Черная шаль

Болото Унгардов

В чужом ночном небе, освещенном изумительным, по канонам земной красоты, холодным светом огромного изумрудного полумесяца, тревожно пульсируя, вспыхнул огненно-красный круг. Он изуродовал хрупкую красоту изумрудной весенней ночи неприятным кровавым оттенком, незванно примешавшимся к световым гаммам, что по ночам украшали бескрайние Болота Унгардов.

Но, к счастью, красный круг повисел в небе совсем недолго. Окрасившись изнутри мягким золотистым сиянием, он погас, оставив волшебную красоту изумрудного полумесяца и весенней ночи, предоставленной самой себе.

Рогатые гиганты унгарды, повыскакивавшие из хижин, шумно и дружно с огромным облегчением переводили дух. В силу специфических физиологических причин они с трудом соображали по вечерам, особенно – ранней весной, когда в своих поступках рядовые унгарды руководствовались, преимущественно, эмоциями и невиданный кроваво-красный круг в ночном небе поставил их в полный логический тупик и даже немного напугал. Не напугался и не оказался в состоянии логического ступора лишь один из жителей деревни Болотных Унгардов рядовой унгард Аджаньга, возвращавшийся с вечерней рыбалки – необычайно опасного предприятия весной и в позднее вечернее время.

Когда он увидел странный красный круг в небе, то от неожиданности опустил весла, которыми торопливо греб по направлению к родным берегам и его лодка какое-то время неподвижно торчала на одном месте, представляя великолепную мишень для пауков-снайперов и плюющихся болотных медуз.

Удивление у Аджаньги прошло достаточно быстро и увидев, как красный круг в небе взорвался изнутри золотистым сиянием и почти сразу растворился в привычном изумрудном свете родного спутника, он догадался, что в какой-то чужой параллели произошла большая беда с одним из резидентов-контактеров или, может быть, случилась неприятность иного рода. Но, в любом случае, сейчас он увидел вспышку аварийной информационной капсулы, ярко выраженного инфернального характера, преодолевшую, прежде чем попасть в родное небо, по меньшей мере, одну пограничную сеть-призрак, что само по себе всегда казалось Аджаньге самым настоящим чудом. Своим не особенно развитым интеллектом рядового болотного унгарда, он никогда не мог постигнуть механизма таинства инфернальных переходов туда и обратно. Аджаньга являлся не просто рядовым унгардом, а – заслуженным рядовым унгардом, состоявшим на учете в одной из боевых дружин Клана и имевшем на своем счету несколько удачно проведенных акций. Забыв о снайперах и медузах, Аджаньга упорно не брал весла в руки и зачарованно рассматривал то место на небосводе, где только что растаяло красно-золотистое зарево аварийной капсулы – большое шестикамерное сердце заслуженного унгарда сладко замерло в особенном предчувствии. Ему так захотелось поверить в то, что он видел сейчас в небе отражение своей заветной сокровенной мечты – хотя бы раз в жизни выполнить для Клана задание инфернального характера.

Подозрительный плеск болотной воды неподалеку от лодки, вывел Аджаньгу из состояния праздной мечтательности, и он взялся за весла, покосившись внимательным взглядом по направлению источника подозрительного плеска. Среди широких круглых листьев и закрывшихся на ночь цветочных бутонов, самый маленький из которых достигал величины земного капустного кочана средних размеров, зоркие глаза унгарда заметили, исчезающие под поверхностью воды, спинные шипы так называемого банального Сумирога, одного из нескольких тысяч шпионов могущественного клана Сумирогов, на протяжении многих тысячелетий являвшихся злейшими врагами не менее могущественных хозяев Аджаньги – древнего клана Чермиков…

Сомнения мэра

Андрей Витальевич Шлодгауэр после завершения короткого разговора с моей тещей, некоторое время в задумчивости стоял над телефонным аппаратом и мысленно прокручивал только что состоявшуюся беседу, выискивая возможные, неудачно построенные фразы, которые кажущейся недосказанностью могли бы обидеть юбиляршу. Но нет – слабых мест в своем поздравительном монологе, временно исполняющий обязанности городского мэра, не нашел. «Женщина, я думаю, останется довольна!», – удовлетворенно подумал он и сел в удобное мягкое кресло перед телевизором, возвращаясь к прерванному просмотру учебного видеофильма «Как воспитать в себе политического вождя?».

