Медленные пули

– Том, – сказала Грета, пробуждая меня легким толчком. Она лежала рядом обнаженная, опираясь на локоть. Бедра были прикрыты мятыми простынями. Свет в комнате превратил ее тело в абстрактную фигуру из молочно-голубых изгибов и темно-фиолетовых теней. Проведя черным ногтем по моей груди, она сказала: – Тебе надо кое-что знать.

– Что?

– Я солгала. Колдинг солгал. Мы все солгали.

Я был еще слишком сонный, и ее слова меня лишь слегка встревожили. Я смог лишь повторить:

– Что?

– Ты не на станции Саумлаки. И не в секторе Шедар.

Тут я проснулся окончательно.

– Повтори.

– Маршрутная ошибка оказалась гораздо более серьезной, чем мы тебе сказали. Она унесла вас далеко за пределы Локального Пузыря.

Я стал искать в душе гнев, хотя бы негодование, но испытал лишь головокружительное чувство падения в бездну.

– Насколько далеко?

– Гораздо дальше, чем ты считаешь возможным.

Следующий вопрос был очевиден:

– За Разлом Орла?

– Да, – подтвердила она. – За Разлом Орла. И очень далеко.

– Мне нужно знать все, Грета.

Она встала, потянулась к халату:

– Тогда одевайся. Я покажу.

Все еще ошеломленный, я побрел следом за Гретой.

Она снова привела меня в купол. Тут было темно, как и накануне вечером, лишь маячками светились лампы на столах. Я предположил, что освещение на станции Саумлаки (или как ее там?) подчиняется лишь прихоти своих обитателей и вовсе не обязано соответствовать какому угодно циклу «день-ночь». Но все же не очень-то приятно обнаружить, что им управляют настолько произвольно. И если Грета может выключать освещение, когда ей вздумается, неужели никто не станет возражать?

Но возражать здесь было попросту некому. Компанию нам составлял лишь стеклянный манекен, стоявший наготове с салфеткой, переброшенной через согнутую руку.

Мы сели за столик.

– Хочешь выпить, Том?

– Спасибо, нет. Я сейчас не в настроении. И на то есть кое-какие причины.

Она коснулась моего запястья:

– Моя ложь – во спасение. Я не могла открыть тебе правду, всю и сразу.

Я отдернул руку:

– Разве не мне об этом судить?.. Так в чем заключается твоя правда?

– Она тебе не понравится, Том.

– Ты говори, а я уж сам как-нибудь разберусь.

Я не заметил ее движения, но внезапно купол снова наполнился звездами, совсем как накануне вечером.

Картина дрогнула и устремилась наружу. Белым снегопадом хлынул поток звезд. Разноцветными клочьями проносились мимо призрачные туманности. Это ощущалось настолько реально, что я ухватился за стол, борясь с головокружением.

– Спокойно, Том, – прошептала Грета.

Звездный поток отклонился, сжался. Надвинулась и скрылась позади сплошная стена межзвездного газа. Теперь возникло впечатление, что мы унеслись за пределы чего-то, выскочили из сферы, обозначенной лишь расплывчатыми арками и сгустками газа в тех местах, где его плотность резко возрастала.

Конечно. Это же очевидно. Мы пересекли границу Локального Пузыря.

И продолжали удаляться. Я смотрел, как уменьшается сам Пузырь, становясь лишь одной из ячеек «вспененного» галактического рукава. Вместо отдельных звезд я теперь видел лишь светящиеся пятна и точки – скопления сотен тысяч звезд. Это напоминало взлет над лесом: поляны еще видны, но отдельные деревья сливаются в аморфную массу.

А мы все удалялись. Затем расширение замедлилось и вскоре прекратилось. Я еще различал Локальный Пузырь, но только потому, что все это время не отрывал от него взгляда. Если бы не это, я никак не смог бы выделить его среди десятков соседних пустот.

– Неужели мы настолько далеко? – спросил я.

Грета покачала головой:

– Позволь кое-что показать.

Я опять не заметил, что она сделала, но Пузырь внезапно наполнился путаницей красных линий, словно нарисованных рукой ребенка.

– Это структура скважин, – догадался я.

Пусть меня коробило от ее лжи, пусть я боялся узнатьвсю правду, но я все же не мог отключить профессиональную часть своего сознания – ту ее часть, которая гордилась способностью распознавать такие вещи.

Грета кивнула:

– Это главные коммерческие маршруты, хорошо закартированные трассы между большими колониями и основными торговыми узлами. Теперь я добавлю все известные соединения, включая те трассы, которые были пройдены случайно.

Резкого изменения в красном клубке не произошло. Добавилось несколько петель и изгибов, один из которых пронзал стену Пузыря и касался Разлома Орла. Два других пересекали границу в иных направлениях, но ни один из них Разлома не достигал.

– Где мы?

– На конце одного из этих соединений. Видеть его ты не можешь, потому что оно направлено точно на нас. – Грета слегка улыбнулась. – Мне нужно было установить шкалу, чтобы ты лучше понял. Какова ширина Локального Пузыря, Том? Примерно четыреста световых лет?

Мое терпение уже истощалось. Но мне все еще было любопытно.

– Около того.

– И хотя я знаю, что время полета через скважину меняется от точки к точке и зависит от оптимизации синтаксиса и топологии сети, правильно ли, что средняя скорость примерно в тысячу раз превышает скорость света?

– Чуть больше, чуть меньше.

– Значит, на путешествие до края Пузыря может понадобиться… около полугода? Скажем, пять или шесть месяцев? И год – до Разлома Орла?

– Ты хорошо это знаешь, Грета. И я это знаю.

– Ладно. Тогда взгляни сюда.

И картинка снова начала отдаляться. Пузырь съеживался, потом его скрыли несколько перекрывающихся газовых структур. Края поля зрения заполнялись темнотой, и вскоре мы увидели знакомый спиральный вихрь нашей галактики – Млечного Пути.

Сотни миллиардов звезд, взбитые в пышные белые полосы морской пены.

– Это и есть настоящий вид, – пояснила Грета. – Разумеется, подработанный. Сделанный поярче и пропущенный через фильтры, чтобы лучше воспринимался человеческим глазом. Но будь у тебя глаза с квантовой эффективностью, близкой к идеальной, да еще примерно метрового размера, то приблизительно такую картинку ты и увидел бы, если бы вышел из станции.

– Я тебе не верю.

Но подразумевал я совсем другое – я нехотел ей верить.

– Привыкай, Том. Ты сейчас очень далеко. Станция находится на орбите коричневого карлика в Большом Магеллановом Облаке. Ты в ста пятидесяти тысячах световых лет от дома.

– Нет, – едва не простонал я, по-детски отвергая то, чего не хотел признавать.

– Ты ощущаешь себя так, словно очень долго пролежал в капсуле. И ты чертовски прав. Сколько прошло субъективного времени? Не знаю. Может, годы, а может, десятилетие. Но объективное время – то, которое прошло дома, – рассчитать гораздо легче. Чтобы добраться сюда, «Синему гусю» понадобилось сто пятьдесят лет. Даже если ты помчишься обратно прямо сейчас, твое отсутствие там продлится триста лет.

– Катерина, – проговорил я, как заклинание.

– Катерина умерла. Уже век назад.

Как можно свыкнуться с таким фактом? Ответ: нельзя рассчитывать на то, что с этим вообще можно свыкнуться. Не у каждого получается. Грета рассказала, что наблюдала практически весь спектр возможных реакций и хорошо поняла лишь одно: почти невозможно предсказать, как эту новость воспримет конкретный человек. Она видела тех, кто в ответ на такое откровение лишь устало пожимал плечами, словно оно становилось последним в цепочке горьких сюрпризов, которые подбрасывала им жизнь, – в каком-то смысле не страшнее болезни, тяжелой утраты или любого количества личных неудач. А видела и таких, кто просто уходил и через полчаса сводил счеты с жизнью.

Но большинство, по ее словам, со временем примирялось с реальностью, несмотря на мучительный и болезненный процесс самого примирения.

– Ты уж поверь мне, Том, – сказала она. – Я знаю, в тебе есть сила, чтобы пройти через это. Знаю, что ты научишься жить с такой правдой.

– Почему же ты не сказала ее сразу, как только я вылез из капсулы?

– Потому что тогда еще не была уверена.

– И когда же ты обрела эту уверенность?

– После этой ночи. Я поняла, что Катерина не значит для тебя слишком много.

– Сука!

– А ты с этой сукой переспал. О чем и речь.

Мне захотелось ее ударить. Но разозлил меня не цинизм, а жестокая правда ее слов. Просто не хотелось это признавать – как не хотелось и признавать происходящее здесь и сейчас.

Я подождал, пока не уляжется злость.

– Так ты сказала, что мы не первые? – спросил я.

– Нет. Думаю, первым стал корабль, на котором прилетела я. К счастью, он был хорошо оснащен. После такой же маршрутной ошибки у нас нашлось достаточно запасов, чтобы заложить самоподдерживающуюся станцию на ближайшем астероиде. Мы знали, что вернуться нам не суждено, но зато мы хотя бы обеспечили себе более или менее нормальную жизнь.

– А потом?

– Первые годы у нас хватало дел, чтобы просто оставаться в живых. Затем из скважины вылетел другой корабль. Поврежденный, дрейфующий – совсем как «Синий гусь». Мы отбуксировали его к себе, разбудили команду, сообщили им новость.

– И как ее восприняли?

– Примерно так, как мы и ожидали. – Грета усмехнулась. – Двое сошли с ума. Одна покончила с собой. Но не меньше десятка все еще здесь. Если честно, то для нас стало благом, что сюда попал еще один корабль. И не только потому, что на нем оказались припасы. Помогая его экипажу, мы помогли себе. Перестали жалеть себя, несчастненьких… И этот корабль не стал последним. С тех пор все повторялось еще раз восемь или девять. – Грета смотрела на меня, подперев голову рукой. – Улавливаешь намек, Том?

– Какой именно?

– Я знаю, как тебе сейчас тяжело. И это пройдет не скоро. Но если тебе будет о ком беспокоиться, то забота исцелит тебя. Сгладит переход.

– И о ком же мне заботиться?

– О ком-нибудь из твоего экипажа. Теперь ты можешь разбудить одного из них.

Грета стоит рядом, когда я вытаскиваю Сюзи из компенсаторной капсулы.

– Почему ее? – спрашивает Грета.

– Потому что ее я хочу разбудить первой, – отвечаю я, гадая, уж не ревнует ли Грета.

Я ее не виню – Сюзи очень красива и вдобавок умна. Лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал».

– Что случилось? – спрашивает Сюзи, когда у нее проходят неизбежные после пробуждения слабость и головокружение. – Нам удалось вернуться?

Я прошу ее поделиться последними воспоминаниями.

– Таможня, – отвечает Сюзи. – Эти кретины на Архангеле.

– А потом? Что-нибудь еще? Руны? Помнишь, как вычисляла их?

– Нет, – говорит она и что-то улавливает в моем голосе. Может, я лгу или не говорю всего, что ей нужно знать? – Том, еще раз спрашиваю: нам удалось вернуться?

Минуту спустя мы укладываем Сюзи обратно в капсулу. В первый раз не сработало. Возможно, получится в следующий раз.

Но у нас снова и снова ничего не получалось. Сюзи была умнее меня, она быстрее соображала. Едва выбравшись из капсулы, догадывалась, что мы улетели гораздо дальше сектора Шедар. И она всегда опережала мое вранье и оправдания.

– У меня было иначе, – сказал я Грете, когда мы снова лежали рядом несколько дней спустя, а Сюзи все еще находилась в капсуле. – Думаю, сомнения терзали меня так же, как и ее. Но едва я увидел рядом тебя, как сразу обо всем позабыл.

Грета кивнула. Ее лицо скрывали растрепавшиеся после сна пряди волос. Одна прядка оказалась между губами.

– Тебе ведь стало легче, когда ты увидел знакомое лицо?

– Отвлекло от проблемы, уж это точно.

– Все равно тебе от нее никуда не деться. Кстати, с точки зрения Сюзи, ты ведь для нее тоже знакомое лицо, правильно?

– Возможно. Но меня она ожидала увидеть. А вот я, если и ожидал кого-то увидеть возле капсулы, то уж точно не тебя.

Грета провела согнутым пальцем по моей щеке. Ее гладкая кожа скользнула по щетине.

– Но тебе постепенно становится легче? – спросила она.

– Не уверен.

– Ты сильный, Том. Знаю, ты сможешь пройти через это.

– Но пока еще не прошел, – буркнул я.

Меня не покидало чувство, будто я иду по канату, натянутому над Ниагарским водопадом. Просто чудо, что я смог пройти по нему так далеко. Но это не означает, что я в безопасности.

Все же Грета права. Надежда есть. Меня не завязывала узлом тоска из-за смерти Катерины или из-за моего вынужденного невозвращения – называйте, как хотите. Я испытывал лишь горько-сладкое сожаление, какое возникает, если нечаянно сломаешь фамильную драгоценность или вспомнишь давно умершего домашнего любимца. Меня не мучила мысль, что я никогда больше не увижу жену. Но мне было очень жаль, что я не увижу многого другого. Возможно, потом мне станет хуже. Возможно, настоящий нервный срыв еще впереди. Хотя вряд ли.

А тем временем я продолжал искать способ сообщить обо всем Сюзи. Это стало головоломкой, которая не давала мне покоя. Конечно, я мог просто разбудить штурмана и все рассказать, а дальше пусть она справляется, как может, но такое решение представлялось жестоким. Ведь Грета открывала мне истину постепенно и мягко, дав время привыкнуть к новой обстановке. И сделала необходимый шаг, отдаляющий меня от Катерины. Когда же она сообщила кошмарную истину, та уже не потрясла меня. Я был к ней подготовлен, а острота утраты притупилась. Я не мог предложить Сюзи такое же утешение, но был уверен: способ терпеливо и деликатно открыть ей глаза на правду отыщется непременно.

Мы будили ее снова и снова, пробовали самые разные подходы. Грета сказала, что имеется «окно» в несколько минут, прежде чем пережитые Сюзи события начнут перемещаться в ее долговременную память. Если мы «выключим» ее вовремя, то буферные воспоминания в кратковременной памяти окажутся стерты еще до того, как пересекут гиппокамп, направляясь в долговременную память. В пределах этого «окна» мы можем будить ее сколько угодно раз, пробуя бесконечные варианты сценария пробуждения.

Во всяком случае, так мне сказала Грета.

– Нельзя же проделывать это бесконечно, – сказал я.

– Почему?

– Разве она не запомнит хоть что-нибудь?

Грета пожала плечами:

– Может, и запомнит. Но сомневаюсь, что она придаст этим воспоминаниям серьезное значение. Разве у тебя, когда ты вылезал из капсулы, никогда не возникало смутного впечатления, что подобное уже происходило?

– Иногда, – признал я.

– Тогда пусть это тебя не беспокоит. У нее все будет хорошо. Обещаю.

– Что, если ее просто разбудить?

– Вот это будет жестоко.

– Жестоко снова и снова будить ее, а потом выключать, точно механическую куклу.

В ответе Греты чувствовался подтекст:

– А ты старайся, Том. Я уверена: ты уже близок к правильному решению. И, думая о Сюзи, ты помогаешь себе. Я всегда знала: от этого будет польза.

Я начал было отвечать, но Грета прижала палец к моим губам.

Грета оказалась права. Ответственность за Сюзи помогала мне заглушить собственную тоску. Я вспомнил слова Греты о других экипажах, оказавшихся в такой же ситуации еще до нас. Ясно, что моя подруга освоила много психологических трюков – гамбитов и кратких путей, облегчающих адаптацию. Я испытывал легкую обиду из-за того, что мной столь эффективно манипулировали. Однако с удовлетворением отмечал: мое собственное самочувствие заметно улучшается. Оторванность от дома уже не доставляла невыносимых страданий. Более того, теперь я даже считал, что нахожусь в привилегированном положении: так далеко в космос не забирался почти никто в истории. Я все еще жив, и меня окружают люди, а это означает дружбу, партнерство и участие. И не только со стороны Греты, но и со стороны всех товарищей по несчастью.

Кстати, их оказалось гораздо больше, чем я увидел в первый день. В коридорах – сперва почти пустых – становилось все многолюдней, а когда мы принимали пищу в куполе под Млечным Путем, многие столики оказывались заняты. Я вглядывался в лица сотрапезников; было приятно узнавать знакомые черты. Какие истории могут рассказать эти люди? Где был их дом? Кто у них там остался? Как они приспособились к жизни здесь? У меня еще вдоволь времени, чтобы познакомиться со всеми. А на этой станции никогда не станет скучно, потому что в любой момент, как сказала Грета, из скважины может появиться очередной заблудившийся корабль. Трагедия для его команды, но для нас – новые лица, вести из дома.

В целом все складывалось не так уж и плохо. А потом у меня в голове щелкнуло.

Причиной стал мужчина, достававший рыбину из прудика в вестибюле отеля.

Я его уже видел. Возле другого пруда с больными карпами. В другом отеле.

Затем я вспомнил гнилые зубы Колдинга и как они напомнили мне о другом человеке, которого я повстречал очень давно. Но фокус в том, что это вовсе не был другой человек. Другое имя, другие обстоятельства, но во всем остальном Колдинг от него ничем не отличался. А когда я пригляделся к обедающим – как следует пригляделся, – то смог бы поклясться, что уже видел любого из них прежде. Здесь не оказалось ни единого лица, абсолютно незнакомого мне.

Оставалась Грета.

И я спросил ее, глотнув вина:

– Здесь все ненастоящее, так ведь?

Она ответила бесконечно печальным взглядом и кивком.

– А как же Сюзи? – спросил я.

– Сюзи мертва. И Рэй тоже. Они скончались в капсулах.

– Но как? И почему они, а не я?

– Частички краски забили входные фильтры. На коротких маршрутах это почти безопасно, но оказалось достаточно, чтобы убить их в полете сюда.

Полагаю, какая-то часть моего сознания всегда это подозревала. И шок оказался слабее, чем жестокое разочарование.

– Но Сюзи выглядела такой реальной. Даже в том, как она сомневалась, сколько пролежала в капсуле… и в том, как вспоминала предыдущие попытки ее разбудить.

К столику подошел стеклянный манекен. Взмахом руки Грета отослала его.

– Это я сделала ее убедительной.

– Ты ее сделала?

– Ты еще не проснулся окончательно, Том. В твой мозг закачивается информация. И вся эта станция – симуляция.

Я глотнул вина, ожидая, что оно покажется водянистым и синтетическим, но оно и теперь имело вкус очень хорошего вина.

– Значит, я тоже мертв?

– Нет. Ты жив. Все еще лежишь в своей капсуле. Я пока не привела тебя в сознание полностью.

– Ладно. Теперь открой всю правду. Я смогу ее принять. Что здесь реально? Существует ли станция? Действительно ли мы так далеко, как ты говорила?

– Да. Как я и говорила, станция реальна. Просто она выглядит… иначе. И она в Большом Магеллановом Облаке, обращается вокруг коричневого карлика.

– А можешь показать станцию такой, какая она есть?

– Могу. Но не считаю, что ты к этому готов.

Я едва удержался от невеселого смеха:

– Даже после всего, что я уже узнал?

– Ты преодолел лишь половину пути, Том.

– А ты прошла его до конца.

– Прошла, Том. Но для меня он был иным. – Грета улыбнулась. – Для меня все было иным.

Затем она снова изменила картину над нашими головами. Остальные, сидевшие за столиками, словно не заметили, как изображение Млечного Пути стало приближаться и мы помчались к галактической спирали, пробиваясь сквозь скопления наружных звезд и газовые облака. Знакомый ландшафт Локального Пузыря стремительно заполнял купол.

Изображение застыло, Пузырь стал лишь одним из многих подобных структур.

Его снова заполнил спутанный клубок сети скважин. Но теперь он был не единственным, а лишь одним из многих клубков красной пряжи, разбросанных на десятки тысяч световых лет. Ни один из них не касался другого, но по их форме и по тому, насколько тесно они располагались, было легко представить, что когда-то они составляли единую систему. Они выглядели как континенты на планете с дрейфующими тектоническими плитами.

– Когда-то эта сеть охватывала всю Галактику, – пояснила Грета. – Потом что-то произошло. Нечто катастрофическое, чего я до сих пор не понимаю. То, что раскололо ее на совсем небольшие домены. В среднем по двести световых лет в поперечнике.

– А кто ее создал?

– Не знаю. Никто не знает. Создателей, вероятно, уже нет. Может быть, поэтому сеть и разрушилась – за ней никто не присматривал.

– Но мы ее нашли, – заметил я. – И участок вблизи от нас все еще работает.

– Да, все отдельные элементы большой сети до сих пор функционируют. Нельзя попасть из одного домена в другой, но сами скважины работают так, как было задумано. За исключением, разумеется, редких маршрутных ошибок.

– Ладно. Но если нельзя перебраться из домена в домен, то каким образом «Синий гусь» оказался настолько далеко? Мы пролетели гораздо больше двухсот световых лет.

– Ты прав. Но некоторые соединения между очень далекими точками могли быть созданы иначе, чем остальные. Похоже, связи с Магеллановым Облаком оказались более прочными. И когда связи между доменами разрушились, внегалактические линии уцелели.

– В таком случае можно перебраться из домена в домен. Но для этого сперва нужно попасть сюда.

– Проблема в том, что, попав сюда, немногие хотят продолжить путешествие. Ведь никто не оказался здесь по своей воле, Том.

– Все равно не понимаю. Какая мне разница, существуют ли другие домены? Эти области Галактики находятся в тысячах световых лет от Земли, а без скважин нам до них никогда не добраться. Они не имеют значения. Там нет никого, кто ими воспользовался бы.

Грета улыбнулась:

– Почему ты в этом настолько уверен?

– Потому что в противном случае разве не стали бы выскакивать из нашей скважины инопланетные корабли? Ты сказала, что «Синий гусь» не был здесь первым. Но наш домен – Локальный Пузырь – лишь один из сотен. И если есть чужие цивилизации, каждая из которых заперта в пределах собственного домена, то почему ни один из ее кораблей не прошел через эту скважину, как наш?

Вновь такая же улыбка. Но теперь от нее у меня застыла кровь.

– А с чего ты взял, что этого не было, Том?

Я подался вперед и взял ее за руку – так, как прежде брала она. Я сделал это без грубости, без угрозы, но с уверенностью, что на сей раз я действительно и искренне хочу того, о чем намеревался попросить.

Ее пальцы сжали мои.

– Покажи, – попросил я. – Я хочу увидеть все таким, каким оно выглядит в действительности. И не только станцию. Тебя тоже.

Потому что к тому времени я все понял. Грета солгала мне не только по поводу Рэя и Сюзи. Она солгала еще и о «Синем гусе». Потому что мы не были последним из попавших сюда человеческих кораблей.

Мы стали первыми.

– Ты хочешь это увидеть? – переспросила она.

– Да. Всё.

– Тебе не понравится.

– Об этом судить мне.

– Хорошо, Том. Но пойми вот что. Я уже бывала здесь прежде. Я проделывала такое миллион раз. Я забочусь обо всех потерянных душах. И знаю, как это работает. Ты не сможешь принять суровую реальность того, что с тобой случилось. Ты съежишься, убегая от нее. И сойдешь с ума, если я не заменю правду успокоительной фикцией. Счастливым концом.

– Почему ты говоришь об этом сейчас?

– Потому что тебе не обязательно это видеть. Ты можешь остановиться там, где находишься, имея представление об истине. Пусть неполное и нечеткое, но представление. И ты вовсе не обязан открывать глаза.

– Сделай, о чем я прошу.

Грета пожала плечами. Налила себе вина, затем наполнила мой бокал.

– Ты сам этого захотел, – сказала она.

Мы все еще держались за руки – двое любовников в момент близости. Затем все изменилось.

Это было похоже на вспышку, на нечто мимолетное и еле уловимое. Примерно как вид незнакомой комнаты, если в ней на мгновение включить свет. Предметы, силуэты, взаимосвязи между ними. Я увидел пещеры, и пересекающиеся червоточины коридоров, и существ, которые перемещались по ним с суетливой целеустремленностью кротов или термитов. Эти существа редко походили друг на друга, даже в самом поверхностном смысле. Некоторые перемещались наподобие сороконожек, за счет волнообразных движений многочисленных когтистых конечностей. Другие извивались, шурша гладкими пластинками панцирей по стеклянистому камню тоннелей.

А ползали эти существа между пещерами, в которых покоились туши чужих кораблей – слишком диковинные для описания.

И где-то далеко, где-то вблизи центра астероида, в собственном матриархальном помещении, кто-то отправлял послания помощникам и собратьям, ударяя жесткими, коленчатыми и ветвящимися, как оленьи рога, передними конечностями по кожаному, в мельчайших прожилках барабану. Тот, кто ждал здесь тысячелетиями. Тот, кто желал только одного – заботиться о потерянных душах.

Катерина помогла Сюзи вытащить меня из капсулы.

Мне было паршиво – одно из самых мерзких пробуждений, через которые довелось пройти. Ощущение такое, словно каждая вена наполнена толченым стеклом. На миг, показавшийся бесконечно долгим, сама мысль о дыхании стала для меня невыносимой.

Но прошло и это, как проходит все.

Через некоторое время я уже мог не только дышать, но даже шевелиться и говорить.