Три всадницы

— Когда он выезжает на ранчо? — спросила она.

— Послезавтра на рассвете. Поедет в своей коляске — дорогой, с кожаным верхом, на двух гнедых. С ним будет только кучер. Охраны нет.

— Охраны нет, — повторила Джоан. — И двенадцать тысяч наличными в дорожном саквояже. Это или самоуверенность, или глупость.

— Или он действительно не боится, — сказала Сара. — Может, ему есть что терять, кроме денег.

— Тогда мы поможем ему понять, что терять деньги тоже неприятно, — Джоан оттолкнулась от стены. — Вечером соберёмся у меня и решим, где лучше устроить засаду. Дорога на север идёт через каньон?

— Да. Миля каньона, где коляска будет ехать медленно. Идеальное место.

— Идеальное, — согласилась Джоан. — Скажи Люси, пусть возьмёт лассо и свой самый злой револьвер. А ты приготовь маски. Мы же не хотим, чтобы красавчик из Нью-Йорка запомнил наши лица.

Она уже взялась за дверную ручку, когда Сара сказала:

— Джоан.

— М-м?

— Ты когда-нибудь думала о том, что мы делаем? Не о том, правильно или неправильно, а о том… что будет, если однажды мы ошибёмся?

Джоан обернулась. В глазах её подруги, умных, внимательных, всегда готовых к любой цифре и любому расчёту, сейчас была не привычная решимость, а что-то мягкое, почти уязвимое.

— Ошибаются только те, кто ничего не делает, — ответила Джоан. — А мы делаем. И пока за нашими спинами стоят голодные дети, старики без лекарств и женщины, которые работают до кровавых мозолей, у нас нет права на сомнения.

Она помолчала и добавила уже тише, с той едва заметной иронией, которую приберегала для всех, кроме самых близких:

— И потом, Сара. Если этот твой красавчик такой умный и обаятельный, может, он даже спасибо нам скажет. Двенадцать тысяч долларов — отличный повод пересмотреть свои взгляды на жизнь. Особенно если ты из Нью-Йорка и думаешь, что на Диком Западе водятся только кайоты и змеи.

Вечером того же дня домик у озера наполнился запахом яблочного пирога, крепкого чая и пороха — Люси принесла не только пирог, но и два новых револьвера, которые «случайно» оказались в подсобке салуна после вчерашней драки.

— Хозяин всё равно их не считает, — беспечно заявила она, раскладывая оружие на столе. — А нам пригодятся. Двенадцать тысяч, девочки! Двенадцать! Мы сможем купить новую крышу для церкви, нанять доктора в приют и ещё останется на платья для нас троих. Ну, может, не на платья, а на сапоги. Но всё равно!

— Люси, — сказала Джоан, разливая чай. — Ты не боишься, что этот Харрис окажется не таким простаком, как кажется?

— А мне плевать, — Люси откусила огромный кусок пирога и зажмурилась от удовольствия. — Главное, чтобы он не стрелял лучше меня. А он не стреляет. Я вчера видела его в салуне — он заказал виски, пил как джентльмен, но когда какой-то пьяный попытался пристать ко мне, этот Харрис даже не встал. Просто посмотрел. И пьяный сразу же ушёл. Сам. Ты понимаешь? Он даже пальцем не пошевелил. Просто взглядом.

— Это интересно, — заметила Сара. — Значит, он умеет контролировать людей без насилия.

— Или ему просто повезло, — усмехнулась Джоан. — Ладно. Давайте к делу. Дорога через каньон. Засаду устраиваем у поворота, где коляска замедляется. Люси, ты берёшь на себя кучера — связываешь и затыкаешь рот. Сара, ты страхуешь сзади. Я забираю деньги. Никто не стреляет, если только он не выкинет что-то неожиданное.

— А если выкинет? — спросила Люси, слизывая с пальца сахар.

— Тогда стреляй в воздух. Но не в него.