Андрей Витальевич остался дома в одиночестве, жена с дочерьми уехали на дачу. Он решил посвятить выдавшийся свободным вечер политобразованию, которого, по его мнению, ему ощутимо не хватало как новоиспеченному главе городской администрации. Посмотрев пару минут на экран, Андрей Витальевич вдруг ощутил отсутствие душевного спокойствия, какое обычно испытывал вот в такие одинокие вечера, когда ему никто не мешал заниматься размышлениями на любимые темы.

Что-то насторожило и.о. мэра – какое-то неуловимое темное предчуствие, неожиданно вылетевшее из мглы подсознания и прошло немало времени, прежде, чем он интуитивно связал его появление с праздновавшимся в эти часы пятидесятилетним юбилеем Антонины Кирилловны Кобрицкой – директора, едва ли не крупнейшего городского ресторана «Люкс», вот уже несколько лет традиционно обслуживавшего городскую номенклатуру.

Что-то там, на этом юбилее, происходило не так, неправильно и нелояльно по отношению к верхушке городской администрации.

– Надо же!… – воскликнул он даже вслух, безмерно удивившись вздорности собственных, таких пугающе неожиданных мыслей.

В этот момент зазвонил мобильный телефон. «Очень кстати!» – подумал и.о. мэра, поднося «говорящую дырку в семейном бюджете» к правому уху, не без оснований предполагая, что звонит с дачи жена.

Но оказалось, что звонила вовсе не жена. Андрей Витальевич услышал хорошо поставленный мужской голос, давно уже ставший ему ненавистным. Голос принадлежал генерал-майору внутренних войск в отставке, бывшему Депутату Государственной Думы, черт его знает какого созыва, главе областного отделения одной морально полностью обанкротившейся политической партии, некоему Антону Савичеву.

– Здорово, Андрюха! – в обычной своей фамильярной манере поприветствовал Шлодгауэра Савичев – когда-то, лет двадцать пять назад, они вместе учились в университете на разных факультетах.

Андрей Витальевич с тихой ненавистью процедил сквозь зубы:

– Не Андрюха, а – Андрей Витальевич. Я же с тобой свиней не пас, Антон! Говори быстрее, что хотел и не трать мои деньги!

– Я тебя хотел предупредить о наступлении крайне неблагоприятных дней для представителей правящей в области и, особенно, в городе, партии. Это совершенно достоверные данные, вытекающие из друидского гороскопа, составленного нашим известным городским магом Надеждой Врубливлецкой! Уже завтра или послезавтра ты, Андрей, можешь запросто сойти с ума, как бедный Тарасов! У тебя существует лишь один реальный шанс избежать в ближайшем будущем крупных неприятностей, это – я и моя партия…

– Пошел ты …!!! – в ярости воскликнул Шлодгауэр и отключил мобильник. А затем выключил и телевизор – сосредоточиться на просмотре у него не осталось никаких нервных резервов. Он нетерпеливой рысцой подбежал к холодильнику и достал оттуда, из заветного тайника между трехлитровыми банками с солониной, недавно начатую литровую бутылку настоящего ямайского рома. Так что у субботнего вечера появился великолепный шанс, не оказаться, безнадежно загубленным.

Вещий сон Валентина. Пробуждение Стрэнга

Праздничная ночь получилась длинной, нескончаемой. Шали было скучно лежать одной в темном шифоньере среди, хотя и накрахмаленного, и пахнувшего свежестью, но всё же – неодушевлённого белья. Ворсинки-рецепторы шали напряженно и энергично шевелились, жадно втягивая воздух тещиной спальни и передавая в рефлекторные центры миллионы битов грустной информации о непонятном исчезновении объекта поддержания жизнедеятельности. Смарагдовые сполохи печали пробегали по пушистой поверхности аккуратно сложенной вчетверо шали. Шаль успела привыкнуть к мягким теплым плечам Антонины Кирилловны и сейчас уже скучала о них. Скучала о шали, сама того, не подозревая и Антонина Кирилловна, продолжавшая стойко сидеть во главе юбилейного стола, окруженная ближайшими подругами и родственниками, включая мужа и дочь. Велась тихая неторопливая беседа об обычных, понятных и близких для всех её участников предметах. Теща усилием воли и частыми вливаниями спиртного пыталась подавлять мучавшее ее неопределенное беспокойство, в основном ей это удавалось, и лишь иногда, на мгновение, поддавшись прессингу отрицательных эмоций, юбилярша словно подпрыгивала на стуле, тихо охала, торопливо хватаясь руками за оголенные плечи. Она тут же спохватывалась, виновато улыбалась гостям, безвольно опускала руки на колени, и старалась не думать о своих роскошных обнаженных плечах, которые почему-то стали казаться ей беззащитными и легко ранимыми. На нее со все возрастающим беспокойством смотрела Рада. Пьяные и полупьяные гости не замечали ничего особенного. Про меня никто не думал, даже жена…

А я валялся один поперек кровати в темноте нашей спальни и тяжело ворочался во сне, и даже не ворочался, а наверняка метался, бился, как мотылек в паутине своего сновиденья, более похожего на явь, чем явь сама на себя.

С самого начала мне стала сниться моя бельмастая продавщица. Будто бы шла она в поздних майских сумерках по узкой улочке, запутанно петлявшей в лабиринте цыганской слободы и гортанно напевала диковато звучавшую песню на наречии народа бадгуджаров. Шла она между наглухо закрытых высокими заборами и массивными воротами крепких добротных домов, где за стеклами окошек горел тревожный красный свет, и под его лучами цыгане занимались никому не ведомыми делами и вели таинственные разговоры. Повсюду слышался злобный лай сторожевых собак и хриплое мычание черных горбатых коров неизвестной породы, которые никогда не давали молока, но из чьих рогов цыгане умели приготовлять высоко ценившийся на преступном рынке города сильнодействующий наркотик.

Лучи заката придавали серым заборам и желтой уличной пыли слабый багровый оттенок, отчего всю улочку заполняла атмосфера огромной безмолвной печали, угадывающейся иногда разве что в глубине гигантских черно-синих грозовых облаков. Оттого-то веселый, в общем-то, мотив древней песни, что напевала цыганкой, звучал крайне фальшиво. Истинная душа цыганской слободы изливалась в бешеном лае рвущихся с привязей собак и зловещем мычании горбатых коров.

Параллельно тому, как на пыли и заборах тускнели багровые блики заката, по улочке вместе с ночной темнотой и печалью, разливался колючим холодным сиропом страх, вяжущий волю и мысли. И крепко-накрепко вязались прочным узлом именно моя воля, и мои мысли, ибо никто другой, а именно я, неслышно шагал вслед за цыганкой, не совсем понимая, как меня могло занести в столь мрачное место, каким справедливо считалась в нашем городе цыганская слобода. Я старался ступать, как можно неслышней, чтобы цыганка, не дай Бог, не оглянулась и не увидела, что я крадусь за ней. Беспокойно поглядывая на освещенные неприятным красноватым светом окошки цыганских домов – как бы кто из их хозяев случайно бы не глянул на улицу и не заметил бы меня, я был твердо уверен, что если мое присутствие обнаружат, меня сразу схватят и предадут старинной жестокой казни – сварят живьем в громадном праздничном котле. Но не идти за бельмастой цыганкой не мог – я начал догадываться, как и почему здесь оказался, и вспомнил, для чего мне нужно было выследить цыганку.

Она обманула меня на базаре и если выразиться точнее, то даже не обманула, а бессовестно обокрала, отобрав вместо денег мое сердце, всучив взамен материализовавшийся кусок могильной темноты. Я испуганно схватился за левую сторону груди и не почувствовал там никакого биения. В ужасе остановился, торопливо расстегнул верхние пуговицы рубашки, и на груди напротив того места, где должно было биться сердце, увидел безобразный свежий шрам причудливой формы. Это был отпечаток нечистой цыганской руки, вырвавшей мне сердце и всунувшей туда взамен кусок той страшной пушистой черноты! Теперь мне нужно было обязательно догнать цыганку и отобрать у нее мое сердце, пока она не сварила его на ужин своим цыганятам. Я перестал разглядывать бирюзовое пятно с левой стороны груди и, на ходу застегивая рубашку, бросился догонять цыганку, успевшую скрыться за ближайшим поворотом.

Каким-то нелогичным образом, не помня точных деталей, кроме утлого скользкого мостика через пропахшую сернистой гнилью речку, где плескались огромные раки, и нескольких, мелькнувших мимо и замеченных краем глаза мрачных, захламленных мусором пейзажей, я прошел за цыганкой весь её путь и очутился внутри цыганского жилища – просторном добротном доме со множеством пристроек, окруженным высоким забором. И дом, и пристройки, сверху донизу заполняли награбленные за долгие годы богатства.

Цыганка и ее толстый муж с кучерявой головой и налитыми кровью глазами стояли посреди своего обширного склада, о чем-то негромко совещаясь – деловито и не особенно торопливо. Я спрятался и замер, стараясь не шелохнуться, за плотной шторой из мягкой пористой ткани, прикрывавшей нишу неизвестного мне назначения, прислушиваясь с надеждой отчаяния – не застучит ли снова в груди украденное сердце, а сквозь дырочку в шторе разглядывая причудливую мешанину сваленных вдоль стен склада цыганских товаров. Более или менее ясно мне позволяла сделать это свисавшая с потолка на голом проводе старинная медная лампа, затопившая склад ворованных сердец мерзким грязно-красным светом, каким вполне могли бы светиться особым образом заколдованные мясные помои. От такого приятного и веселого света по углам складского помещения беспорядочно прыгали горбатые тени, выпученные глаза цыган сверкали болезненным рубиновым блеском, а на пышных квадратных коврах, грустно свисавших со стен, возникали и исчезали диковинные сложные символы, вызывавшие почему-то смертельную тоску.

Затем цыганка бережно достала из-за пазухи крупный бриллиант знакомой овальной формы с множеством золотых прожилок. Бриллиант ослепительно вспыхнул, затмив тенезменные световые испражнения лампочки под потолком. Я с гордостью понял, что цыганка держала на ладонях мое сердце. Порой именно таким я себе его и представлял. Но чувство гордости, естественно, быстро уступило место ощущению ужаса. Золотые и бриллиантовые огни жизни в моем сердце, лежавшем на грязных цыганских ладонях, стали стремительно гаснуть в лучах помойного света лампочки, одновременно почувствовал, как в груди неожиданно разливается полноводным потоком холод космического пространства. Я страшно закричал и схватился руками за скрывавшую меня штору. На ощупь штора оказалась жирной и теплой, ничем, практически, не отличаясь от куска сала, вырванного из туши свежезарезанной свиньи. Я не смог отодвинуть в сторону эту проклятую штору, наоборот, она плотно приклеившись к телу, повалила меня на холодный бетонный пол и сразу стало темно, жарко и противно. Я понял, что сердце мое погасло навеки…

…Проснулся от собственного крика, весь облитый потом, под натянутым до самого носа жарким ватным одеялом. Со страхом и отвращением отшвырнул его прочь и сел в кровати, бессмысленно пялясь в темноту за окном, жадно хватая ртом прохладный воздух спальни и с радостью прислушиваясь к гулкому биению сердца.

Таким меня и застала вбежавшая в спальню встревоженная Радка.

– Ты что раскричался? – заботливо спросив, она присела рядом и нежно взяла меня за запястья.

Я ошарашенно посмотрел сначала на жену, а потом – на лежавшее в стороне скомканное ватное одеяло.

– Что-то приснилось, милый?

– Слушай, это ты меня укрыла одеялом? – вместо ответа спросил я.

– Да нет, как ты ушел, я сюда вообще не заходила, с мамой, с гостями сидела. Сам ты, наверное, накрылся.

– Фу-у-у! – Я облегченно выдохнул воздух и потряс головой. – Больше водки в рот не возьму.

– И меньше – тоже, – усмехнулась Рада.

– Да нет, нет, правда, мне такое приснилось… – я не сумел договорить и нервно потряс головой, стряхивая остатки упорно цеплявшегося за меня и никак не желающего уходить в небытие, кошмарного сна.

– То-то ты так рявкнул, что гости аж на стульях подпрыгнули, – тих рассмеялась Радка.

Но мне было не до смеха, с легким недоумением я опять принялся разглядывать одеяло, не понимая, почему оно упрямо продолжает вызывать у меня отвращение и страх.

