциях написал статью в газету «Вестник». Но в печать её не пустили. Редактор объяснил это неактуальностью и не своевременностью данного материала. Зато на следующее утро в газете была размещена статья депутата Сойкина – «О своеобразии легитимности консенсуса в лозунгах коломенских рабочих начала 21 века». Николай Павлович был возмущён недальновидностью редактора. Раскрасневшись от негодования, он махал руками и кидал случайным прохожим фразы типа – шельмецы, они не знают, с кем имеют дело, я покажу им, где раки зимуют. Вот в это самое время Александр Ильич и позвонил своему ученику. Я видел, как прижав трубку к уху, профессор неожиданно покраснел, схватился за сердце и медленно осел в кресло. Я понял лишь одно: нам придётся рассчитывать только на свои силы. Как только не пытался, но разговорить профессора мне не удалось. Старик, держа телефонную трубку в руках, постоянно смотрел куда-то поверх меня, нервно причмокивая губами, как бы говоря своё излюбленное – м-да, м-да. Старику было так плохо, что пришлось задержаться у него.
Я успел выпить чашку чая с бергамотом и прочитать рубрику спортивных новостей в Известиях, когда, наконец, Александр Ильич пришёл в себя.
– Знаете, Серёжа, я никогда не думал, что человек, которому ты на протяжении пяти лет отдавал все свои знания, может быть настолько неблагодарной сволочью. М-да, сколько лет живу, а не перестаю удивляться на людей. Но вы-то, вы, Серёжа, надеюсь не оставите старика в трудную минуту. Ведь впереди у нас большие открытия, и уже останавливаться, мы просто с вами не имеем права. Надеюсь, вы чётко понимаете, что если не мы, то возможно, в ближайшее время у человечества не будет возможности услышать прошлое.
Наша с вами задача сделать открытия на просторах исторических артефактов. Возможно, это сильно звучит, но поверьте, это соответствует действительности. Знаете, мне кажется, что мы с вами справимся. Не нужен нам никакой Голшевский.
Через полчаса мы уже подходили к Московскому педагогическому университету.
Ступая по мраморным полам учебного заведения, профессор преобразился. Это уже был не тот сумасшедший старик, которого я встретил в кафе. Сутулая спина его выпрямилась. Глаза уже не смотрели под ноги, а свысока, с чувством достоинства осматривали родные стены Alma mater. Только, потёртые башмаки выдавали старика-книгочея. Они безжалостно скребли своей подошвой мраморные полы университета, спотыкались о пересохший паркет аудиторий и издавали противный шаркающий звук.
– Вот здесь у нас лаборатории, сюда мы обязательно потом зайдём. А вот здесь будем делать свои открытия, – подходя к массивной дубовой двери, сказал Александр Ильич. Здесь находится подвал нашего института. Когда мы спустились по ступенькам, я осмотрелся. Местами, штукатурка со стен подвала осыпалась, и на каменном основании сводов проступила сырость.
– Идите за мной, здесь нам делать нечего. Здесь достаточно сухая часть подвала, а нам это неинтересно, – шёпотом сказал профессор.
Воздух был спёртым, и дышать по мере удаления от входа становилось все сложнее и сложнее. Земляные полы были под наклоном и вели вглубь подземелья. Впереди шел профессор и освещал коридор, а за ним, стараясь не отставать, следовал я, неся портфель профессора.
Мы продвигались почти в темноте. Фонари освещали путь только на два шага вперед. Каждый раз, ныряя под очередную арку проёма, профессор рассматривал стены подвала, но то, что он там видел, его не устраивало.
– Даже трудно представить себе, откуда это здесь, – поднимая с земли чугунный утюг, сказал вдруг профессор. – Но меня это радует, даже очень. Хотя я и не вижу пока то, что мы ищем, но внутренний голос говорит что мы на верном пути.
– А что же мы ищем, профессор? Пока кроме мусора я здесь ничего не увидел. А если, как вы говорили, мы ищем плесень, то стены и полы абсолютно чисты. Её нет здесь, профессор.
– Заблуждаетесь, молодой человек. То, что нам нужно, это совсем невидимый человеческому глазу мицелий плесени, то есть по-русски сказать, грибница. Чаще всего мы видим чёрный налёт на предметах гниения, но вот грибница и есть предмет наших поисков.
Она существует буквально везде, но здесь она обосновалась довольно давно и можно сказать, практически в идеальных условиях, тем она нам и интересна.
Наконец мы уперлись в большую кованую решетку, с трудом отворив которую оказались в небольшом помещении, ничем впрочем, не отличающимся от всего подвала. Та же грязь, что и везде, тяжелые куполообразные своды потолка и арки дверного проема. Профессор подошел и тихо, с непонятной радостью, сказал:
– Это то, что нам надо. Только не шуметь, не шуметь. Умоляю вас.
Было интересно наблюдать за стариком. Он как ищейка наклонился и, освещая пол, стал внимательно что-то рассматривать у себя под ногами.
– Да, вот-вот, посмотрите-ка, вот то, ради чего мы забрели в этот подвал. Пожалуй, это то, что нам надо. Помогите-ка мне. Скорее давайте портфель, там есть пакеты. Подойдя ближе, я увидел, как профессор пытается что-то вытащить из земляного пола.
– Смотрите, какой великолепный экземпляр. Из-под мусора показались остатки большого деревянного ящика. Смотрите, Сергей, ящик весь сгнил, а вот то, ради чего мы и забрели сюда. Будьте уверены, мицелий плесени пронизывает это дерево. В лабораторию, скорее в лабораторию, мой друг.
Разложив остатки гнилой древесины по целлофановым пакетам, мы направились к выходу.
В лаборатории профессор закрыл за собой дверь на ключ и полушёпотом сказал:
– Услышать звук было довольно непросто. То, что мешало работать дома, это была просто неисправность микрофона. Она создала для меня проблемы, а ваши слова по поводу плесени и грязи заставили задуматься. Сначала я изолировал грибок от внешних факторов в камере. Подключил преобразователь и стал фиксировать вибрацию. Она была настолько мала, что человеческое ухо не воспринимало её. Однако я видел, как стрелки приборов пришли в движение. Потом, увеличив частоту вибрации звука почти в тысячу раз и пропустив сигнал через декодер, который позволил откорректировать временные задержки, снизить посторонние шумы, я впервые услышал звук. Вы представляете, как я был удивлён и шокирован, когда среди шума, наконец, услышал голоса? С того самого момента я был в крайнем возбуждении. Мои мысли взбесились и, уже не давая покоя, стали подсказывать сферы использования нашего изобретения.
– Вот и сейчас, обратите внимание, не правда ли удивительно. Стрелки пока вроде молчат. Но вы посмотрите, что они будут вытворять через пять – десять минут. Вот, вот они пришли в движение, а это значит, что есть колебания. Видимо, это есть результат нашего присутствия в подвале. В прошлый раз, чтобы услышать события 1933 года мне пришлось прождать два часа. Вот и доказательства тому: смотрите, стрелка прибора успокоилась. Я думаю, этот перерыв надолго, потому как в подвале давно никого не было. Я хочу вам показать наглядно, что будет с сигналом.
И с этими словами профессор подошёл к окну и отломал кусок отшелушившейся краски с оконной рамы.
– Даже на этом маленьком кусочке краски, а вернее сказать, на её тыльной стороне есть артефакты, и мы сейчас их услышим.
Профессор положил кусок в соседний бокс и включил приборы. Не прошло и минуты, как раздался шорох, а потом и голоса…
– Лидия Семеновна, надеюсь, вы не будете назначать деканом Покровского. Это выживший из ума старик. Я думаю, его просто надо торжественно проводить на пенсию. Вы же знаете, у нас есть достойные кандидаты на это место, к примеру – Селезнев Павел Михайлович, Огарков Петр Васильевич или моя кандидатура.
– Да, вы далеко зашли, Евгений Александрович. Чем Александр Ильич перешёл вам дорогу? Я уж думала, что та история с Изабеллой Львовной наконец успокоила вас, и вы не будете теперь мешаться Покровским. Как вам живётся в квартире Покровского, а, Евгений Александрович? Как же я корю себя, что проявила малодушие и промолчала тогда, когда институт распределял жильё.
– Ну, так идите и расскажите всем, что ваш отец – подонок, доносчик. Что это именно он – автор того рокового доноса, из-за которого Покровский не стал деканом еще пятнадцать лет назад. Лидия Семеновна, неужели вы позабыли о том, что я сделал вам великое снисхождение и не рассказал никому о похождениях вашего батюшки?
– Я всё помню. Но как же это мерзко! Какое вы ничтожество!
– Давайте не будем оскорблять друг друга. Я не понимаю, почему вы сейчас так упрямы. Вы же понимаете, что стоит сегодня всё рассказать Покровскому, и, я думаю, вы уже не сможете работать в нашем университете.
Когда я понял, что речь идёт о моём напарнике, я посмотрел на него и увидел растерянного профессора, который смотрел на меня своими детскими наивными глазами и как бы спрашивал:
– Как же так, Серёжа, разве так можно?
Вместо этого он прошептал: «Ужасно, ужасно. А ведь это мой ученик, которого я рекомендовал и всегда продвигал по служебной лестнице. Боже, как я радовался, когда он получил квартиру. Помню, я тогда подарил ему шесть томиков Гейне.»
Неожиданно профессор покраснел, его глаза неестественно вылезли из орбит. Маленькие ладони сжались в кулачки и, сотрясая ими воздух, он выдавил из себя:
– Как же так, Серёженька? Друг мой, они же сгорят в аду. Поверьте, так оно и будет. Так оно и будет.
Взгляд профессора застыл, и, повторяя фразу всё громче и громче, обезумевший старик перешел на крик:
– Так и будет!
По переулкам и улицам старого Лефортово до сих пор ходит старик в потёртом пиджачке, в парусиновых башмаках и с надвинутой на большой лоб кепкой. Он ходит с жутко выпученными глазами и, постоянно разговаривает сам с собой. Его можно встретить в любое время суток. Рано поутру или поздно вечером он как часовой отмеряет маленькими шажками мостовую, и обращаясь к прохожим, одаривая их животворящим крестом, восклицает: