Дари тепло

– Торт, – сказала она с уважением. – Это серьёзно. Лерка, смотри, человек не с пустыми руками пришёл. Цени.

Саша сел на стул, который я специально поставила ближе к окну, и огляделся. Кухня у нас была маленькая, но уютная – жёлтый абажур над столом, герань на подоконнике, наши с Светкой фотографии, приколотые к пробковой доске. И теперь к герани добавились незабудки – я уже собиралась их поставить на самое светлое место.

– У вас хорошо, – сказал он. – Уютно.

– Это Лерка так устроила, – хмыкнула Светка, разливая чай. – Я бы без неё в коробке жила и радовалась. А она всё время что-то придумывает – то скатёрочку, то цветочек, то стол с помойки отмоет так, что он как новый.

– Не с помойки, – поправила я. – Рядом с помойкой. Тонкая разница.

– Ага, – фыркнула Светка. – Слушаешь песни Высоцкого?

Светка без проблем, за секунду переходила с незнакомцем на «ты».

Саша улыбнулся, взял чашку.

– Высоцкого? Люблю.

– О! – Светка оживилась. – А какая песня любимая? «Кони привередливые»? «Охота на волков»? «Он не вернулся из боя»?

– «Баллада о любви», – тихо сказал Саша. – Её люблю.

Я подняла на него глаза. Странное совпадение – ту самую песню Артём Сергеевич тоже любил. Играл иногда по вечерам, когда думал, что никто не слышит.

– А я больше «Кони» уважаю, – сказала Светка, не заметив моего молчания. – Там так: «Что-то кони мне попались привередливые». Боевая такая. А ты, Саш, сам играешь?

– Немного. На гитаре. Но непрофессионально.

– Вот и отлично! – Светка хлопнула в ладоши. – Лерка поёт, ты играешь – будете дуэтом выступать.

– Света, – одёрнула я. – Мы не выступать собрались. У нас сценарий.

– Ну да, ну да, – подмигнула она. – Ладно, я пойду, не буду мешать. Вы там работайте, а я в комнате журнал почитаю.

Она взяла кружку, кусочек торта и сделала вид, что уходит, но в дверях задержалась.

– Саш, ты только Лерку сильно не ругай за сценарий. Она у меня перфекционистка. Если что не так – она сама сто раз перепишет, тебе даже исправлять не придётся.

– Света!

– Всё, всё, молчу. – Она скрылась за дверью, но я была уверена, что уши её всё равно торчат где-то в коридоре.

Мы остались вдвоём. Саша отпил чай, поставил чашку.

– Хорошая у тебя подруга.

– Да, – кивнула я. – Она… она меня из университета вытаскивала, когда я совсем расклеивалась. Мы вместе приехали из нашего посёлка, вместе квартиру снимаем, вместе детство провели. Она – как сестра.

– Понимаю. – Он помолчал. – У меня тоже есть такой человек. Димка, брат. Когда отец заболел, он меня за руку держал, когда я сдаваться хотел. Говорил: «Ты старший, ты должен. А я за тебя буду». И держал.

Я смотрела на него, на эти круги под глазами, на длинные тёмные ресницы, на его пальцы, обхватившие чашку, и думала о том, сколько всего он на себя взвалил. И как мало жалуется.

– Ладно, – сказала я, чтобы сменить тему. – Давай сценарий.

Он кивнул, раскрыл папку. Я видела, что он уже сделал пометки – карандашом, мелко, на полях. Где-то восклицательный знак, где-то вопросительный, где-то просто подчёркнутая фраза.

– Я многое не так понял, наверное, – сказал он виновато. – Но хотел разобраться.

– Ты читал?

– Три раза. Вчера после смены.

Я открыла сценарий на первой сцене. Мы начали разбирать, медленно, фраза за фразой. Саша спрашивал, я объясняла. Он слушал внимательно, иногда переспрашивал, иногда просто кивал, и я видела, как у него в голове складывается картинка.

– А здесь, – он ткнул пальцем в одну из сцен, – когда учитель сидит у окна и смотрит на закат. О чём он думает?

Я задумалась. О чём думал Артём Сергеевич в тот вечер, когда я застала его одного?

– О доме, наверное, – сказала я. – О том, что не успел. О том, что всё правильно сделал, даже если было больно.

– А если больно – значит правильно?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня серьёзно, без тени той смущённой улыбки, которая обычно смягчала его лицо.

– Не знаю, – честно ответила я. – Но он так считал.

Саша кивнул, что-то пометил в сценарии. Мы продолжили.

Солнце медленно ползло по подоконнику, перебиралось с герани на незабудки, потом на скатерть. Чайник мы вскипятили два раза. Светка так и не показывалась – то ли правда читала, то ли давала нам время.

А потом я решилась.

– Саш, – сказала я, когда мы закончили с очередной сценой. – Я хочу тебе кое-что показать.

Он отложил сценарий.

– Что?

Я встала, подошла к полке, где стоял магнитофон. В потёртом кожаном чехле. Достала кассету – ту самую, «Дари тепло».

– Это он, – сказала я, чувствуя, как перехватывает горло. – Он пел у костра. Он тогда записал, чтобы никто не видел…

Я не договорила. Вставила кассету, нажала кнопку.

Сначала шипение, треск. Потом его голос.

«В доме, где окна глядят на закат…»

Я закрыла глаза. В кухне стало тихо – даже Светка, кажется, замерла за дверью.

Саша не двигался. Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на магнитофон, как на что-то священное.

Когда песня кончилась, мы молчали долго. Потом он сказал:

– Спасибо. За то, что дала послушать.

Я кивнула. И была ему за это благодарна.

– А фотография? – спросил он тихо. – Можно?

Я достала с полочки фотографию ту самую – в простой деревянной рамке. Наш класс, все мы, 8«а», и он. Артём Сергеевич стоит чуть сбоку, волосы торчат в разные стороны, на лице – смущённая улыбка. А рядом я – с косой через плечо, с веснушками, счастливая.

Саша взял рамку, долго смотрел.

– Похож, – сказал он наконец. – Не лицом. Чем-то… другим.

– Я знаю, – ответила я. – Думаю, поэтому ты и согласился.

Он поднял на меня глаза.

– Нет, Лера. Я согласился, потому что ты попросила. Потому что это важно. А похож я или нет – это второе.