- -
- 100%
- +
Городская гавань Хор-Дубай представляла собой болотистый морской рукав. Из-за приливов и погодных условий глубина гавани менялась более чем на пять метров. Береговая линия приобретала другие очертания в течение нескольких дней и даже часов. На низких берегах случались паводки. Здесь хозяйничали те, кто знал, когда лагуна становится судоходной и на какой незаметной отмели могут потерпеть крушение даже самые крепкие корабли. Морской рукав и, следовательно, Дубай зависели от приливов и превратностей погоды, а движение водного транспорта было ограничено несколькими часами в день. Из-за отлива суда не могли проходить под покровом ночи, чтобы избежать уплаты импортной пошлины. Для охраны входа в гавань в ночное время достаточно было одного сторожа на лодке, вооруженного только тусклым фонарем[43].
Рис. 1.2
Вид с воздуха на Бур-Дубай – примерно в то время, когда британское правительство установило, что в порту Дубая было «больше перспектив», чем где-либо еще в Договорном Омане. Вокруг изгиба водного пути находятся печально известные песчаные отмели, опасные для грузовых судов.
Из архивов библиотеки Джона Р. Харриса
Илистые воды гавани разделяли тогда еще два конкурирующих города: Бур-Дейру и Бур-Дубай[44]. Объединяющим фактором был доступ к Хор-Дубаю, а также британские договоры, установившие власть династии аль-Мактум в обоих городах. Расстояние между двумя берегами составляло максимум 300 м – достаточно, чтобы жители на обоих берегах ощущали себя независимыми друг от друга. Сегодня Хор-Дубай глубок, его русло четко обозначено каменной облицовкой. В 1954 г. в большинстве мест можно было спуститься к воде по пологим берегам. Хор-Дубай был не просто гаванью, ему отводилась важная роль в повседневной жизни горожан. На подгоняемых прохладным бризом небольших лодках, абрах, люди переправлялись с одного берега на другой. Когда же происходил отлив или уровень воды оказывался слишком низким для прохода кораблей, Хор-Дубай служил местом публичных собраний. Для спасения от жары были оборудованы открытые пляжи: здесь отдыхали, купались, устраивали общественный туалет. Семьи собирались у кромки воды, чтобы отдохнуть и постирать белье. Отдельные участки были выделены для мытья телег от песка. Прилив уносил оставленный мусор.
Рис. 1.3
Маленькие лодки, или абры, на пристани в Бур-Дубае. 1959 г.
Из архивов библиотеки Джона Р. Харриса
В 1950-е гг. казалось, что невозможно описать Хор-Дубай, не используя слово «суета». Не имея альтернативы, дубайские торговцы по-прежнему полагались на древние традиции торговли. Вызванный Великобританией застой провоцировал у иностранных наблюдателей эстетический интерес к «заповеднику» древности, давно исчезнувшей в других местах. Дубай был наполнен «ароматами чего-то неожиданного, необычного, любопытного, броского или причудливого»[45]. Дороги вели от гавани к базарам, которые, по мнению этих наблюдателей, были аутентичными, в отличие от базаров Алеппо и Каира, к тому времени наводненных туристами. Базары Дубая, менее грандиозные, но недоступные для большинства жителей Запада, привлекали своим колоритом. В сдержанном описании региона в 1954 г. Руперт Хэй, бывший британский чиновник в соседнем Бахрейне, делится своими впечатлениями о Дубае:
Рис. 1.4
Дау с белыми парусами в Хор-Дубай, 1960 г.
Из архивов библиотеки Джона Р. Харриса
«Базары Дубая по обеим сторонам широкого рукава – самые живописные, что я видел на Ближнем Востоке, там вы переноситесь во времена «Тысячи и одной ночи». В узких проходах, закрытых циновками, где мрак испещрен пятнами солнечного света, арабы, персы и белуджи выставляют разнообразные и разноцветные товары. Дикие племенные вожди с верблюжьими палками и кинжалами торгуются с лавочниками, а богатые персидские купцы в длинных развевающихся одеждах и головных уборах из золотой парчи ходят взад и вперед, занятые своими делами. Величественные дау заходят в гавань, опускают паруса и бросают якорь, а маленькие лодки целый день снуют туда-сюда, переправляя покупателей с одного берега на другой. Прямоугольные дома шейхов и купцов с высокими ветряными башнями бросают белые отражения на воду. Условия, конечно, примитивны, но здесь царит атмосфера суеты и процветания, которая придает этому месту особое очарование»[46].
Дональд Хоули, один из преемников Пири-Гордона, сделал вид, что не заметил нищету Дубая, чтобы разглядеть не только «живописное», но и художественное:
«Изящные абры скользят взад и вперед по спокойной сине-зеленой воде, отражающей "итальянские" ветряные башни, заставляя каждого посетителя шептать: "Каналетто"»[47].
Британские чиновники также отмечали «деловой характер» Дубая, «процветающий базар» и «оживленную атмосферу города»[48]. Однако правда заключалась в том, что Дубай не был готов стать по-настоящему процветающим портом. Суета говорила о праздности, а не об энергии. Какой бы очаровательной гавань Дубая ни казалась тем, кто там не жил и не работал, это была заболоченная местность с хаотичной застройкой и полным отсутствием стали.
Перевалочный пункт
В 1954 г. порт Дубая вовсе не производил впечатления. Тем не менее он оставался основным источником дохода Дубая после того, как жемчужная промышленность угасла, когда в 1930-е гг. на рынке появился искусственный жемчуг. В гавани работал всего один стальной кран. Движение остальных грузов обеспечивала бригада мужчин, которые таскали мешки на небольшие лодки и складывали их в штабели по границе порта. В отсутствие отелей и гостиниц прибывающие моряки вынуждены были оставаться на своих судах – повезло тем, у кого суда могли служить мобильными домами. Остальные обходились картоном и подручными материалами, купленными на суше. Их временные убежища едва ли можно было отличить от куч гниющего зловонного мусора на пристани. За уборку мусора никому не платили. Пири-Гордон отчитывался, что в городе нет дорог с твердым покрытием и даже элементарных коммунальных услуг, например водопровода и электричества. Гавань утопала в собственных отходах и выживала только благодаря ежегодным наводнениям.
Западные дипломаты и журналисты часто называли Дубай сонной рыбацкой деревней или знойным болотом. Оба образа вводили в заблуждение. Дубай не был сонным. В этой местности люди не могли заработать достаточно средств к существованию, чтобы лениться. Прибыль от незначительного экспорта: сушеной рыбы, перламутра и животных отходов, собранных как удобрение, – была минимальной. Торговцы ловили малейшие возможности, которые могли принести прибыль.
Не был Дубай и болотом, то есть стоячим водоемом, отделенным от проточной воды, изолированным и грязным. Британская политика пыталась превратить Дубай в захолустье, но этому противоречило его географическое положение. Несмотря на подобные планы, город обновлялся – он включался в глобальные торговые сети, культурный обмен и коммуникации. От этих связей зависело существование людей.
К 1950-м гг. торговцы Дубая – семейные фирмы арабов, иранцев и выходцев из Южной Азии – научились оборачивать изъяны британской политики в свою пользу. У торговцев был доступ в большой мир, и они использовали географию гавани в своих целях. Извилистая водная артерия образовывала «бухты», скрытые от британских биноклей и британских кораблей с большой осадкой. Хотя иногда британцы сходили на берег и физически применяли эмбарго, в большинстве случаев они закрывали глаза на местную торговлю. Возможно, слишком большое количество импортного оружия создавало риск вооруженного выступления, но британские силы чудесно обходились без досмотра партий шерстяных перчаток из Юго-Восточной Азии. Они также предпочитали не вмешиваться, когда грузы обходили иранскую или индийскую таможню. География Дубая не только ограничивала британский контроль, но и позволяла британским силам заявлять о невозможности контролировать Дубай.
Признаки процветания были заметны лишь на базарах, где Пири-Гордон наблюдал, как ловко городские торговцы обходили британское эмбарго. Основная часть сухопутной торговли сосредоточена на базаре Дейры, куда поступали товары из Азии, Африки и Европы, в основном для отправки куда-то дальше. К 1950-м гг. под носом у британцев дубайские торговцы создали крупные торговые сети. Рис они привозили из Бирмы, пшеницу из Ирана, муку из Австралии, оттуда же поставляли консервированные фрукты. Из Великобритании пригоняли легковые автомобили, а из США – пикапы. Кофе привозили из Индии и Йемена, хотя торговцы умоляли британских чиновников разрешить им доступ к бразильским рынкам[49]. К 1954 г. оборот Дубая, вероятно, превысил оборот портов в Иране и Омане. Словно большой сундук с сокровищами, весь базар закрывался с наступлением темноты. Без электричества город каждую ночь погружался во тьму, засыпая до восхода солнца.
В 1950-е гг. благодаря «открытой контрабанде» местное население могло заработать на жизнь[50]. В других местах вдоль побережья Договорного Омана перспективы заработка были еще хуже. В одном британском отчете побережье описывается как «самый уродливый участок земли, созданный Богом»[51]. Другой отчет, 1961 г., рекомендовал эвакуировать жителей Рас-эль-Хаймы, района, наиболее пострадавшего от британского нападения 1819 г., – словно длительное вынужденное обнищание было внезапным природным бедствием[52].
Многие жители прибрежных районов добирались до Дубая сами. Трехтонные грузовики, называемые такси, привозили в Дубай людей из других городов и деревень, а также с пустынных берегов, где высаживались мигранты, прибывшие морем. Благодаря экономическим перспективам порта, какими бы туманными они ни были, к середине 1950-х гг. здесь проживали от 20 000 до 30 000 человек[53]. Как и любая другая статистика, подсчет населения представляет собой лишь оценки рассеянных британских чиновников. Какими бы ни были реальные цифры, значительную часть небольшого населения составляли мигранты – точнее, временные мигранты.
В какой-то момент в 1950-е гг. мигрантов оказалось больше, чем коренного населения Дубая. Большинство жителей были приезжими и направлялись куда-то дальше, как только могли себе это позволить. Даже те, кто оставался в Дубае, мечтали о переезде в другое место. Странствующие рабочие оставались здесь на время прилива, но иногда задерживались, порой – на всю жизнь. Чтобы не слишком рисковать, даже те торговцы, которые считались местными, могли переселяться в отдаленные портовые города, такие как Бомбей и Карачи, и оставаться там на годы[54]. Были и те, кто не мог позволить себе уехать, – например отчаявшиеся ловцы жемчуга, выживавшие за счет милостыни и мелкой черновой работы. Когда оптимизм в отношении перспектив Дубая начал давать всходы, первые проекты развития города удалось реализовать благодаря этой доступной, хотя и уставшей рабочей силе. Так последствия прошлого экономического спада подпитали последующий бум[55].
МИД Великобритании называл Дубай entrepôt – местом «между портами» или, возвращаясь к латинскому источнику, «между местами»[56]. Находясь «между», Дубай был буферным регионом, неясным и неопределенным, намеренно хаотичным, открытым для изменений. В качестве перевалочного пункта Дубай позволял получить прибыль быстро, легко и зачастую сомнительными способами. Торговлю в Дубае называли «реэкспортом», отмечали низкие накладные расходы: нужно только место и рабочая сила для перевалки товаров с одной лодки на другую или их хранения на базаре.
Формула была проста: Дубай привлекал торговлю не благодаря порядку, а в силу его отсутствия. Контролируя подпольную деятельность, дубайские дельцы получали минимальную прибыль от торговли, ориентированной на другие страны. Дубай функционировал как последний оплот беззакония во времена ужесточения правил международной торговли. Как отмечали британские чиновники, перевалочный пункт был одним из немногих способов, за счет которых местные жители могли обеспечить себе средства к существованию: помощь со стороны британцев состояла в том, что они делали вид, что ничего не замечают. В постоянно меняющихся условиях политическое руководство пыталось установить некое подобие стабильности – но не слишком высокую стабильность, которая требовала бы серьезных финансовых или каких-то иных усилий, поскольку она угрожала бы разорвать те самые сети, благодаря которым Дубай оказался ценным для британцев. Снижать вмешательство до совсем незначительного уровня тоже было нельзя – это снизило бы ценность Дубая как актива. Работу порта могла бы подкосить его же собственная хаотичность, а упорные предприниматели, поддерживавшие Хор-Дубай, в любой момент могли переместиться в другое неосвоенное место.
Рис. 1.5 A–Г
Аэрофотоснимки, показывают, как извилистая форма рукава скрывала торговлю от обзора с берега. 1944 г.
Из архивов Музея Королевских ВВС
Рис. 1.6
Рабочие у колодца. 1959 г. Питьевую воду брали за пределами города, а затем продавали жителям Дубая в бочках из-под нефти.
Из архивов библиотеки Джона Р. Харриса
Отсутствие долгосрочного планирования было вечной помехой в работе британского агентства. В 1949 г. грубая попытка навязать «сверху вниз» некие жесткие правила не сработала в Дубае. Чиновники, работавшие в Великобритании, познакомили отца Рашида, шейха Саида аль-Мактума, с частной британской компанией, которая предлагала построить «капитальные здания» в Дубае, где до сих пор не было ни одного бетонного дома. Строительная компания Holloway and Brothers брала на себя обязательство возвести дома при условии, что получит монополию на всю будущую «долгосрочную политику и планирование», и выплачивать ренту правителю[57]. Когда план был представлен правителю Дубая, он отложил принятие решения до окончания месяца Рамадан. Срок истек, но ответа не последовало. Британские чиновники решили не тревожить Саида. В конце концов компания Holloway and Brothers потеряла интерес и, завершив несколько строительных контрактов ограниченного масштаба, покинула город.
Шейх Саид мягко отразил наглую попытку британского правительства навязать упрощенную градостроительную схему – ограничительное соглашение, которое сдерживало бы потенциал Дубая. Условия Holloway and Brothers закладывали базу для фабричного поселка, а не города. Правитель, вероятно, беспокоился о том, что монополия частной британской компании задушит развитие, а требование иностранцев о долгосрочной аренде, безусловно, повлечет политические последствия для правящей семьи аль-Мактум. Если бы британская компания получила эксклюзивные права на застройку, пошли бы слухи, что Дубай колонизируется – или что прибыль Дубая находится в руках британцев, а не местных предприятий, – для местных купцов это звучало бы еще хуже.
Из-за непрямого отказа Саида Holloway and Brothers первая британская попытка стимулировать развитие Дубая провалилась, но привела к долгосрочным результатам. Она показала, что руководство Дубая может довольно легко и без серьезных последствий сопротивляться воздействию со стороны британцев. Если британские чиновники не были готовы принуждать правителя Дубая следовать своим указаниям, они должны были создать структуру, которая выдавала бы любой британский замысел относительно Дубая за местную инициативу. Для подобных преобразований в порту Дубая предстояло навести относительный порядок и научиться согласовывать более серьезные проекты, чем постройку нескольких рабочих бараков. Британцы осознали, что, прежде чем предпринимать явные усилия для достижения видимых результатов, им нужно сформировать городской аппарат, который мог бы управлять развитием города в будущем. Политическое агентство решило создать муниципалитет.
Просвещенные правители
Поселившийся в «лепрозории» Кристофер Пири-Гордон был первым из восьми политических агентов, которым поручили «навести порядок в Дубае»[58]. Он подчинялся непосредственно высокопоставленному политическому резиденту в Бахрейне и отчитывался МИДу в Лондоне. То, что не удалось сделать военно-морским офицерам и частному подрядчику – запустить бюрократические и технические процессы в Дубае, – поручили политическому агенту и горстке его заместителей. Ожидалось, что политические агенты не станут реализовывать схемы самостоятельно, а убедят местные правящие круги внедрить ограниченные и одобренные «программы развития», разработанные как для благосостояния местных жителей, так и для международного имиджа Великобритании.
Поначалу приходилось принимать конкретные меры на местах – например, организовывать вывоз мусора. Были и административные задачи – например, создать новую судебную систему и убедить шейха Рашида упорядочить сбор таможенных пошлин в порту[59]. Но на каждом этапе политические агенты сталкивались с отказом собственного правительства финансировать даже самые скромные программы. Чтобы решить поставленные задачи на выделенные скудные средства, нужен был человек из дипломатических кругов, способный продвигать британские директивы и находить финансирование где угодно, только не в британской казне. В таком качестве выступил политический агент. Он должен был не просто находить иностранцев-подрядчиков, но и делать так, чтобы контракты на те или иные работы доставались британским компаниям. Благодаря такой структуре британская экономика могла получить нечто большее, чем принудительное установление монополии. Политическое агентство могло бы посеять перспективную идею, что множество британских компаний и экспертов принесут британское качество туда, где оно так необходимо[60]. По мере роста общих доходов города будет расти и выгода для британской экономики.
Политический агент должен был вмешиваться во внутренние дела Дубая так, чтобы это не выглядело вмешательством. Местный арабский термин «ад даула», обозначающий британское правительство, один политический агент перевел как «правительственная власть», что никак не соответствовало «скрытому» статусу политического агентства[61]. Тем не менее британское правительство продолжало описывать эту работу в изысканных формулировках. По словам одного политического агента, должность требовала «быть учителем, судьей, советником, министром иностранных дел и другом правителя»[62]. Если, например, политический агент сможет убедить шейха Рашида повысить налог на коммерческую недвижимость, то делать это следовало как бы по требованию местных жителей. Избегая явного утверждения власти, политический агент понимал, что его наняли для того, чтобы обеспечить легитимность, стабильность и предсказуемость результатов. От агента ожидали не столько насаждения британских ценностей, сколько их воплощения. По словам одного из чиновников МИДа, агент поддерживал «репутацию Британии как источника мудрости, авторитета, щедрости и власти»[63].
Агента отправляли в Дубай ненадолго, он редко задерживался там больше, чем на год или два, и это не упрощало его задач. Назначая каждого следующего агента, МИД мог менять свои приоритеты в регионе и выбирать человека с новым набором навыков[64]. Краткосрочные назначения мешали долгосрочному планированию. В ходе своей недолгой службы агент вел себя так, будто собирался занимать пост вечно, но на самом деле он служил временным звеном между Великобританией, властвовавшей над землями, окружавшими Индийский океан, и Великобританией, которая пыталась научиться играть «роль мировой державы» через частный бизнес[65].
«Британцы, возможно, и не были величайшими строителями империй в истории, – заметила однажды писательница Ян Моррис, – но они, несомненно, были величайшими строителями имперских городов»[66]. Истории развития Гонконга и Сингапура, например, показывает, как бывшие британские колонии стали экономическими гигантами. Хотя сравнения с Гонконгом и Сингапуром уместны, при создании программы модернизации Дубая и других государств Договорного Омана политические агенты обращались к другим прецедентам, в частности, к проектам развития в соседних регионах.
Британская администрация ссылалась на «региональный план» – термин, которым историк архитектуры Стивен Рамос описывает, как британские чиновники использовали прецеденты урбанизации за счет добычи нефти в таких местах, как Абадан, Кувейт, Манама и Аден[67]. Этот план не отражал реального развития, но политический агент часто обращался за советом к другим административным чиновникам в регионе Персидского залива. В силу предыдущего опыта агентов в основу плана Дубая были положены чертежи городов Судана. Как минимум два политических агента, сменивших Пири-Гордона, работали в Суданской политической службе до того, как страна получила независимость в 1956 г. Они использовали свой опыт организации муниципалитетов в Судане и даже наняли суданских сотрудников для управления новым муниципалитетом Дубая. Один из этих сотрудников рассказал, что британские чиновники учили «управлять городами на основе концепций законов о местном самоуправлении Великобритании»[68].
Политическому агенту было поручено не только устанавливать системы управления в британском стиле, но и влиять на отношение к британскому руководству. В порту Дубая распространялись газеты на арабском языке и радиопрограммы, особенно египетские, – они морально поддерживали дубайское население, не получавшее выгод от британского правления. Следовало разработать политику реагирования на негативную информацию в прессе. Статья в бахрейнской ежедневной газете Al Meezan от 1 октября 1956 г. разоблачила нездоровые и опасные условия, в которых прозябали жители Дубая, где был установлен британский контроль: «Нет школы, нет муниципалитета и нет электричества». По словам автора, британские войска присутствовали, «чтобы препятствовать развитию». Автор утверждал, что, как оккупационная сила, политическое ведомство «должно открыть начальную школу и научить людей грамоте, а также создать муниципалитет, чтобы вытащить народ из грязи и болезней». Осуждая запустение Дубая, автор стремился лишний раз пробудить антиколониальные настроения арабского националистического движения: «Раньше империалисты смотрели на арабов как на пепел, но теперь они поняли, что арабы – это пылающий огонь, который сожжет их мечты»[69]. Британские наблюдатели восприняли эту статью как часть разворачивающейся кампании против их влияния. Через несколько недель Великобритания окажется втянутой в Суэцкий кризис, который серьезно дестабилизирует ее положение в Персидском заливе.
Рис. 1.7
Вид на политическое агентство Договорного Омана со стороны Хор-Дубая. 1959 г. Чрезвычайно высокий шест с британским флагом был спроектирован так, чтобы его можно было увидеть из района Дейры.
Из архивов библиотеки Джона Р. Харриса
Британские чиновники, находившиеся в регионе Персидского залива, признавали многое из того, на что указывала статья в Al Meezan: в Дубае «не предоставляли муниципальных услуг, кроме элементарной системы уборки мусора», город страдал от «беспорядка и бедности»[70]. Ужасные условия, о которых сообщала Al Meezan, в основном рассматривались как имиджевая проблема. В статье говорилось о «нанятой прессе», которая распространяла пробританские взгляды по всему региону, но британские чиновники понимали, что им трудно конкурировать с кампаниями в СМИ, играющими на национальной гордости арабов. Именно британская бесхозяйственность делала «чрезвычайно плохую рекламу» британскому правительству[71]. Один чиновник предлагал экономическую помощь, которая предоставлялась бы наподобие «витрины – когда предоставляется помощь и демонстрируется ее оказание»[72]. Другой заявлял, что наведение порядка в порту и городе «станет нашей заслугой»[73]. Предполагалось «обеспечение постоянной преданности» элиты прибрежных государств, в противном случае они «могут попасть под влияние других стран, потенциально враждебных [британским] интересам»[74]. Проекты с конкретным результатом (в отличие, например, от программ повышения грамотности), должны были принести быструю выгоду, главной из которых был «доступ к нефти на лучших условиях»[75]. Политическое агентство пришло к выводу, что для «сохранения позиций в регионе» нужен прежде всего контроль над дискурсом о видимых изменениях[76].