…Пока мы так вот, по-детски взявшись за руки, сидели с Радкой на нашей кровати, в темноте спальни тещи и тестя негромко скрипнула дверца шифоньера, скрипнула и тихонько раскрылась, тесть не догадался закрыть ее на ключ. Ворсинки-рецепторы радостно затрепетали, жадно втягивая свежий воздух, вернее – кислород, оставляя нетронутыми азот и углекислый газ. Темные бельевые полки озарились трепетным бирюзовым сиянием и интенсивность этого сияния возрастала с каждой секундой. Наволочки, пододеяльники, простыни и полотенца пропитывались им, как песок водой и постепенно приобретали свойства, совершенно, в общем-то, постельному белью не характерные.

Прошло какое-то время и смертельно скучавшая от одиночества Чёрная Шаль наконец-то почувствовала, что с ней способны вступить в информационный контакт.

– Кто вы? – неслышно спросила Шаль.

– Мы не знаем, – дружным хором ответили ей простыни, полотенца, пододеяльники и наволочки.

– Вы – Стрэнги?

– Нет.

– Вы умеете летать?

– Нет.

– Вы все время лежите здесь?

Подолгу, – немного подумав, ответило белье.

– Вам так скучно лежать?

– Скучно.

– Это плохо, что вы не умеете летать.

– А ты умеешь летать?

– Умею. Я все время должен летать, пока не умрет мой хозяин.

– А кто ты?

– Я – Стрэнг, хранитель мертвецов. Я возвращаю их к жизни.

– А почему ты лежишь здесь с нами?

– Еще не знаю, но долго я не буду с вами. Мне надо летать, к тому же я голоден. Мой хозяин как будто умер, и я так сладко спал, и так ласково грел ему плечи. Нам было хорошо обоим, жизнь вот-вот должна была вернуться к нему и я уже сквозь сон чувствовал, что пора раскрыть крылья и унести хозяина в Нетленные Леса… Вам интересно меня слушать? – вдруг спохватилась Черная Шаль.

– Неинтересно. Мы ничего не понимаем. Мы глупые. Мы не умеем летать.

Бирюзовое сияние в темном шифоньере разочарованно погасло, рецепторы уныло поникли. Черной Шалью вновь овладела смертельная тоска, а чувство голода сделалось невыносимым. От попыток продолжить разговор с тещиным бельем, в силу интеллектуальной неразвитости последнего, Шаль отказалась. Может быть потом, чуть позднее, она попытается использовать своих скучных собеседников в качестве сырья для получения Стрэнгов-фантомов, но не сейчас. Сейчас же, голодный и измученный неизвестностью Стрэнг думал, как бы поскорее очутиться на теплых и мягких плечах нового хозяина и почти совсем не вспоминал о хозяине старом, имевшем другой, гораздо более худший вкус…

Тёща как раз приканчивала последнюю стопку водки и собиралась идти спать.

Группа «Стикс-2»

Сергей Семенович положил телефонную трубку на место и расслабленно откинулся на спинку удобного кресла.

Эдуард Стрельцов выжидательно смотрел на него. Сергей Семенович ободряюще подмигнул капитану и сказал:

– Все, Эдик, отстрелялись. Бэф приказал закопать могилу.

– Вот как?! – брови Стрельцова изумленно поползли на лоб. – А в честь чего вдруг поролась такая горячка?! Мы же эти три дня провели в совершенно ненормальном, бешеном темпе, Сергей Семенович! Они что нас – за дураков держат?!

– Успокойся, Эдик, – устало произнес Сергей Семенович и бросил умиротворенный мечтательный взгляд в окно гостиничного номера, за которым раскинулся ночной город с окружающими его по периметру тёмными сосновыми лесами и обширными муниципальными кладбищами, – что ты так раскипятился? Далась тебе эта чертова могила! Закопали и закопали ее, нам меньше забот, тем более, что мы все равно опоздали – выкопали там, видно без нас самое интересное и вполне поэтому естественным выглядит распоряжение БЭФа ее закопать. Ему позвонили и попросили закопать без лишних разговоров, а их просьбу он передал нам в форме приказа – только-то и делов.

– Да, но днем-то, днем, Сергей Семенович, у вас было совсем иное настроение, вам было далеко не все равно! Я же прекрасно помню выражение вашего лица, когда вы спустились в могилу! – никак не мог уняться Эдик, – Вы о чем-то страшном думали!

– Да – о страшном, но не думал, а чувствовал страшное, очень опасное рядом с собой – нас отделяла лишь крышка гроба, – спокойно согласился Сергей Семенович. – Но это было днем, а сейчас ночь. И я бесконечно счастлив оттого, что и этот день, и эта могила, и мои неприятные ощущения в ней остались в прошлом. Я забыл о них, и наслаждаюсь покоем, глядя в окно на ночной город, который мы завтра, надеюсь, покинем. Расслабься и ты, Эдуард, закажи хорошего вина в буфете и постарайся думать о чем-нибудь приятном, о девушках, например, или еще о чем-нибудь подобном – красивом и безобидном.

Эдик криво усмехнулся:

– Девушки всякие бывают.

– Согласен, – Сергей Семенович кивнул и добавил: – А если ты так соскучился по работе, то не переживай – впереди её ещё непочатый край, сам не рад будешь, – он улыбнулся и опять устремив взгляд в окно, попытался представить, что сейчас делает и о чем думает БЭФ…

…БЭФ – Борис Федорович Шквотин, генерал-полковник ФСБ, начальник сверхсекретного подразделения ФСБ «Стикс-2», сидел в кресле за своим рабочим столом и не отрываясь смотрел на черный телефонный аппарат причудливой формы. Трубку аппарата инкрустировали искусно вкрапленные в черную пластмассу узоры из слоновой кости. Хотя, может даже и не из слоновой, и не из кости, да и сам аппарат, вполне вероятно, мог быть изготовлен не из пластмассы. Диск с набором цифр на аппарате отсутствовал, это был аппарат односторонней связи, и звонили по нему в кабинет Шквотина, к счастью, достаточно редко. Генерал-полковник Шквотин ненавидел и боялся черного телефона, по нему он получал самые непонятные и опасные задания, неизменно сопряженные с большим риском и, как правило, обязательной гибелью сотрудников «Стикса-2». Сейчас Шквотин смотрел на ненавистный аппарат с облегчением – последнее задание только что отменили, поблагодарили за сотрудничество и в заключении разговора сообщили, что «по всей видимости, мы больше никогда не побеспокоим вас». Шквотин до сих пор не верил своим ушам и продолжал упорно, с возрастающим недоверием, разглядывать таинственный черный телефон, доставшийся ему по наследству от предыдущего начальника «Стикса» – генерал-лейтенанта КГБ Майера, погибшего от очень загадочной и абсолютно неизлечимой формы алкоголизма двенадцать лет назад.

В тишине громадного полутёмного кабинета (кроме настольной лампы в кабинете больше ничего не горело) отчетливо послышался резкий, отрывистый щелчок, отчего перенервничавший генерал вздрогнул, затем – ещё щелчок и по лакированной поверхности черного телефона прошла извилистая трещина. После нее, сопровождаемая таким же щелчком, появилась еще одна трещина, потом другая, третья, сломалась посередине трубка и щелчки, сопровождавшие появление трещин, наконец, прекратились. Предмет постоянного раздражения генерала Шквотина, конвульсивно дернувшись в последний раз, прекратил свое непонятное и пугающее людей существование. Шквотин радостно перевел дух и решил для себя, что больше ни при каких обстоятельствах не вспомнит о могиле на муниципальном кладбище далекого от Москвы города, которую необходимо было во что бы то ни стало оградить от предполагаемого грабительского раскопа. Абонент, господин Чермик, постоянно звонивший по «игрек-аппарату» предполагал подобный раскоп и очень опасался такового. Двадцать пять миллионов долларов было немедленно переведено на спецсчет ФСБ в одном из столичных банков и команда хорошо обученных специалистов из «Стикса-2», как обычно, не задавая ненужных и бессмысленных вопросов, сломя голову, помчалась из Москвы в далекий провинциальный центр. На этот раз они опоздали и – слава Богу. По обычно невозмутимому голосу господина Чермика было слышно, что он страшно расстроен, но руководство «Стикса» ни в чем не винит.

Черт знает что такое! – в итоге долгих размышлений над последним звонком таинственного Чермика пробурчал Шквотин и, выдержав небольшую паузу, добавил: