Пышка на острове. Как выйти замуж за миллионера 2

— Конечно, конечно, — полицейский, кажется, ничего не заметил. Или заметил, но виду не подал. Он махнул своим людям, и те быстро, профессионально, сняли показания. Лиза рассказывала про чугунного кита, про гель для душа, про горшок с орхидеей. Ира с Дейвом подтверждали, что всё так и было. Алекс добавлял детали про пресс-папье.

Через час всё было кончено. Бандитов — всех четверых, включая того, которого Лиза связала на яхте — погрузили в вертолёты. Яхту, злосчастную яхту, которую Лиза мысленно уже окрестила «трофеем», отбуксировали на полицейском катере. Мастер по генераторам, получив щедрые чаевые от Алекса, улетел вместе с военными.

Главный полицейский уже почти садился в последний оставшийся вертолёт, но на полпути обернулся и громко сказал, перекрывая шум винтов:

— Миссис Хантер! Я впервые вижу, чтобы хрупкая женщина без единого выстрела обезвредила таких опасных преступников. Вы потрясающая! Если надумаете идти в полицию — я замолвлю за вас словечко! Слышите? Словечко!

— Не надо ваших словечек! — крикнул Алекс, сильнее прижимая Лизу к себе. — Она моя жена! И она от меня ни на шаг не денется!

Вертолёт поднялся, завис на секунду — и улетел в предзакатное небо.

Океан шумел. Солнце садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Дом, наконец, снова был только их. Холодильник мирно жужжал, да чайки орали где-то вдалеке.

— Я так голоден, — сказал Дейв на английском с вкраплениями русских слов, которым его успела научить Ира. — Очень голоден.

— Я тоже, — ответил Алекс. — Думаю, нам есть что отпраздновать. Мы живы. Бандиты в тюрьме. Электричество есть. Давайте готовить ужин.

Он взялся за готовку сам. Лиза сначала хотела было возразить, но Саша вдруг надел фартук. Тёмно-синий, льняной, завязал сзади бантом. И Лиза поняла, что ничего сексуальнее она в своей жизни не видела. Фартук на красивое мужское тело (рубашку он так и не застегнул), закатанные рукава, сосредоточенное лицо, когда он резал лук.

— Ты смотришь на меня, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я контролирую процесс, — ответила Лиза, суетливо поправляя салатницу. — Вдруг ты пересолишь.

Они переглянулись. Искры — нет, не то слово. Между ними будто пробежала молния, короткая, но очень горячая. Лиза отвела взгляд первой, но щёки горели.

Он готовил пасту с морепродуктами. Быстро, ловко, как будто делал это каждый день. Лиза помогала: нарезала помидоры для салата, заправила оливковым маслом, добавила базилик. Ира и Дейв наводили порядок в доме: собирали осколки керамики, вытирали лужи геля, складывали в кучу бандитские улики, которые полицейские забыли.

За ужином, когда все сели за большой стол — тот самый, где вчера горели свечи, и где Алекс впервые поцеловал Лизу — они наконец выдохнули.

— Расскажи ещё раз, — попросила Ира, накладывая себе пасту. — Как ты на яхту залезла.

Лиза рассказала. Про лестницу, про мокрые ноги, про чугунного кита, про то, как её сердце чуть не выскочило из груди, когда бандит не шевелился. Ира слушала с открытым ртом, забыв про еду.

— Ты… ты — герой, — выдохнула она. — Я не знала, что ты такая.

— Я сама не знала, — честно призналась Лиза. — Просто поняла, что если я ничего не сделаю, вас убьют. И я не могла…

Она замолчала, потому что Алекс под столом накрыл её руку своей.

— Мне очень повезло, — сказал он тихо, глядя на неё. — Что ты проснулась рано. Что пошла гулять. Что не испугалась этих бандитов.

— Испугалась, — ответила Лиза. — Ещё как.

— Но действовала, без промедления.

— Да, но всё-таки ноги дрожали.

Ира, которая видела всё это, промокнула глаза салфеткой.

— Лизка, — сказала она. — Я так тебя люблю. Ты у меня самая лучшая. И Алекс, — она кивнула на Алекса, — ты тоже хорош, как ты справился с последним. Бах-Бах его и бандит лежит, корчась от боли.

Алекс улыбнулся. А потом все дружно набросились на еду, потому что паста остывала, а голод был нешуточный.

После ужина они мыли посуду вчетвером. Дейв вытирал, Ира подавала, Лиза мыла, Алекс полоскал. Движения были отточенные, как в хорошем ресторанном оркестре. Никто не говорил больше о бандитах. Никто не говорил о пережитом страхе. Говорили о том, какой завтра будет закат, и что уточкам Лизы, наверное, грустно без неё.

— Я позвоню, — сказала Лиза. — По спутниковому. Завтра.

— Уточкам? — искренне засмеялся Алекс.

— Папе. Но если бы они умели разговаривать, они бы меня отругали за то, что я рискую жизнью.

— Они бы тобой гордились, — сказал Алекс, и в его голосе не было и толики шутки.

Лиза опустила глаза в раковину с мыльной пеной.

Спать пошли рано. Все валились с ног. Ира и Дейв ушли в свою комнату, обнявшись на ходу. Алекс пожелал Лизе спокойной ночи — коротко, почти сухо — и скрылся в гостевой спальне. Лиза немного расстроилась.

Она легла в свою огромную кровать с балдахином. Белые простыни, прохладные, пахнущие цветами. Лиза закрыла глаза. Открыла. Повернулась на левый бок. На правый. На спину. Сбросила одеяло. Натянула обратно.

Заснуть никак не получалось.

Она думала о Саше. О его руках на её плечах. О поцелуе в коридоре — голодном, отчаянном, таком, от которого коленки становились ватными. О том, как он смотрел на неё за ужином. О том, как его пальцы накрыли её руку под столом.

— Ты чего вертишься? — спросила она саму себя. — Ты же устала. Ты целый день воевала с бандитами. Ты должна спать, как убитая.

Но тело не слушалось. Оно помнило его тепло, его запах, смесь одеколона и океана. Оно хотело большего. И Лиза, которая привыкла всё контролировать, вдруг поняла, что не контролирует ничего — ни своего сердцебиения, ни предательского румянца на щеках, ни того, как она прикусывает губу, думая о Саше.

Часы на тумбочке показывали час ночи. Лиза уже перестала надеяться на сон. Она лежала, глядя в потолок, и считала не овечек, а свои вдохи и выдохи.

И тут дверь её спальни тихо, без скрипа, отворилась.

В проёме стоял он. Её муж.

Без рубашки. В одних пижамных штанах — мягких, серых, низко сидящих на бёдрах. Волосы влажные, бровь заклеена её пластырем. И глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался лунный свет.

— Ты не спишь, Мышка? — спросил он шёпотом.

— Нет, — ответила Лиза, и голос её предательски сел.

Он вошёл. Закрыл за собой дверь.

Глава 4. В которой одеяло становится крепостью, а первая ночь оказывается длиннее, чем месяц на острове

В спальне стоял полумрак — только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу серебристые полосы, похожие на дорожки к океану. Лиза сидела на кровати, прижавшись спиной к мягкому изголовью, и натянула одеяло до самого подбородка. Одеяло было белым, пушистым, пахнущим цветами и почему-то страхом. Страхом перед тем, что сейчас произойдёт. Или ещё страшнее — не произойдёт.

Саша — для неё он уже навсегда Саша — прошёл через комнату медленно, почти неслышно. Его грудь — загорелая, с тёмными волосками у самой резинки брюк, — вздымалась ровно, но она заметила, как дрожат его пальцы.

Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Лиза почувствовала тепло его тела через одеяло, через простыню, через всё расстояние, которое она тщетно пыталась сохранить. Он не включил свет. Спросил шёпотом, но шёпот в тишине звучал громче крика:

— Ты почему не спишь?

— Ты сам знаешь почему, — ответила она. Голос сел, и она кашлянула, чтобы вернуть его на место.

Саша повернулся к ней, и лунный свет упал на его лицо — на высокие скулы, на свежий пластырь, на карие глаза, которые сейчас казались почти бездонными.

— Я тоже не смог уснуть, — сказал он. — Такой был день. Такой... безумный, страшный, невероятный день.

Лиза молчала. Она сжимала одеяло так, что ладони вспотели от приложенного усилия.

— Лиза, — он накрыл её руку своей. Ладонь была горячей, такой мягкой. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Зелёные, блестящие — то ли от лунного света, то ли от слёз, которые никак не решались пролиться.

— Я должен тебе кое-что сказать, — он говорил медленно, подбирая слова, как бухгалтер подбирает цифры для годового отчёта. — То, что я ляпнул тогда, с похмелья. Про толстуху. Про мошенницу. Это был не я. Вернее, я, но самый поганый, самый дурацкий, самый испуганный вариант меня. Я не считаю твою фигуру некрасивой.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать — защититься, отшутиться, сделать вид, что ей всё равно, — но он не дал.

— Не перебивай. — Его пальцы сжали её ладонь. — Я считаю, что у тебя идеальное тело. Я не знаю, кто тебя до меня убеждал в обратном, но этот человек дурак. Или слепой. Или просто не умеет смотреть. Твои плечи, твоя талия, твои бёдра... Господи, Лиза, я с ума схожу, когда ты ходишь по дому в этих своих шортах.

— В шортах? — пискнула она.

— И когда ты мокрая после бассейна. И когда ты готовишь и ворчишь, что я неправильно режу лук. И когда ты злишься. И когда смеёшься. Особенно когда смеёшься.

Лиза почувствовала, как её щёки заливаются жаром. Она хотела спрятать лицо, уткнуться в подушку, убежать на кухню и выпить литр кофе — лишь бы не слушать эти слова, от которых внутри всё трепетало, как желе на витрине. Но он крепко держал её руку.

— Я не знаю, как это объяснить, — сказал он тише. — Я никогда не был хорош в словах. Мама говорила: «Саша, ты весь в отца — делаешь, а не говоришь». Но я хочу, чтобы ты знала. Я восхищаюсь тобой. Тем, как ты встала рано утром, как пошла в разведку, как не побоялась залезть на эту чёртову яхту, как стукнула бандита китом, как разлила гель... Господи, гель для душа! Ты придумала план из того, что было под рукой. Бухгалтер, ёлки-палки. Ты — гениальный стратег. Ты невероятная, умная, красивая и восхищён тобой!

Он замолчал. Луна сдвинулась, и серебристая полоса легла на его плечо, на родинку чуть ниже ключицы. Лиза вдруг подумала, что хочет поцеловать эту родинку. Хочет прикоснуться губами к его шее, туда, где бьётся жилка. Хочет...

— Саша, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я... я никогда...

— Я знаю, — ответил он. — Ты говорила. Про брачную ночь. Про то, что запомнила бы. Я помню.

— Это не страшно?

Он улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась только у него, когда он смотрел на жену.

— Нет. Не страшно. Мы будем медленно. Очень медленно. И если ты в любой момент захочешь остановиться — мы остановимся.

— Обещаешь?

— Честное слово.

Она отпустила одеяло.

Оно сползло само — сначала до плеч, потом до груди, потом открыло её простую белую футболку, в которой она спала. Футболка была мягкой, с притом солнечной Аризоны. Под ней — ничего. Лиза никогда не спала в лифчике.

— Не бойся меня, — прошептал он.

— Хорошо, — выдохнула Лиза в ответ.

Саша протянул руку и коснулся её щеки — пальцами, одними кончиками, провёл по скуле, по губе, по подбородку. Лиза закрыла глаза от удовольствия. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, и от него по всему телу побежали горячие мурашки, как будто кто-то включил внутри неё маленькое солнышко.

— Ты красивая, — сказал он, и теперь эти слова не звучали случайностью или комплиментом «для галочки». Они звучали как истинная правда. — Ты самая красивая женщина, которую я знаю.

Она хотела сказать «врёшь», но не смогла. Потому что он наклонился и поцеловал её — не в губы, а в уголок губ, в ямочку на щеке, в лоб, в висок, в мочку уха.

— Саша, — прошептала она, и это имя вырвалось как молитва.

— Что, Мышка?

— Если ты остановишься, я тебя побью.

Он засмеялся и не остановился. Саша целовал её плечи — сначала левое, потом правое, спускаясь к ключицам, к ложбинке, к краю футболки. Его руки — чуть влажные, но такие нежные — исследовали её тело, скользили по её спине, по пояснице, по бёдрам, гладили через тонкую ткань, заставляя её выгибаться навстречу.

Лиза забыла, что до смерти боялась интима. Забыла, что стеснялась своего тела — полных бёдер, мягкого живота, которого она всегда пыталась спрятать под мешковатыми футболками. Его руки не останавливались — они открывали, исследовали, находили самое сокровенное и губы целовали.

— Ты пахнешь кокосом, — шепнул он, уткнувшись носом в её шею.

— Это гель. Который я разлила в ванной.

— Я запомню этот запах навсегда.

Он снял с неё футболку — медленно, осторожно, как будто разворачивал подарок, который боялся сломать. Алекс смотрел на её ключицы, на ложбинку между грудью, на родинку чуть выше левого соска — он заметил её ещё в тот первый день, когда она вышла из океана в мокром купальнике. Он хотел поцеловать её туда, но заставил себя ждать.

Лиза сначала хотела прикрыться руками, но он мягко отвёл их и сказал:

— Не надо. Не прячься от меня. Пожалуйста.

Девушка покорно опустила руки. Саша смотрел на неё — на её грудь, на розовые соски, на плавный изгиб талии, на бёдра, которые так красиво лежали на белой простыне. И его взгляд не был оценивающим, не был «я сравниваю с другими». Это был взгляд человека, который наконец нашёл то, что искал, и не верил своему счастью.

— Господи, — выдохнул он. — Мышка...

— Что?

— Ничего. Просто... ничего.

Он наклонился и поцеловал её грудь — сначала одну, потом другую, обводя языком соски, заставляя её тихо вскрикивать и вцепляться в его волосы. Его руки гладили её живот, бока, поясницу, спускались к резинке пижамных шорт — тех самых, которые она натянула перед сном, синих, в белый горошек.

— Можно? — снова спросил он.

— Саша, если ты ещё раз спросишь «можно», я тебя точно ударю.

Они засмеялись — тихо, в полутьме, и этот смех сломал последнюю преграду перед их единством. Он снял с неё шорты, потом трусики — простые, хлопковые, с крошечным бантиком спереди. Лиза была совершенно обнажена, и странное дело — она не чувствовала стыда. Только жар, только желание, только невероятную, острую, как первый глоток рассола после похмелья, свободу.

— Ты так мило дрожишь, не бойся, милая Мышка, — улыбнулся он.

Он с огромным желанием поцеловал её живот — пупок, линию под грудью, мягкий изгиб бока, внутреннюю сторону бедра. Мягко, но одновременно властно сжал её ягодицы и притянул ближе к себе. Она вскрикнула, когда его губы коснулись самого сокровенного места. Сначала было неловко, потом — сладко, потом — так хорошо, что она перестала понимать, где кончается она и начинается он.

— Саша... я...

— Тш-ш-ш.

Он поднял голову, поцеловал её в губы — глубоко, медленно, с языком. Она чувствовала свой вкус на его губах, и это было странно.

Он снял штаны. Лиза не смотрела — она от страха закрыла глаза, но почувствовала, как он придвинулся, как его колено мягко раздвинуло её бёдра, как горячее и твёрдое прижалось к её животу. Сердце колотилось как маленькая атомная станция, и она боялась, что сейчас умрёт от волнения, не дождавшись главного события её жизни.

— Лиза, открой глаза.

Она посмотрела в его карие глаза,, которые из-за расширенных зрачков, казались бездонным чёрным омутом. Она в них тонула. Луна осветила его лицо — серьёзное, сосредоточенное, с капельками пота на виске и лбу. Пластырь на брови чуть сдвинулся.

— Я не сделаю тебе больно, — пообещал он.

И не успела спросить почему, потому что он вошёл в неё.

Было больно. Но совсем чуть-чуть — так, как будто защемило палец дверью, но сразу отпустило. Она закусила губу, и он замер.

— Всё хорошо? — спросил он.

Лиза закивала головой. Он двигался медленно — так медленно, что она сначала не поняла, что он вообще двигается. Потом почувствовала ритм, подстроилась, положила руки ему на плечи, вцепилась в них, когда первая волна удовольствия накрыла с головой.

— Ой, — сказала она.

— Что «ой»?

— Я... кажется... не знаю... это...

Она не могла говорить. Он улыбнулся, поцеловал её нежно в губы и ускорился — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Лиза вскрикнула — громче, чем планировала, — и тут же зажала рот ладонью, вспомнив, что в соседней комнате спят Ира и Дейв.

— Не стесняйся, — прошептал Саша. — Настало время нашей любви, пусть слышат.

Она убрала ладонь и позволила себе всё — стоны, вздохи, бессвязные слова, которые она потом не смогла бы вспомнить без стыда. Он что-то шептал ей в ухо — нежные, ласковые, почти детские «моя хорошая», «моя девочка», «моя Мышка».