Несколько быстрых строк

На обратном пути домой в карете царило молчание столь густое, что в нём было можно задохнуться. Папенька время от времени странно взбулькивал, будто не мог сдержать рвавшиеся наружу слова, но тотчас умолкал. Маменька вздыхала. Катерина смотрела в окно и думала о князе Гагарине. Оказывается, уже завтра на его приёме они должны были встретиться с каким-то папенькиным другом. На его приёме. В его доме. После того, как он на неё посмотрел. Не мазнул взглядом, даже не заметив, как тогда на балу. А посмотрел, будто ему действительно стало интересно.

- Боже, я не могу сказать Степнину, что мы не будем у князя! – Павел Андреевич всё же озвучил свои мысли.

- Почему не будем? – удивительно спокойно спросила Катенька. Отец поднял очи к воображаемым небесам, будто молился о терпении.

- Паша… - особым упредительным голосом сказала Анна Сергеевна, как говорила всегда, когда ожидала, что супруг перейдёт на запрещённый дома «армейский» язык. Павел Андреевич всплеснул руками.

- Такой конфуз! – воскликнул он, выбрав-таки выражение, от которого супруга не должна была выказать неудовольствия. Анна Сергеевна кивнула, то ли одобряя выбор слова, то ли соглашаясь с мужем. Катенька закатила глаза, в точности, как делала это дома, если её не пускали на реку или принимали сторону вредной немки-гувернантки.

- У меня просто выпали бумажки! С любым могло случиться. Не платье лопнуло, - напомнила она недавний скандальный случай на именинах у соседки-помещицы, ставший поводом для разговоров на долгие недели, пока с колокольни не упала оброненная пономарём колбаса, и это в пост!

Родители посмотрели на дочь, будто видели её в первый раз. Нормальной девице полагалось биться в истерике, хотя бы упасть без чувств, как заморский зверёк опоссум, отвечавший так на все жизненные вызовы. Про опоссума думала Катенька, вычитавшая про это чудо в большом иллюстрированном атласе, тяжелом и манящем неведомыми далями. Ей давно казалось, что именно опоссум был примером поведения для многих знакомых девиц и дам.

И правда, что такого произошло? Она не бежала с гусаром, не сменила веру, всего лишь обронила какие-то листочки с каракулями. И пока Степнину не рассказали иначе, нужно было ковать железо, решил Павел Андреевич.

А тем временем Елизавета Штейн, по-прежнему баронесса и почти вдова, сидела в своём экипаже и не понимала, как же ей не удалось уговорить князя поехать к ней по «чрезвычайно важному делу, о котором она хотела просить его совета»?

- Лиззи, друг мой, - Андрэ поцеловал ей руку, - Ваша репутация для меня стоит куда дороже, чем минутное удобство. Я найду время на приёме, и мы всё обсудим. Завтра, моя дорогая, жду вас у себя.

Нужно было скорее добраться домой, потому как нестерпимо хотелось что-нибудь этакое разбить, да чтоб об стену, вдребезги, со следом, который навечно останется на стенах назло безвкусным обоям в аляпистых павлинах, так любезных супругу. Горничной-француженке предстоял чуть ли не самый тяжелый в жизни вечер с «мадам».

Катенька поднялась к себе, мечтая остаться одна, но уже минутой позже в её комнату вошла матушка.

- Катя… - в голосе не было строгости, была странная осторожность женщины, которая увидела в дочке больше не девочку, а другую женщину, молодую, неопытную, но уже женщину, и не знала пока, что с этим делать.

- Катя, ты можешь думать, что я не читала твоих книжек, что я совсем погрязла в деревенской жизни и ровным счётом ничего не смыслю в современной жизни. Провинциальная помещица, - она пожала плечами и вздохнуло почти виновато. Ах, ведь могла бы она стать, как те блестящие дамы на балу, ловкие, знающие, как поступить в любой ситуации. Но нет, выскочила замуж за своего Павлушу ещё девчонкой, свила гнёздышко, растила девочек, варила варенье и тихо радовалась, что так всё просто. А вот непросто оказалось. Катя глядела на неё, заранее упрямая, незнакомая.

- Ты просто не смотри так на Гагарина, не смотри, как в театре смотрела.

- Как?

- Будто тебе надо, чтобы и он посмотрел на тебя.

- А если и правда надо? – спросила Катя, и сжала губы, как в детстве, когда обижалась на неё.

- Это пусть… Просто, ему о том знать не надобно.

И увидела, что Катенька её вдруг поняла, улыбнулась с озорной искрой. Почувствовала тем нарождающимся женским чутьём, которое матери было видеть и отрадно, и боязно одновременно.

И опять было всё то же. Суета сборов, папенька только впервые волновался более своих дам, осматривал Катенькин наряд, лез неловкими пальцами поправлять и без того безупречную причёску, снова тряслись по скользким и ухабистым от застывшей комьями слякоти мостовой, теснились экипажами, сбрасывали теплые вещи ополоумевшим от обилия гостей слугам. И опять море света, и парадная лестница на зависть даже Зимнему дворцу, и он, князь Гагарин, встречающий гостей на самом верху. Узнал, хоть Катенька и опускала глаза скромницей:

- Сердечно рад, Екатерина Павловна.

