Пылала тайга

– Чё покраснел-то, чё? Рази я не прав? – с усмешкой продолжает Клим. – Вот если б вы с Ольгой сошлись, нутром чую, у вас бы все как надо срослось. Уж поверь старику. – С энтих лет знаю обоих – ее и тебя, вот с таких, – Клим опускает руку ниже стола и продолжает, – Ребятки вы не балованные, родителей пуще всего почитаете. И статью друг дружке подходите, поверь старику. Будешь засылать сватов – обо мне не забудь. Не засиживайся, паря, в женихах. В народе-то как говорится: Коль созрел сынок – пора жениться. Затормозишся с энтим делом – счастье можешь проехать, не на ту приманку клюнешь в охотный час. Подгребет тебя в свой ситцевый сачок кака-нибудь ловкая разбитнуха – и привет! Будешь у ей, у «золотой рыбки», всю жись в услужении, либо на полдороги вдарите зад в зад, разбежитесь в разные стороны. Поживешь, поживешь бобылем, да приведешь в дом каку-нибудь разведенку, либо вдовушку, начнешь склеивать свое разбитое корыто с рассохшейся шайкой. Однако разности у их совсем не совместимые, вроде как у тележного колеса и оглобли. Колесо крутится, а оглобля на ём едет, понужает. Редко быет наоборот! – смеется захмелевший Полозков. – Ну, давай, дерябнем еще разок за твой приезд! – Клим поднимает стакан с недопитой водкой и чокается с Валерием. – Надеюсь, уверовал тебя старый сводник? – вопрошает Клим, смеясь сквозь усы. – Вот это допью и точка. Завтра Полозкову опять баранку крутить, опять дорогу на колеса наматывать, куды денешься, прирос дед к своей колымаге. А ты, Лерка, -так по – свойски назвал Полозков Валерия, – намотай себе на ус мои слова. Одним глотком опорожнив стакан, Клим встал из-за стола, попрощался с компанией и ушел. Оставшись без главного заводилы, гости приумолкли. Кто-то предложил налить по последней, на посошок. Выпили без особой охоты, поблагодарили хозяев и стали расходиться. Валерий тоже оделся, чтобы проводить гостей и тетю Фросю. По пути он припомнил, что дом Ермаковых находится от тетиного дома через одну усадьбу и что отца Ольги зовут Моисей Емельянович, а мать Зоей Кирилловной. Валерия неудержимо потянуло туда, где, как сказал Клим Полозков, не так давно была она, при одной мысли о которой в нем вновь начинает подниматься и будоражить все его существо какое-то непонятное волнение, которое вспыхнуло при виде ее тогда, в тот трагический для витимцев период, в те часы, когда драматическая земная сущность поселка воедино переплелась с бурно оживающей после зимней стужи природой, с песенным хором перелетных птиц, с теплым ласковым солнцем и голубым безоблачным небом. Черная вода и светлое голубое небо, людское горе и, словно сошедшая с Олимпа, счастливая девушка, холодные грязные льдины безжалостной стихии и жизнерадостное лицо стройной красавицы с ее лучезарной улыбкой – все смешала в один бурный поток весенняя большая вода, непрошено хлынувшая на берег, едва вкусивший радость предвестницы лета. Взбудоражив сердце и душу, половодье накрепко впечатало в память Валерия всю эту сумбурную серию картин, которые так и живут в нем, так и крутятся в сознании то угасающими, то ярко вспыхивающими видениями лиц и событий недавних и далеких.

Вспомнились студенческие годы и та первая женщина, пробудившая в нем нежданно-негаданно мужчину. Она была преподавателем вечернего факультета отделения «Строительство причалов и портовых сооружений», где параллельно с дневным обучением по судовождению занимался Валерий.

В свои неполные тридцать лет от рождения она уже успела получить высшее образование, пойти на работу в престижный проектный институт, получить вначале кандидатскую, а следом и докторскую степень по избранной профессии. И, естественно, предмет она блестяще знала, умея так подать любую, пусть самую прозаическую «железобетонную» тематику, точно ты не ее слушаешь, а влюбленного в свое творчество поэта. Перед тобой вставали, как в ореоле цветных прожекторов, казавшиеся в жизни обыкновенными, административно-бытовые здания, корпуса так называемой промышленной зоны. А на построенном ею причале, запечатленном на пленке видеопроектора, ты вдруг видишь, как молодой матрос, только что возвратившийся из плавания, горячо обнимается с любимой девушкой.

Виктория Сергеевна всегда прихватывала с собой на лекции набор соответствующих теме наглядных пособий: схемы и чертежи, видеопроектор с экраном, совсем игрушечные, миниатюрные макеты корпусов и пакгаузов различного предназначения. Все это собрание хранилось в комнате, отведенной проректором по хозчасти именно для их размещения. Виктория Сергеевна была всеобщей любимицей в институте, в том числе оттого, что она отличница, здесь училась. Когда Виктория появлялась в институте и шла по коридорам, выстукивая каблучками быструю дробь, то все, кто находился поблизости, студентки или студенты, молодые ли преподаватели словно только на одну ее «намагниченные», поворачивали головы в ее сторону. Парни шептались: «Смотри! Смотри! Викториночка идет! А приятель Валерия, с которым они на «вечернем» подружились, всякий раз выдавал сладострастно: «Мне бы такую!»

Желая угодить любимому преподавателю, Викторине-Властелине – так между собой они ее называли – многие студенты, в том числе и Валерий, старались прийти на факультет пораньше, чтобы перенести в аудиторию наглядные пособия к ее приходу из хранилища. Но в тот вечер у подсобки никого не было. Озадаченно размышляя, почему такое произошло, Виктория Сергеевна поднялась в аудиторию. Там тоже никого не оказалось.

Виктория Сергеевна присела за первый стол у двери. В тягостном ожидании прошло десять минут, четверть часа – никто не появлялся. Она решила сходить в деканат. Но в этот момент в коридоре послышались торопливые шаги. Отворилась дверь и в аудиторию вошел Валерий.

– Где же остальные, Жилин? – Недоуменно бросила она навстречу студенту.

– Понятия не имею, – оглядывая пустые ряды аудитории, удивленно раздумывая, отвечал Валерий.

– Вот и я в догадках, – продолжила разговор преподаватель.

– Кажется, кто-то идет, – оживился Валерий, поворачиваясь к входу.

Дверь отворилась наполовину и в проходе показалась уборщица тетя Дуся, обратившаяся к преподавателю: «Сергеевна, ваши студенты на какое-то индийское кино побежали. Слышала разговор, мол, впервые живьем увидят знаменитых артистов – оне перед сеансом на сцене выступят».

Сдерживая закипевшее в ней раздражение, вызванное сообщением уборщицы, Виктория Сергеевна все же бросила в адрес прогульщиков колкую фразу: «Ну, посмотрим, как они выступят у меня на зачете!».

– Жилин, а как же вы не с ними? – смягчившись, спросила она студента, по-прежнему стоявшего у двери.

– Я не знал, Виктория Сергеевна. С нашего судоводительского я в этой вечерней группе один.

– А если бы знали, тоже сбежали с лекции?

– Наверное… Как все.

– Хороши! Ох, хороши у меня студенты! – направившись к окну, продолжала преподаватель, чье уязвленное самолюбие подталкивало ее к какому-нибудь действию.

С верхних этажей и до нижних улица смотрела на нее яркими вечерними огнями. По заснеженному асфальту катили в ту и другую стороны автомашины, сновали по тротуарам люди. За перекрестком, в сотне шагов отсюда – ее дом.

– Ну, что же теперь поделаешь. Пусть посмотрят кино и живьем артистов. Отдохну и сама, – смиряется с обстоятельствами Виктория. Улягусь пораньше, отосплюсь за последний напряженный месяц. Досадно, электрик сегодня занят, что-то в общежитии заставили чинить. И опять спальня у меня без света. Некому заменить заискривший у потолка патрон абажура и сменить, возможно, выключатель, – думает Виктория и оборачивается к студенту.

– Жилин, а вы в электричестве разбираетесь? – неожиданно обращается она к Валерию.

– В каком смысле? – недоумевает Валерий.

– Не в научном, естественно, смысле, а в простом, бытовом. У меня в спальне надо заменить выключатель и патрон для лампочки в абажуре. Я купила и то, и другое. Принесла от соседей стремянку. Хотела электрика пригласить, а его к вам в общежитие отправили что-то чинить. Вы сможете с моей незадачей справиться? Если – да, то я тут рядышком живу.

– Какой вопрос! – отвечал незадумываясь Валерий. – Для вас, Виктория Сергеевна, готов электростанцию построить! Поставить персональный трансформатор! Честное слово!

– В таком случае и мы с вами сбежим с урока, – смеется Виктория Сергеевна, окончательно смирившаяся с ситуацией.

По дороге домой она не уставая рассказывала «неновосибирцу» Жилину о городе и о своей улице, где она знает каждую булыжину в мостовой, каждый подъезд и балкон своего большого старинного дома сталинской постройки, с высокими потолками. Поднявшись на третий этаж, она открыла дверь квартиры и пропустила вперед гостя, глядя ему вслед с чувством близкого знакомства и взаимопонимания, возникшими в ней к нему еще по пути сюда. В ее сознании закрутились эпизоды из проведенных ею лекций, лицо этого кудрявого, по-сибирски крепкого, открытого парня, до розовости щек смущяющегося при обращении к ней.

Захлопнув за собой дверь, она провела его в прихожую, предложив сбросить пальто и разуться. Зардевшись, он неуклюже развернулся, протягивая руки к хозяйке в попытке помочь ей раздеться. Виктория улыбнулась, кокетливо сотворила полуоборот, позволивший Валерию снять с нее шубку. Сбросив сапожки, она пригласила Жилина пройти в зал, предложив гостю сесть в кресло перед журнальным столиком, на котором аккуратной стопкой лежали журналы и отдельно несколько газет.

– Посмотрите прессу, а я пойду переоденусь, – сказала она и удалилась.

Машинально перелистывая страницу за страницей взятого из стопки красочно оформленного журнала, Валерий с любопытством оглядывался по сторонам, отмечая, с каким вкусом подобраны Викторией гардины на окнах, мебель в прихожей и в гостиной, обои на стенах и картины – по одной на каждой из них. Испытывая некую неловкость в первые минуты вхождения во владения общелюбимой парнями курса Вики-Викулинки, Валерий постепенно привел в равновесие все свои чувства. Ему лестно было сознавать, что он так вот запросто уселся в белое кресло у нее в квартире. Такого наверняка никому из сокурсников не грезилось даже во сне. Это он наяву слышит ее мягкие шаги, видит ее переодевшуюся в домашний халат, вошедшую в залу с карманным фонариком и с небольшим инструментальным ящиком.

– Вот здесь отвертки и пассатижы, бокорез и нож для зачистки проводов. От папы остались. Пойдемте в спальню. Я вам буду подсвечивать фонариком, – щелкнув кнопкой и направив луч света в лицо Валерию, она звонко засмеялась и пошла в спальню, показывая, где находится раскладная лестница-стремянка.

Установив шаткое приспособление под абажуром, поднявшись до ступени, с которой ему свободно было взять в руки абажур и его внутреннее содержимое, Валерий открутил патрон вместе с лампочкой. Вика непринужденно наблюдала за работой новоявленного электрика, поддерживая стремянку и подсвечивая ему фонариком. Снизу вверх, вскользь она разглядывала крупные ступни ног, облаченных в джинсы, плотно облегающие тело до самого пояса. На миг ее взгляд остановился на выпуклости ниже пояса… И, словно ожог, словно электрический разряд в те же секунду пронизал ее всю от груди до пят. У нее дрогнула рука, удерживающая стремянку.

Заменив патрон и перегоревшую лампочку, Валерий попросил хозяйку включить свет. Его голос вернул Вику к действительности. Едва она отошла от лестницы к выключателю и нажала на клавишу, как в спальне стало светло, а следом, заскрипев на все лады металлическими суставами, стремянка вместе с электриком повалилась набок. Лестница отлетела с треском к выходу из комнаты, а незадачливый монтер упал на ковер. Скорчившись от боли в руке, он лежал не двигаясь. Растерянная, винящая себя за то, что отошла от шаткой стремянки, она побежала к парню, опустившись перед ним на колени.

– Сильно ушибся, Валера? – вырвалось у нее из уст, когда она бросила возле него включенный фонарик и склонилась к его лицу. Верхний свет и луч фонаря, направленный в ноги Вики, высветлил подол ее распахнувшегося халата, обнаженные ноги и далее, глубже до низа живота. Валерий смущенно отвернулся – она была без нательного белья…

Ничуть не огорчившись, но догадавшись в чем дело, Вика наклонилась над парнем еще ниже, развернула к себе его голову и с жаром припала губами к его губам. Целуя Валерия, она лихорадочно прошлась руками по его рубашке, расстегивая ее и обнажая грудь парня. Распахнув свой халат она остервенело швырнула одежду прочь и еще яростнее принялась целовать Валерия. Что последовало затем – оно густо смешалось, туго переплелось в одну бурную быль и небыль.

Поднявшись на исходе бурной ночи первой, Виктория тихо выскользнула из объятий спящего парня и стала наощупь искать свой халат. Не обнаружив его там, куда обычно укладвывала – на спинка кровати – она неслышно засмеялась. В спальне стоял полумрак, смешанный с вызревающим за окном рассветом и с приглушенными туманом отблесками огней большого просыпающегося города.

Отыскав халат, Вика пошла в ванную. Под приятыми струями душа, освежив полную грудь и не склонное к полноте тело, она критически осмотрела лицо от подбородка до носа и бровей. Оставшись довольной и фигурой, и отсутствием даже намеков на морщины на лбу, она отправилась в кухню, приготовить перекус на двоих.

За столом Вика была немногословной. Будто провинившаяся школьница, Валерий тоже воздерживался от разговора, сосредоточившись больше на чайном сервизе, а не на хозяйке. Разливая по чашкам ароматный кофе, она коротко бросила: «Знаете, Валерий, я никак не пойму, отчего все это произошло. И, надеюсь, что наше сегодняшнее «короткометражное кино» останется между нами, не будет афишировано. Вы согласны?».

Ошарашенный строгостью в голосе и холодным взглядом Вики, Валерий опустил глаза и обреченно качнул головой, в которой, между тем, все еще стоял, медленно рассеиваясь, сладостный дурман проведенной вместе с ней ночи, минуты мгновений безумного кипения его молодой крови, на толчки которой Викино тело откликалось с не меньшей безудержной силой.

– Будем считать, что это был сон, – сказал он, поднимаясь из-за стола.

– Вот именно, – подтвердила она.

Из квартиры они вышли порознь.

– Было такое же зимнее время, – думал Валерий. – Эти же сибирские холода с туманной дымкой над Новосибирском.

Вспоминая институтский «курс любви», не зная огорчаться этому опыту или нет, Валерий зашагал в раздумье от тети Фросиного дома к избе Ермаковых.

Провожая тетю Фросю и прощаясь с ней, Валерий пообещал заглянуть к ним на днях. Время было позднее, в улице ни одного фонаря. Судя по темным окнам, Валерий решил, что старики спят. Остановившись у палисадника дома, расположенного напротив избы Ермаковых, думая о их дочери, он стал красочно представлять, как бы сейчас, будь Ольга со мной здесь, в роли провожаемой, она открыла бы калитку, как вошла в дом, как включила бы свет, сбросила с себя куртку и обувь, подошла к окну и помахала ему рукой… Мысли прервал свет, полосой ударивший из окна в темную улицу. Жилин от неожиданности замер, уставив не моргающий взгляд в одну точку, где за тонкой шторой, прикрывающей пол-окна, ходила высокая, худая, одетая в ночнушку старуха. Привидение подошло к столу, раскрыло висящий над ним шкафчик, что-то достало из него и кинуло себе в рот. Затем нацедило из чайника себе в кружку воды, выпило и, выключив свет, исчезло в комнатах. Преодолев минутную растерянность, Валерий пришел в себя и быстро зашагал по улице, шепотом утверждая свое предположение: это была ее мать.

Прошла зима, осталась позади очередная навигация, оказавшаяся для Жилина еще напряженней первой. Объем грузоперевозок возрос, а условия судоходства сильно усложнило сухое жаркое лето. Уровень воды в реке понизился до того, что проходить по обмелевшим перекатам суда могли только загрузившись наполовину. А для развивающейся Якутии и особенно для города Мирного и его алмазодобывающих предприятий, в разы возрос поток строительных материалов, техники, горючего для автомобилей и самолетов, продуктов питания и промышленных товаров. На месторождениях алмазов, горняки с рекордными итогами вскрывали слой за слоем вечную мерзлоту, добираясь до богатой руды. Тоннами взрывчатки поднимали они земную твердь, превращая в россыпь взорванную горную массу, которая экскаваторами отгружается в кузова больших карьерных самосвалов и отправляется на обогатительные фабрики. Сухогруз Богатырева с весны занарядили под перевозку взрывчатки, благодаря чему им довелось увидеть в натуре эту грандиозную карьерную панораму, когда их свозили на однодневную экскурсию из Ленска в Мирный. Они воочию наблюдали из укрытия, как сотрясая округу, страшный гром отрывает от стенки карьера огромный массив скалы, вздымает его вверх и дробит. Зрелище неимоверное! Но все же со стороны не столь страшное по сравнению с тем, в центре которого оказался в мае экипаж «Яны». Загрузившись у спецпричала в Усть-Куте контейнерами с аммонитом (аммиачно-селитровые взрывчатые смеси) экипаж вел состав с особой осторожностью, предусмотренной соответствующими инструкциями. В рамках строгих правил предстояло следовать по маршруту и шкиперу прицепной баржи и всей команде «Яны». Соблюдая скоростной режим и четко придерживаясь рамок судового хода, караван судов приближался к тому самому сложному отрезку пути, который речники меж собой прозвали «чертовой дорожкой». На протяжении пятидесяти километров река здесь круто меняет направление, уворачиваясь от сжимающих ее скалистых берегов. И капитанам волей-неволей тоже приходится изворачиваться, приноравливаться к поведению реки, послушно вписываться в судовой ход, где из-за сужения русла скорость течения превышает десять километров в час, а в половодье – и того больше. Полноводная, спокойная обычно на большем своем протяжении, река только тут, на подходе к знаменитым Ленским щекам (покорившим своим величеством повидавшего немало в кругосветке известного писателя Ивана Гончарова, проехавшего мимо их зимой в пятидесятых годах восемнадцатого столетия. Прим. Автора.) показывает речникам свое строптивое лицо. Здесь, в горах, своеобразна и воздушная среда. Часто бывает так: вокруг устанавливается хорошая погода, а тут либо воцаряются застойные туманы, либо, ни с того ни с сего, засквозит в расщелинах скал, налетит на долину реки жуткий ветер, нагоняя дождевые облака. И начинается буйная круговерть. «Чертова дорожка» встретила в тот рейс караван судов напряженной тишиной. Но она стояла лишь в низине, по руслу реки. А там, в вверхах, прямо по курсу, над хребтами, воздушные потоки на глазах сгущали и прессовали непроглядное море туч. И вот, в какой-то миг, ослепительная молния электрической нитью прочертила, разрезала черноту небосвода, разветвилась и оборвалась, растворившись в отяжелевшей завесе туч. В те же секунды, будто снаряд от запала, небо взорвалось, раскололось, и оглушительные раскаты грома покатились по горам и речной долине. Выруливая из-за поворота на широкий плес, теплоход Богатырева медленно плыл, толкая пристыкованную к нему баржу. Обеспокоенные ситуацией, в рубку поднялись капитан и его помощник Жилин. Замедлив шаг у крайнего правого окна лобового ряда, капитан остановил свой взгляд на носовом стыковочном узле, где через палубные кнехты теплоход связан с баржей толстыми стальными тросами. В тесном промежутке корпусов бурлила и пенилась вода, высоко расплескивая от движения, дробимые ветром вееры брызг. Ударяющиеся в железные скулы теплохода и откатывающиеся вдоль бортов, ясно видимые только вблизи, волны, седыми усами расходились в обе стороны. За кормой их недолговечный пенный след исчезал, сливаясь в единый темный поток. А впереди из-за высокой скалы, под которую теплоход подходил, показался обширный, быстро текущий край грозового фронта. И едва «Яна» сравнялась с каменной, широко стоящей высоченной вертикалью, как по небу вновь побежала сверкающая раскаленной извилистой нитью, длинная, в полете превращающаяся в разветвленный корень гигантского дерева, грозная молния. Одни отростки от нее с треском разлетелись над вершиной скалы, другие, словно отскочив от гранитной стены, ослепительной россыпью, со скоростью света полетели в реку. Не успели Жилин и капитан что-либо сообразить, как одна из огненных стрел с оглушительным треском ударила по кормовой части баржи, по деревянной самодельной лодке шкипера, по металлическому бензобаку. Сухая, пропитанная для водонепроницаемости и прочности эпоксидной смолой, лодка разом вспыхнула, подобно подожженному большому спичечному коробку. Языки высоко поднявшегося пламя заметались по всей корме, угрожая охватить огнем жилой вагончик шкипера и ближние контейнеры с взрывчаткой. Первым от растерянности оправился капитан. Крикнув рулевому матросу, чтобы он внимательнее смотрел по сторонам и не уклонялся от указательных створов, Богатырев дал знать Жилину, чтобы тот поднимал экипаж по тревоге. Включив сирену и оповестив команду о пожаре по внутренней связи, Жилин по трапу кинулся вниз. В одном из переходов он снял со стены огнетушитель и выбежал на палубу. Прикрываясь курткой, в дверях вагончика показался шкипер. С бешенным визгом выскочила из конуры и равнула вдоль борта к носу баржи, подальше от огня его собака. Бежали, разматывая пожарный рукав, боцман и двое парней. Окропленная бензином, лодка полыхала во всю свою десятиметровую длину. Краска на раскаленной палубе и на вагончике шкипера начала дымиться. Жилин, шкипер и молоденький матрос – как и Валерий, новичок на судне – кинулись дружно сбивать пламя пенными струями из огнетушителей. С брандспойтом в руках к ним бежал боцман. Едва он вскочил на переходный мостик, соединяющий теплоход с толкаемой баржей, как раздался сильный взрыв – рванули две канистры, одна с бензином, другая с моторным маслом. Горящими головешками вверх полетели резиновые сапоги и спасательный жилет, куски разорванного взрывом брезента и что-то еще. Часть чего-то улетела за борт, часть горящих ошметков упала на палубу и на вагончик шкипера. Взрывная волна сбила с ног и отбросила всех троих смельчаков к противоположному борту баржи. Вгорячах не почувствовав ушибов, Жилин вскочил на ноги и побежал помогать боцману подтянуть пожарный рукав. Опершись спиной о фальш-борт, боцман направлял струю воды то на горящую лодку, то на вагончик и ближние контейнеры. В поддержку боцману и Жилину прибежали оба охранника, сопровождавшие взрывоопасный груз. Двое матросов протянули на баржу еще один пожарный рукав, по которому пенной струей пошла жидкая смесь, предназначенная для тушения нефтепродуктов. Пламя стало таять на глазах, сворачиваться и блекнуть. Еще один, второй заход – и оно окончательно погасло. А небо все грохотало и грохотало, словно там, наверху, по ухабам небесной дороги, какой-то великан катал и сталкивал друг с другом огромные чугунные шары. Мокрые с головы до ног, возбужденные борьбой с огнем, люди не заметили, как на связку и всю округу опустился дождь. Мелкий, будто просеянный через частое сито, он сначала только реденько брызнул, но минутой позже сменился на крупный и хлесткий ливень, перемешанный с градом. Волновыми зарядами шквал непогоды неистово обрушивал небесную мощь на горы, реку и теплоход. Наблюдавший из рубки за происходящим, капитан дал отбой тревоги. Вырулив с кривой излучины на прямую линию фарватера под корректировкой Богатырева, рулевой матрос вывел грузовой состав на середину реки. Видимость была некудышной. Прохаживаясь вдоль панели приборов, капитан остановился у локатора, включил этот электронный глаз в работу со словами «Слава тебе Господи» и успокоенно вздохнул. Осмысливая ситуацию, стараясь по пройденному километражу и времени представить, какой береговой ориентир он должен бы сейчас увидеть, Богатырев пристально всматривался в голубой экран, стараясь не упустить ни одной детали. За многолетнее вождение судов по Лене он изучил реку не хуже картографов или лоцманов. «Ленская дорога» стала для него каждодневной жизнью, ежесекундным дыханием, кровеносной веной, питающей сердце и ум. От своего порта до устья реки капитан и без навигатора четко себе представлял, по какому отрезку пути ведет он сейчас теплоход, какую глубину отмечает под его днищем эхолот и какими приметами отличаются от других мест именно тот или другой берега, вдоль которых в текущую минуту продвигается его плавучий грузовик. Внутренним чутьем, умозрительно ощущает старый капитан, как гудят в кормовом отсеке дизели судовой машины и лопасти гребных винтов толкают тяжелую громадину состава вперед, как натужно скрежещут стальные скрепы связки, накрепко сцепившие плывущую пару в одно целое, равное по габаритам океанскому кораблю. Он и сам ощущает себя неотрывной частью этого чувствительного, живого организма с женским именем Яна. Мысленно прикидывая, ехать ли ему дальше, или остановиться на одном из трех ближних рейдов, построенных для этих целей путейцами, капитан включил рацию. Ему хотелось услышать голоса тех, кто шел вслед за ним и кто идет впереди, чтобы расспросить о погоде и сделать выводы, насколько широко охватила непогода Ленский бассейн в районе скал. Через треск и шум эфира, забитого грозовыми разрядами, трудно было что-либо разобрать, но из обрывочных фраз можно было заключить, что впереди над рекой творится тоже самое, с чем столкнулся его экипаж. В это время в рубку вошли Валерий и боцман Точилин, переодевшиеся во все сухое. Несмотря на то, что на них была свежая одежда, запах гари от мужчин источался на все помещение.