— Почему? — Люси удивлённо подняла брови. — Ты же всегда говорила: если враг опасен — стреляй первым.

— Потому что, — Джоан сделала глоток чая, и в её зелёных глазах мелькнула та самая холодная искра, которая появлялась перед каждым налётом, — потому что он не враг. Он просто богатый дурак, который решил поиграть в Дикий Запад. Мы заберём его деньги, и он уедет обратно в Нью-Йорк, где такие, как он, чувствуют себя в безопасности. А если мы его раним — за ним приедут другие. С револьверами, винчестерами и желанием отомстить. А нам месть не нужна. Нам нужны деньги.

Сара и Люси переглянулись. В этом вся Джоан — холодный расчёт, приправленный железной логикой и той странной, почти материнской заботой о них обеих, которую она никогда не показывала открыто.

— Хорошо, — кивнула Сара. — Завтра на рассвете. Я принесу маски.

— А я — пирог, — сказала Люси, и Джоан не выдержала — рассмеялась.

— Какой пирог? Мы едем грабить человека, а не пикник устраивать!

— А почему нельзя и то, и другое? — парировала Люси, подмигивая. — Знаешь, Джоан, иногда ты слишком серьёзная. Жизнь — это не только долги и справедливость. Это ещё и яблочный пирог, и хорошая компания, и красивые мужчины с голубыми глазами, которых мы грабим.

— Которых мы грабим, — повторила Джоан, качая головой. — Ты неисправима.

— Это точно, — Люси допила чай и потянулась. — Зато весело.

Когда подруги уехали, растворившись в сумерках, Джоан осталась одна. Гроза лежала у её ног и тихо поскуливала во сне — наверное, видела тот самый каньон, завтрашнюю погоню и коляску с двумя гнедыми.

Джоан сидела у окна, смотрела на озеро, которое в темноте казалось бесконечным, чёрным, как чернила, и думала о Николасе Харрисе.

Богатый. Красивый. Обаятельный. С чувством юмора.

Она представила его таким, каким описала Сара: высокий, широкоплечий, с голубыми глазами, от которых подкашиваются колени. И усмехнулась — той самой усмешкой, которую никто не видел, потому что смотреть было некому.

— Посмотрим, мистер Харрис, — прошептала она в темноту. — Посмотрим, какой ты на самом деле, когда на тебя наставят револьвер. Может, ты и вправду не испугаешься. А может, ты просто хорошо притворяешься.

Она задула лампу и легла спать, но долго не могла уснуть. Где-то внутри, глубоко-глубоко, шевелилось странное, почти забытое чувство. Не страх. Не злость. Скорее...предвкушение.

Скоро они встретятся.

Она — в маске, на белой лошади, с револьвером в руке.

Он — в дорогой коляске, с двенадцатью тысячами долларов.

Джоан закрыла глаза.

Она не знала, что этот налёт изменит всё.

Но очень скоро узнает.

Глава 4.

Николас Харрис не любил пыль. Но, когда его коляска, свернув с главного тракта, покатила по главной улице Твин-Форкса, он понял: здесь пыль будет его постоянным спутником. Она висела в воздухе, оседала на кожаных сиденьях, проникала в рот, в ноздри, за воротник рубашки, и он уже представлял, как будет вычищать её из своих вещей ближайшие три дня.

— Не город, а коптильня, — проворчал кучер Сэм, старый ирландец с лицом, похожим на печёное яблоко. — И воняет.

— Деньгами воняет, Сэм, — поправил Николас, выглядывая из-под полотняного верха. — А запах денег я готов терпеть где угодно.

Город оказался именно таким, как он ожидал: один главная улица, два десятка деревянных домов, салун, банк, церковь, контора шерифа и обязательная антикварная лавка, где, по слухам, торговали всяким хламом из брошенных ферм. Николас уже мысленно прикинул, что отель он построит на месте старых скотобоен — земля там не дорогая, а вид на прерию открывается великолепный.

— К мэру, — коротко бросил он. — Показывай, где этот толстосум сидит.

Мейсон Хейл встретил его в кабинете, пахнущем дешёвым табаком, политурой и ещё чем-то сладковатым — возможно, духами, которыми мэр пытался перебить собственный запах. Николас подавил желание поморщиться. Хейл был именно таким, как описывали: грузный, с водянисто-голубыми глазами и влажными, пухлыми губами, которые расплывались в улыбке, стоило только заговорить о деньгах.

— Мистер Харрис! — мэр поднялся из-за стола и протянул руку, покрытую рыжеватыми волосками. — Добро пожаловать в Твин-Форкс! Город возможностей, как я люблю говорить!

Николас пожал его ладонь ровно настолько, насколько требовали приличия, и тут же убрал руку — под благовидным предлогом поправить шляпу.

— Рад познакомиться, мистер Хейл. Я наслышан о вашем городе.

— Надеюсь, только хорошее? — Хейл рассмеялся, но смех его звучал как кашель.

— Я слышал, что здесь можно выгодно вложить деньги, — уклончиво ответил Николас. — А остальное меня не интересует.

Он сел в предложенное кресло, скрестил ноги и принялся рассматривать кабинет. Дешёвые картины на стенах, пыльные папки на полках, и на видном месте — фотография самого Хейла в молодости, с тощими бакенбардами и наглым взглядом. Власть, подумал Николас. Маленькая, грязная власть над маленьким грязным городком. Таких, как Хейл, он видел десятки — они все одинаковы: жадные, трусливые и самоуверенные ровно до тех пор, пока не сталкиваются с настоящей силой.

— Итак, — Хейл потер ладони. — Вы хотите построить отель. Самый большой отель в трёх округах, как я слышал.

— Самый большой и самый лучший, — поправил Николас. — С рестораном, бильярдной и отдельными номерами для богатых путешественников, которые едут на Запад. Твин-Форкс — удобная остановка по пути в Денвер. Ваш город будет на картах, мистер Хейл. А карты, как известно, привлекают деньги.

Хейл закивал, его маленькие глазки заблестели. Николас видел это выражение — выражение человека, который уже подсчитывает, сколько сможет отщипнуть от чужого пирога.

— И во сколько вы оцениваете ваш проект?

— Пока не готов говорить о цифрах, — мягко ответил Николас. — Сначала — земля, разрешения, подряды. Но я рассчитываю на вашу поддержку.

— Поддержка будет, — Хейл откинулся на спинку кресла. — Но, разумеется, не бесплатно. Местные законы... как бы вам сказать... требуют особого подхода к инвесторам.

Николас улыбнулся той улыбкой, которую приберегал для таких моментов — вежливой, холодной и ничего не значащей.

— Я готов платить налоги, мистер Хейл. Полностью и вовремя. А если вы намекаете на что-то другое… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — То боюсь, я вас не понимаю.

Мэр побагровел, но быстро взял себя в руки. Он не привык, чтобы его обходили, но и ссориться с человеком, у которого столько денег, не собирался.

— Ладно, ладно, — проворчал он. — Деловые люди всегда спешат. Пожмём руки и по документам пройдёмся завтра.

Они пожали. Рука Хейла была влажной и липкой, и Николас, выйдя на улицу, вытер ладонь о платок с таким видом, будто прикоснулся к чему-то нечистому.

— Ну как? — спросил Сэм, открывая дверцу коляски.

— Как я и думал, — ответил Николас, забираясь внутрь. — Жирный, белобрысый и жадный. Будет тянуть деньги из каждого гвоздя. Но мы справимся.

— А вы справитесь, сэр, — усмехнулся кучер. — Вы с кем угодно справитесь.

Банк оказался чистым, светлым и пахнущим — о чудо! — не навозом, а бумагой и лаком. Николас вошёл, снял шляпу, и сразу заметил молодую женщину за стойкой. Каштановые волосы, собранные в строгий пучок, очки в тонкой оправе, платье без единой складки. Но глаза — умные, живые, с лёгкой настороженностью — выдавали в ней не просто кассиршу, а человека, который привык всё замечать.

— Добрый день, — сказал он, подходя к стойке. — Мистер Харрис, у меня счёт в вашем банке. Я хотел бы снять некоторую сумму.

— Мистер Харрис, — повторила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Да, ваш счёт открыт на прошлой неделе. Какую сумму вы желаете снять?

— Двенадцать тысяч.

Она даже бровью не повела. Только кивнула и начала заполнять бумаги. Николас наблюдал за ней — за тем, как её пальцы, тонкие и аккуратные, выводят цифры, как она покусывает губу, задумавшись, и как при этом ни разу не подняла на него глаз.

Он знал этот эффект. Знал, что его рост, плечи, тёмные волосы и особенно глаза — ярко-голубые, с прищуром, который женщины называли «опасным» — действуют на противоположный пол почти как наркотик. Он не злоупотреблял этим, но иногда позволял себе маленькое удовольствие — наблюдать, как тает ледок в глазах незнакомки.

— Вы давно работаете в банке, миссис…?

— Мисс, — поправила она, поднимая голову. — Мисс Кендал. Сара Кендал. И да, давно. Пять лет.

— Пять лет — это много для такого маленького города, — заметил он. — Вы, наверное, знаете здесь каждого.

— Каждого, кто заходит за деньгами, — ответила она с лёгкой улыбкой. — А вы, мистер Харрис, зашли за очень крупной суммой. Не боитесь везти такие деньги через прерию?

— А кто сказал, что я буду их везти? — он наклонился чуть ближе, понижая голос. — Может, я их перед этим съем.

Сара Кендал не отшатнулась. Только очки чуть сползли на нос, и она поправила их с видом королевы, которую пытается развлечь придворный шут.

— Тогда желаю приятного аппетита, мистер Харрис. Двенадцать тысяч долларов — очень сытный обед.

Он рассмеялся — искренне, впервые за день. Она ему понравилась. Не как женщина (хотя и как женщина тоже — он не был святым), а как человек с характером.

— Приятно иметь дело с профессионалом, — сказал он, забирая пачки банкнот и укладывая их в саквояж. — Увидимся, мисс Кендал.

— Увидимся, мистер Харрис, — ответила она, и в её голосе прозвучало то, что он не смог расшифровать.

Салун «Счастливая подкова» оказался именно таким, как он ожидал: душным, прокуренным и наполненным мужчинами, которые пили, чтобы забыть, или пили, чтобы вспомнить. Николас заказал виски, прислонился к стойке и оглядел зал.

За одним из столов сидел пьяный в стельку ковбой. Лицо красное, глаза мутные, руки трясутся. Он приставал к официантке — блондинке с голубыми глазами и весёлым лицом, которая ловко уворачивалась от его рук, но не злилась, а скорее забавлялась.

— Иди сюда, крошка, — мычал ковбой, пытаясь ухватить её за юбку. — Не будь такой гордой.

Официантка хотела что-то ответить, но Николас опередил её. Он не встал, не сделал ни шага. Просто повернул голову, встретился с пьяным взглядом и посмотрел. Обычный взгляд, без угрозы, без вызова. Но в его глазах была та самая сталь, которую он приобрёл за годы, когда каждый день мог стать последним.

Ковбой замер. Его челюсть отвисла, рука, тянувшаяся к официантке, упала. Он пробормотал что-то невнятное, поднялся и, шатаясь, вышел на улицу, даже не допив виски.

Блондинка перевела взгляд на Николаса. Улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — Но я бы и сама справилась.

— Не сомневаюсь, — ответил Николас, поднимая стакан. — Просто не люблю, когда портят вечер.

— А вы, я смотрю, любитель порядка, — она опёрлась на стойку рядом с ним. — Люси. Люси Уолш. Если что — я здесь главная по части разгона пьяных.

— Николас Харрис. Если что — я здесь новый, и пока не пьяный.

Люси рассмеялась — звонко, открыто, и Николас подумал, что в этом городе, оказывается, есть женщины, которые не боятся смотреть в глаза.

— Ну, тогда добро пожаловать, мистер Харрис. И берегите свой кошелёк. У нас тут неспокойно.

— У меня есть чем его защитить, — он чуть отодвинул полу пиджака, открывая чёрный револьвер с рукоятью из полированного ореха. Красивый, тяжёлый, идеально сбалансированный. Он висел на поясе так, словно всегда был там частью его самого.

— Вижу, — кивнула Люси. — Красивая игрушка.

— Не игрушка, — поправил он. — Инструмент.

Ранчо «Белая грива» он купил за полцены — предыдущий хозяин, старый скотовод, умер от лихорадки, а наследники не хотели связываться с такой далёкой землёй. Николас объехал владения верхом, оценил пастбища, водопой и дом — большой, крепкий, нуждающийся в ремонте, но с хорошими задатками.

— Кэтрин будет в восторге, — сказал он Сэму, когда они вернулись в город.

Кэтрин, его младшая сестра, семнадцати лет, с длинными тёмными волосами и такими же, как у него, голубыми глазами, уже отправилась на ранчо с обозом вещей. Она была бойкой, независимой и абсолютно не боялась Дикого Запада. Николас иногда думал, что если бы Кэтрин родилась мальчишкой, она бы уже давно командовала целым отрядом рейнджеров.

— Она сказала, что присмотрит за домом, пока вы будете по городу шастать, — хмыкнул Сэм. — Мол, у неё больше вкуса, чем у вас.

— У неё больше вкуса, чем у любого из нас, — согласился Николас. — Поэтому пусть занимается. А я пока заеду в антикварную лавку. Хочу что-нибудь для кабинета.

Антикварная лавка мистера Пенна пахла старым деревом, пылью и красками. Николас перебирал карты, подсвечники, рамки — всё это было добротным, но бездушным. Он уже хотел уходить, когда заметил картину, прислонённую к стене в самом углу.

Она была небольшой, написанной маслом на грубом холсте, но в ней было то, что заставило его остановиться. Пейзаж — прерия на закате, когда солнце уже село, но небо ещё горит, и в этом огне, впереди, скачет всадница на белой лошади.

Лица не было видно — только силуэт, только рыжие волосы, развевающиеся по ветру, и белое пятно лошади, почти сливающееся с облаками. Но в этом силуэте было движение, свобода, вызов. Художница (Николас почему-то сразу понял, что это женщина) не просто нарисовала картинку — она вложила в неё что-то личное, почти интимное.

— Сколько? — спросил он у мистера Пенна, не отрывая взгляда от холста.

— Два доллара, — ответил старик. — Местная художница продаёт. Джоан… фамилию не помню. Скромная девушка, но талантливая.

Николас вытащил из кармана три доллара и положил на прилавок.

— Передайте ей, что картина уехала в хорошие руки. И спросите, нет ли у неё других работ.

— Спрошу, — кивнул Пенн, пряча деньги. — Она часто заходит по вторникам.

Николас забрал картину, завернул её в чистую тряпицу и вышел на улицу. В коляске он развернул её снова, прислонил к сиденью напротив и долго смотрел на рыжую всадницу.

Всадница на белой лошади. Рыжие волосы, развевающиеся по ветру. Лица не видно, но он почему-то был уверен, что у неё зелёные глаза. Яркие, зелёные, как весенняя трава в прерии.

— Сэр, — позвал Сэм с козел. — Солнце садится. Ехать пора.

— Едем, — ответил Николас, не отрывая взгляда от картины.

Коляска покатила по пыльной дороге к ранчо «Белая грива». В саквояже лежали двенадцать тысяч долларов, на соседнем сиденье — картина, от которой невозможно было отвести глаз, и в голове роились мысли о перестройке дома: где сделать большую гостиную для Кэтрин, где — кабинет, где — спальни. Он представил эту картину на стене, над письменным столом. Каждый раз, поднимая глаза от бумаг, видеть её. Свободную. Непокорную. Невидимую.

Николас улыбнулся сам себе. Впервые за долгое время ему захотелось остаться здесь, в этой пыльной, грубой, опасной земле, не потому что нужно спрятаться от прошлого, а потому что здесь, казалось, ещё осталось что-то настоящее.

— Хороший день, — сказал он вслух.

— Чего? — переспросил Сэм.

— Хороший день, Сэм. Ещё один хороший день.

Солнце ушло за горизонт, оставив на небе полосу багрового света. Коляска свернула к воротам ранчо, где уже горели огни в окнах — Кэтрин зажгла лампы и, судя по дыму из трубы, поставила чайник.

Николас вошёл в дом, держа под мышкой картину, и первым делом повесил её на гвоздь в пустом кабинете. Отошёл на шаг, наклонил голову.

— Здравствуй, — сказал он всаднице. — Думаю, мы ещё встретимся.

Он не знал, как близка будет эта встреча.

Глава 5.

Дорога на север петляла между невысоких холмов, поросших жёсткой, выгоревшей на солнце травой. Утренний воздух был ещё свеж, но уже чувствовалась близкая жара — та самая, которая делает прерию похожей на раскалённую сковороду. Коляска Николаса Харриса, запряжённая парой гнедых, неторопливо катилась от ранчо «Белая грива», оставляя за собой шлейф бледной пыли.

Николас сидел, откинувшись на кожаную спинку, и рассеянно смотрел на проплывающие мимо пейзажи. В саквояже рядом с ним лежали те самые двенадцать тысяч — плата за первый этап строительства отеля. Сегодня он должен был встретиться с подрядчиками, но встреча была назначена на полдень, и он не торопился.

— Сэм, — окликнул он кучера. — Долго ещё до поворота?

— Минут двадцать, сэр, — ответил ирландец, не оборачиваясь. — А там уже рукой подать.

Николас кивнул и снова уставился вдаль. Где-то там, впереди, ждал новый отель, ждали новые заботы. Он почти успокоился, почти поверил, что прошлое осталось позади.

Именно в этот момент из-за скального выступа вылетели три всадницы.

Они появились бесшумно, как призраки, — три тени на фоне утреннего солнца. Белая лошадь впереди, две гнедые чуть сзади. Ковбойские шляпы низко надвинуты на лица, красные бандитские платки скрывают нижнюю половину. Но даже сквозь эту маскировку Николас сразу понял: перед ним женщины.

Не потому, что они были мельче или двигались иначе. Просто он знал женщин. Знал, как изгибается женская спина в седле, как лежат руки на поводьях, как платок не может скрыть тонкую линию скул. Три женщины. И одна из них — впереди на белой лошади — смотрела на него глазами такого яркого, такого пронзительного зелёного цвета, что у него перехватило дыхание.

— Стой! — крикнула она, и голос её, низкий, спокойный, прозвучал как приказ.

Сэм дёрнул вожжи, лошади всхрапнули и остановились. Кучер потянулся было за ружьём, но Николас положил руку ему на плечо.

— Не надо, Сэм.

— Но, сэр…

— Я сказал — не надо.

Он поднял руки вверх с таким видом, будто его грабили каждый день после завтрака, и это давно перестало быть событием. На лице его не было ни страха, ни злости. Только лёгкое, чуть насмешливое любопытство.

— Доброе утро, леди, — сказал он, глядя прямо в зелёные глаза предводительницы. — Прекрасная погода для верховой езды, не правда ли?

Джоан — а это была она, хотя под маской и шляпой её никто не узнал бы — слегка наклонила голову. Через платок голос звучал глуховато, но отчётливо:

— Слезайте. Медленно. Руки держите там, где мы их видим.

— Охотно, — Николас откинул полог коляски и спрыгнул на землю, не забыв прихватить саквояж. — Только сразу предупреждаю: в саквояже деньги, и если вы их возьмёте, я не смогу заплатить рабочим. А они, знаете ли, любят получать жалованье вовремя.

Люси, сидевшая на гнедой слева, чуть не поперхнулась от такой наглости. Она покосилась на Сару, та едва заметно пожала плечами — мол, что с него взять, богатый идиот.

Но Джоан не повелась.

— Саквояж поставьте на землю. Отойдите на три шага.

Николас выполнил команду с грацией человека, который привык подчиняться только тогда, когда это ему выгодно. Он поставил саквояж, отошёл, скрестил руки на груди и принялся разглядывать предводительницу так, будто она была картиной в его новом кабинете.

— Знаете, — задумчиво произнёс он, — у вас очень красивые глаза. Такие зелёные… я бы сказал, цвета весенней листвы. Или, может быть, изумрудов. Хотя изумруды холоднее. А у вас тёплые.

Джоан не ответила. Но её пальцы чуть сильнее сжали револьвер.

— Забери саквояж, — бросила она через плечо.

Люси спрыгнула с лошади, подхватила тяжёлый саквояж и быстро проверила содержимое. Банкноты, пачки, всё на месте. Она кивнула Джоан.

— Всё тут.

— Отлично. Свяжите их.

Николас наблюдал, как вторая бандитка достаёт верёвку, и вдруг рассмеялся — тихо, искренне, с каким-то мальчишеским задором.

— Вы знаете, — сказал он, обращаясь к Джоан, — я ведь мог бы сопротивляться. У меня есть револьвер, и я неплохо стреляю. Но знаете что? Если эти деньги пойдут на благое дело, я совершенно не против, что меня грабят. Хоть каждый день. При условии, конечно, что грабительницами будете вы.

— Заткнитесь, — ровно сказала Джоан.

Но внутри у неё всё сжалось. Он говорил легко, с той особенной интонацией, которая заставляет женщин краснеть даже тогда, когда они держат мужчину на прицеле. И он смотрел — не на револьвер, не на саквояж, а прямо в её глаза, сквозь платок, сквозь шляпу, сквозь все её защиты.

Сара тем временем спешилась и принялась связывать кучера. Люси взялась за Николаса.

— Руки за спину, — приказала она.

— С удовольствием, — он послушно сложил руки за спиной, даже не пытаясь дёргаться. — Только не слишком туго, я чувствительный.

— Заткнитесь, — повторила Люси, но в её голосе прозвучала нотка, которую Джоан узнала — Люси от души веселилась.

Наконец, когда кучер и Николас были связаны по рукам и ногам и усажены на обочине, Джоан решила, что пора обыскать его — на случай, если при нём есть ещё оружие или деньги.

Она спешилась, подошла вплотную. Он сидел на земле, прислонившись к колесу коляски, и смотрел на неё снизу вверх. Вблизи его глаза оказались ещё более яркими — голубыми, как небо над прерией после дождя. И пахло от него… Джоан невольно вдохнула. Дорогой табак, кожа, и что-то ещё, мужское, тёплое, отчего у неё слегка закружилась голова.

— Не дёргайтесь, — сказала она, наклоняясь, чтобы проверить карманы его пиджака.

Он не дёрнулся. Он даже не шелохнулся. Но когда её пальцы скользнули по его поясу, проверяя, нет ли там спрятанного ножа, он чуть наклонил голову, и его дыхание — тёплое, ровное — коснулось её щеки.