Знает? На нем белый кирасирский колет, с золотом. К чему? Тревожно повернулось внутри. «Французский выскочка», папенька говорил, что не миновать им с ним схлестнуться. Неужто, и впрямь это случится? Темные волосы упали на высокий лоб, когда он склонил вдруг голову. Даже не минута, меньше, но теперь он наверняка её видел, не скользил взглядом мимо, как по рисунку обоев, видел, и это было больше, чем она думала.

Павел Андреевич тянул их куда-то, вертелся, махнул кому-то, по-простецки, ближайшие даже обернулись с осуждением. Но ему было уже всё равно, близилась развязка его интриги, к ним спешил дородный краснолицый господин, улыбался похожей улыбкой, протягивал заскорузлую, мужицкую почти руку.

- Позвольте рекомендовать вам, мой сослуживец, Иван Семенович Степнин. Любите его и жалуйте, как я его жалую.

Папенька сиял. Следом за Степниным ступил молодой подпоручик, и сразу стало ясно, что сродственник. Не краснолиц, не грузен, но так же рыжеват, только без седины, глаза голубые, только ярче, линия губ, прямого, чуть курносого носа, видно, сын?

- Вот, дамы, это мой наследник, - улыбаясь, басил хрипловато Степнин, - Александр Иванович, подпоручик, кавалергард!

И сразу глянул на Катеньку, мол, ну, каково? Александр Иванович смотрел с осторожным пока любопытством, будто знал что-то. Катенька догадалась, не сдержала досады, глянула коротко на папеньку. Тот сиял пуще прежнего.

- Позволите, Екатерина Павловна?

Это был почти скандал. Первый танец. Тот, который , по мнению папеньки, должен был всё решить, после отвержения первого бала, после так провалившейся задумки на театре, молодой офицер закружил бы её в первом танце у князя Андрея Николаевича на приёме. И всё бы тут же сладилось. Но вдруг… Тот самый князь стоял перед ними. Должен был начинать бал с какой-нибудь признанной светской львицей, а он протягивал руку дебютантке. Веера вокруг порхали нервно, маменька обмерла, Павел Андреевич открыл было рот, да так и застыл. Сделал вперёд отчаянный шаг Александр Степнин, но ожёгся под тяжёлым генеральским взглядом. Даже не прямой командир, на много, много голов выше.

Катенька улыбнулась, не поднимая глаз. Тихо, нежно, очень скромно. И пошла. Под взглядами, которые видели теперь её все, до единого, под ревнивыми, прожигающими спину, любопытными, даже возмущёнными. Средь тихого шепчущего шелеста. Легко ступая, как поутру ступала босыми ногами по влажной от росы траве, будто шла по облаку, даже не статью поражала, невесомостью. И рука у неё была чудно лёгкая, князь не чувствовал почти её пальчиков, а оттого невыносимо хотелось сжать, как сжимать ни в коем случае нельзя, убедиться, что вот она, её рука. Он заговорил почти сразу, тем, что со вчерашнего дня бурлило в нём:

- «Прикидываться равнодушной, когда сама во власти страстей; казаться весёлой и довольной, когда ты жертва тысячи невзгод; сочетать внешнее спокойствие с душевной бурей…», - на память процитировал князь, - Неужто, это про вас, Екатерина Павловна?

Она не покраснела, не потупила взора. Сама не понимала, как смогла? Лишь глянула ему в лицо. Глаза, спокойные, как гладь озера, ярко голубые, почти синие. Как же? Князь помнил отчётливо ту немыслимую зелень, что так поразила его в зале театра. А эти были совсем иными… Он ждал ответа, хоть взглядом она уже ему ответила. Но фигура танца развела их, не дала продолжить беседу. Смена партнёров, глупая выдумка. Он даже не разглядел новую девицу, с которой сейчас расходился спинами в изящном развороте. Не глядя поймал кончики пальцев в белоснежной перчатке, отпустил без сожаления, продолжая следить только за Катериной. А она улыбнулась своему кавалеру, статному артиллерийскому полковнику, Никите Петровичу Оленину, и сверкнула та самая зелень, вызолоченная огнями свечей в люстрах. Оленин пал тут же, в одно мгновение, натянулся как струна, голову вскинул, дрогнул рукой, так явно, что князь Гагарин сжал челюсть до зубовного скрипа. Боже, какая дерзость! В её очах, в ответном взгляде Оленина! Откуда? Ждать было невыносимо, хотелось сломать рисунок танца, бросить нынешнюю партнёршу, вернуться к Катеньке.

Она, наконец, вернулась к нему сама. Чуть порозовевшая, с озорной искрой в глазах. С прощальным долгим взглядом Оленина вслед. Улыбнулась Гагарину, будто старому знакомому в минуту долгожданной встречи.

- Увы, князь. Эти слова не про меня, - но ни томной печали в голосе, ни жеманства на лице, прежняя дерзость и ещё, что-то новое, почти шепотом, - Мне бы ужасно хотелось быть такой…

Катя смотрела на него с невыносимой откровенностью юности, но, вместе с тем, с невероятной смелостью, такой неожиданной в юной девушке и такой обезоруживающей. Онпотерялся. Весь его светский лоск, его выправка, его манеры, его опыт с женщинами, чёрт побери! Всё это никак не годилось, чтобы просто ответить ей. И будто почувствовав это, она развернулась в следующем па и сама продолжила, за него:

- Это, верно, привлекло бы поклонников…

- Зачем вам? – спросил и сам понял глупость вопроса. Она глянула удивлённо и ответила странное:

- Чтобы не идти за уездного помещика с какой-нибудь смешной фамилией.

И рассмеялась. Танец кончился. А