Они лезут

«Брошенный.» – Мысль ужалила меня. Он сам доигрался.

– К бабушке, – выпалила я.

Я не боюсь, но мне неприятно перед ним отчитываться, будто мы встречаемся… Стоп. Он что?

Он хоть понимает, куда ввязываться? Тихая жизнь наскучила, и он решил взбодриться? Мои проблемы для него игрушки. Это не батуты. Вижу, не верит мне.

– Допрос окончен?

– Давай без этого, Элина.

– Без чего, Паш? Без бабушки нельзя. Я живу у неё, – я усмехнулась.

– Она ж не съест тебя, если ты вернёшься позже.

– Она… она, – меня душил смех.

Отдышавшись через минуту, я убедила себя, что ничего особенного не произошло. Спазмы смеха ещё сдавливали моё горло, и голос царапался, зарываясь в страх, как трусливая башка страуса в песок.

Пашка присматривался. Я – не мисс Кокетка 2.0, так что пусть терпит. Но через минуты три пусковой механизм безумия заклинило, и я вмиг провалилась в леденящее умиротворение.

– Эли…на…

Он не задумался, а скорее провалился в кому и дышал моим именем, чтоб не сдохнуть. Трогательно. Как я могу объяснить, что со мной происходит? Анабиоз? Нет, я всё чувствую. Думает, это уловка? Меня будто стёрло ластиком, а ничтожные импульсы моей жизни пробивались разве что через дыхание. Вот он смотрит… ожил и не собирается бежать. Я хотела скосить глаз, но вся моя правая половина тела зашевелилась, как ленивая медуза. Неясные страхи пробуждались во мне. Я подумала, не общие ли у нас с Пашкой страхи? Он не мог понять моих перепадов. Но он явно видел уже нечто подобное! Хочет – пусть смотрит. Я не обязана быть идеальной. Мне неважно что он скажет.

К тому же к Пашке подоспела «скорая помощь». Маринка. Одна из его преданных обожательниц. Она скользнула по мне острым взглядом, мол, смотри, неудачница, сейчас будет мастер-класс.

– Ты что здесь делаешь? – Маринка приблизилась к Пашке.

– Да так… чего хотела?

– Васька сбежал. Обещал в кино и где он? Я думала, ты – это он! Ждёшь меня… Может, со мной сходишь? Пааш, помоги мне с физикой. Не могу четверть закрыть.

– Ты-то не можешь? Уж сходи в преподу и наплачь на тройку. Твой Вася съест лишний пирожок, нежели пригласит тебя. Сама понимаешь…

Он так мило с ней беседует… Через минуту мои уши, как расправленное одеяло в ураган, реагировали на малейшие вибрации Пашкиного голоса… По мне стекали шарики дешёвой крупы из небесного амбара… это наигранная злость Пашки катилась по моим нервам. Килограмм, тонна. Я закопана по пояс в крупе. Я – уличная птичка, всё склюю, и своей недалёкой головушкой не пойму, что произошло. Марина улыбается мне, как уставшей старухе: «Завяли твои помидоры, мать, посторонись». Уголки губ Марины удерживаются прищепках её замыслов. Тонкий прутик её губ выдувает: «П....» Она желает мне пешей прогулки, и пробоина в её голосе зарывает, куда я должна пойти да побыстрее. Маринка – благонравная манипуляторша. Она носилась вокруг Пашки, как в лихорадке, и чуть ли не косичками выметала из его следов соринки. Она смогла бы. Несколько раз она чмокнула его в щёку… нашла какой-то дурацкий повод. Теперь он носит её клеймо. А я – клеймо своей глупости.