Сердце (не) болит

На третий день я задержалась в клинике дольше обычного. Аделина провела со мной почти час, даже слабо улыбнулась, и врач подтвердил: опасность миновала, дальше будет только лучше. Я вышла из больницы с чувством, похожим на облегчение, - осторожным, робким, будто дикий зверёк, которого боишься спугнуть.

Такси довезло меня до остановки у нашего загородного посёлка, оставшиеся пятьсот метров я прошла пешком - хотелось немного прогуляться. Вечер был тихий, безветренный, с бледно-розовым закатом, разлитым над крышами. Я вдыхала прохладный воздух и чувствовала, что могу думать не только о той катастрофе, в которую стремительно угодила моя жизнь.

У ворот стояла машина Давида - я приостановилась. Приехал получить ответ? Да, скорее всего, так и есть.

Войдя в дом, почувствовала запах еды - он ударил в нос прежде, чем я разулась. Пахло запечённым мясом, розмарином, чесноком и ещё чем-то сладким - то ли чуть подгоревшим луком, то ли глазурью. В прихожей горел свет, и из кухни доносилась музыка - что-то ненавязчивое, джазовое, из тех треков, что Давид частенько включал фоном.

Сам Шевцов вышел в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем. Домашние джинсы, простая футболка, волосы влажные после душа. И улыбка - та самая, которую я когда-то полюбила. Спокойная, уверенная, чуть приподнимающая уголки губ.

- Эми, ты как раз вовремя. Ужин почти готов, - проговорил он.

Я стояла в прихожей и не могла заставить себя шагнуть дальше. Он вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто тот разговор был дурным сном, который испарился с рассветом. И я сейчас пройду на кухню, сяду за стол, и мы будем обсуждать планы на выходные.

- Ты надолго? - спросила у Давида, и голос прозвучал хрипло.

- Как ты захочешь, - пожал плечами муж и добавил: - Проходи, еда стынет.

Я, немного помедлив, всё же прошла в сторону кухни и застыла на пороге.

Шевфоц расстарался так расстарался! На столе - две белые тарелки, приборы, бокалы на тонких ножках, запотевшая бутылка белого вина в ведёрке. Посередине - блюдо с мясом, овощи, салат, нарезанный хлеб в плетёной корзинке. И свеча. Настоящая, в стеклянном подсвечнике, с ровным жёлтым язычком пламени.

Последний раз он так сервировал стол лет пять назад, когда мы что-то праздновали. Тогда ещё у нас была семья.

Я опустилась на стул - Давид сел напротив, разлил вино. Поднял бокал в тосте и проговорил:

- За нашу дочь, - сказал он. - За то, что она жива.

Хм… Намёк, едва ли не прямой, на то, что Аделина спасена благодаря его любовнице…

Я не стала отвечать, но глоток из бокала отпила. Вино ударило в голову, несмотря на малое количество - сказывался тот факт, что я ничего толком не ела.

- Как прошёл день? - спросил Давид, беря в руки нож и вилку.

Ну просто умиротворение и семейная идиллия! Гадость…

- Хорошо, - ответила я, пробуя мясо и не чувствуя вкуса.

Если бы Шевцов пожарил на ужин резиновую подошву - для меня эффект был бы примерно такой же.

- Врачи дают отличные прогнозы, сердце приживается, - отозвалась я в тон тому, как говорил со мной муж.

- Отлично! - сказал он, и в голосе прорезалась гордость. - Аделина - борец. Я знал, что у неё всё будет просто прекрасно.

Хотелось поморщиться, но я сдержалась. Понимал ли Давид, о чём именно он говорит? Я ведь сражалась за жизнь дочери, пока сам Шевцов сражался с собственной скукой, найдя себе молоденькую шлюшку…

Продолжая есть, я понимала - вот-вот муж заговорит, когда сочтёт момент подходящим.

И точно. Когда тарелки наполовину опустели, а вина в бокалах осталось на донышке, Давид отодвинул приборы, промокнул губы салфеткой и заговорил тем самым тоном, которого я ждала:

- Эми, я много думал эти дни о нас, и о том, что произошло.

Я подняла на него глаза, но ничего отвечать не стала - пусть выдаёт свои сентенции, как ему нужно.

- Я хочу, чтобы ты знала правду. Всю, без утаек.

Не удержавшись, я хмыкнула. Наконец-то до меня снизошли!

- Давай, - сказала я ровно, пожав плечами. - Попробуй ничего не утаивать.

Он подался вперёд, сцепил руки в замок на краю стола. Огонёк свечи отражался в его глазах двумя крохотными жёлтыми точками.

- Я не любил её, и ты должна это знать в первую очередь. Наталья была девчонкой - милой, восторженной, она смотрела на меня, как на бога, но я с ней был пуст. Я приходил и уходил оттуда таким же пустым, потому что искал замены тому, что у меня было с тобой, но не получал её.

Я слушала его всё так же молча - не перебивала: пусть всё же выдаст свою «правду».

- Ты была вся в болезни Аделины, - продолжал он. - Я это понимал - ты делала то, что должна была делать как мать. Но ты перестала быть женой. Ты перестала меня замечать. Мы жили в одном доме, но между нами разверзлась пропасть, и с каждым месяцем она становилась шире. Мне было одиноко, Эми. Очень и очень одиноко.

Я положила вилку - аппетит пропал напрочь.

- И ты решил завести любовницу. Не включить мозг и не понять, что твоя жена буквально приклеена к твоему же больному ребёнку, а просто начать трахать другую…

- Я решил не сходить с ума! - резко поправил он меня. - Это была слабость - мужская, глупая, но всё же слабость. Я не ищу себе оправданий, пойми, просто объясняю, как это выглядело с моей стороны.

- Как это выглядело с моей, тебя не интересует? - спросила, хмыкнув и сложив руки на груди.

Он протянул ко мне руку, но я машинально отстранилась, не давая к себе прикоснуться.

- Интересует, - сказал он тихо. - Именно поэтому я здесь, а не у матери с Адамом. Я хочу всё исправить, Эмилия…

- Исправить, - повторила я. - Ты говоришь «исправить» так, будто речь о сломанной дверной ручке.

- Я говорю о семье.

- О какой семье, Давид? - выдохнула я горько. - Нашей семьи больше нет, какие бы счёты ни закрыла, по твоему мнению, та девка, которую ты использовал как донора за моей спиной.

Он поднялся, обошёл стол и остановился у меня за спиной. Я застыла, готовая вскочить в любой момент и закончить эту дурацкую беседу, которая уже ничего не решала.

Его ладони легли на спинку моего стула - ещё немного, и я не смогу оставаться на месте…

- У нас есть дочь, Эми… Аделина выздоровеет, врач сказал - прогнозы отличные. Ты сама это сегодня подтвердила. А ещё у нас есть сын. Адам - маленький, беззащитный, он ни в чём не виноват. Ему нужна мать. Ты можешь ею стать.