Гробы спасения

«Вот сволочь!» – подумал о бестактном журналисте Ефремов, а вслух ответил на предельно ясный вопрос журналиста вопросом совершенно бессмысленным – машинально подчиняясь иезуитской привычке изворачиваться и тянуть время в щекотливых ситуациях:

– В смысле?!

– В прямом смысле, Павел Васильевич – шестидесятипятилетнего пенсионера Артема Хоржункова донесли до кладбища в гробу, взятом напрокат, а затем, по свидетельству многочисленных очевидцев, тело вынули из гроба, завернули в несколько слоев полиэтилена и в таком, так сказать, виде предали погребению! Как собаку, по сути! – не мог не добавить журналист.

Павел Васильевич, у которого нервы и так последние две недели плясали пляску Святого Витта в результате деятельности всякого рода проверочных комиссий, неожиданно взбесился. Внутренне, конечно, не внешне.

– Глава городской администрации, господин дотошный журналист, в конце-концов, не Господь Бог, и не может контролировать каждую мельчайшую деталь к а ж д о г о, я подчеркиваю, жителя своего города! – с трудом сдерживая себя, возбужденно заговорил мэр. – И не моя вина в том, что этого Хоржункова закопали в землю, обернув полиэтиленом, как собаку! Сам, наверное, Хоржунков и виноват в том, что даже на гроб себе не заработал! Это же надо так умудриться – шестьдесят пять лет прожить и даже на гроб себе не заработать! А может, он и не жил вовсе, этот самый Хоржунков, а как у нас в народе говорят, небо коптил, а?! Кто он, вообще, такой, господин дотошный журналист – вы знаете об этом? Не успели, случайно, навести справки?!

– Бывший рабочий городского комбината химволокон, проработал там более тридцати лет, – совершенно спокойно пояснил журналист. – Пять лет назад вышел на пенсию. Умер неожиданно, скоропостижно то есть – обширный инфаркт. Вдова обратилась за помощью в местный районный комитет по социальной защите населения, там отказали, в профкоме комбината химволокон тоже отказали. А родственников у них никаких не было – вот вам и результат. Об этом случае уже говорил «Голос Америки», над нашей областью издеваются и смеются во всем мире.

– Если бы я знал, что такая петрушка получится с похоронами этого бедолаги Хоржункова, я бы, конечно, из своего личного кармана дал вдове на покупку гроба, и предлагаю закрыть эту неприятную прискорбную тему – она имеет ярко выраженный скандальный, провокационный характер! – настроение Ефремова неожиданно улучшилось после того, как он услышал от нападавшего на него журналиста о «Голосе Америки», связав эту информацию с недавним загадочным звонком из Австралии. – Спросите меня лучше о чем-нибудь другом, господа! И любой ваш вопрос, не касающийся темы похорон, всем нам сразу улучшит настроение – поверьте мне! – и Ефремов позволил себе улыбнуться, вызвав ответные улыбки в конференц-зале. Не улыбнулся лишь один человек – тот самый «дотошный журналист», визуально выглядевший волосатым, худым, прихрамывающим на правую ногу очкариком с желчным выражением угрюмого угреватого лица. Он моментально среагировал сообразно мрачному складу своего острого ума, предвосхитив развитие ситуации в мажорном направлении, следующим вопросом:

– Как вы можете объяснить тот печальный факт, что после избрания вас на пост главы городской администрации три года назад, смертность городского населения сразу начала опережать рождаемость бешеными темпами, и сейчас ваш город по этому показателю прочно удерживает первое место по области, намного обгоняя второго призера?!

«Спокойно!» – дал себе установку Павел Васильевич, хотя кровь ему ударила в большую дородную голову с такой силой, что сидевшие перед ним в конференц-зале журналисты на несколько секунд покрылись сплошной непрозрачной темно-багровой пеленой. – «Эта сволочь не случайно под меня копает! Они ждут моего срыва, но не дождутся! Лишь бы сегодня позвонил этот австралиец, Серж Кобзи, как пообещал – в десять вечера!»

– Вся Россия проигрывает сражение между рождаемостью и смертностью, господин дотошный журналист! И не думаю, что вас эта проблема интересует, как патриота России. Ваши хозяева нацелили вас на выполнение совсем других задач, науськивая на меня, как на законно избранного народом главу городского самоуправления! – он помолчал немного, собираясь с мыслями, и плюнув на возможные последствия, добавил. – Если бы я был бесчестным мздоимцем и казнокрадом, со мной не заключила бы договор одна старинная австралийская фирма – о постоянных фиксированных поставках серьезной гуманитарной помощи для жителей нашего города!

Сергей Николаевич Кобзев, преуспевающий австралийский бизнесмен, хозяин фирмы «Икс, игрек, зет», бывший советский гражданин, десять лет назад спонтанно эмигрировавший из СССР с клочка нейтральной территории, затерявшимся между Китаем и Монголией, не заезжая на Родину, в те минуты, когда мэр его родного города отражал острые журналистские атаки, стоял на бетонных плитах взлетно-посадочной полосы международного аэропорта Дарвина и наблюдал, как в тяжелые транспортные самолеты С-130 «Геркулес» грузились аккуратно сложенные штабеля гладких золотистых гробов, изготовленных из древесины открытых им когда-то деревьев.

Самолетов было два. Оба воздушных судна являлись собственностью корпорации «Икс, игрек, зет», так же, как и восемь автофургонов-десятитонников, на которых привезли в аэропорт гробы. Вокруг стоянок загружавшихся самолетов по периметру бдительно несли вахту сотрудники собственной службы безопасности корпорации, вооруженные огнестрельным оружием. Второе внешнее кольцо охранения располагалось параллельно внутреннему с промежутком в сто метров. Над местом погрузки на высоте трехсот метров барражировали три боевых вертолета. Во избежание ненужных случайностей меры безопасности руководством корпорации были предприняты беспрецедентные.

Один самолет отправлялся в столицу России Москву, другой – в столицу амазонской сельвы город Манаус. И там, и там Кобзев подписал два контракта общей стоимостью в один миллиард долларов. Небольшая партия гробов численностью в пятьдесят экземпляров передавалась с личного разрешения Кобзева безвозмездно в распоряжение мэрии небольшого российского городка Капустоград, уроженцем которого Кобзев являлся. В личной беседе с мэром Капустограда, состоявшейся по телефону, Сергей Николаевич объяснил господину Ефремову, что обещанная гуманитарная помощь прибудет в Капустоград поздно вечером седьмого мая, и лично он, Кобзев, очень хотел бы, чтобы она была распределена именно девятого мая, в День Победы, среди ветеранов Великой Отечественной войны. Ефремов клятвенно обещал выполнить просьбу Кобзева, не удосужившись почему-то спросить о том, что именно представляет из себя любезно предложенная гуманитарная помощь. А сам Кобзев отнюдь не вкладывал утонченный цинизм в затеянную им гуманитарную акцию, совершенно справедливо предполагая, что лучшего подарка больным, старым и нищим российским ветеранам (хотя бы крохотной частице их, как произошло в данном конкретном случае) придумать трудно. Объяснять же по телефону за много тысяч километров мэру Ефремову о главной уникальной особенности даримых ветеранам гробов из гладкой золотистой ароматной древесины, представлялось делом во всех отношениях нелогичным и, главное, неблагодарным. То есть, то обстоятельство, что стоимость каждого отдельно взятого гроба, производимого в цехах мебельной фабрики «Икс, игрек, зет», колебалась под влиянием сопутствующих заключению сделки обстоятельств, от пяти до пятидесяти миллионов долларов, должно было по мысли Кобзева остаться коммерческой тайной для мэра Капустограда. В противном случае, мэр обязательно оказался бы выбитым из нормальной нервно-психической колеи и мог бы натворить каких-нибудь глупостей околокриминального характера.

Семьдесят пять гробов, под строжайшим секретом от прессы и широкой общественности своей страны закупаемых бразильским правительством, оплачивались в полном объеме – на территории Бразилии у Сергея Николаевича Кобзева не проживало ни земляков, ни знакомых, ни родственников.

Было уже очень поздно, на небе высыпали звезды, засияла полная луна. Дядя Паша опять вышел посидеть на скамейке после вечернего чая, подышать свежим воздухом, как говорится, на сон грядущий. Да и какой там, честно говоря, был уже сон – последние недели он обычно ворочался до рассвета на своей узкой панцирной койке в душной комнатке, пропахшей лекарствами и другими специфическими ингредиентами, неопровержимо доказывающими, что комнатка эта – обиталище очень старого и очень больного человека. И если ночи выдавались теплыми, как например, эта, Павел Петрович с удовольствием растворял свое безмерное одиночество в романтическом свете луны и звезд, среди сонма таинственных ночных шорохов и вздохов. Ночь нивелировала и маскировала все дефекты мироздания, создавая иллюзию всеобщей гармонии. Зрелище мириад звезд, индифферентно мерцающих в черно-синем небе, подводило окончательную черту под целой серией логических умозаключений, доказывающих истинность утверждения о суетности кипения человеческих страстей, особенно – в душе и уме отдельно взятого человека, к тому же, больного и старого, и никому не нужного. «Нужно твердо поверить, что после смерти ты превратишься вот в такую звезду на ночном небе, и умирать тогда будет совсем не в тягость!» – часто думал дядя Паша, глядя на звездное небо во время своих ночных посиделок на скамейке, отдавая, тем не менее, себе отчет, что подобная формулировка может послужить утешением лишь для слабоумных, и всю невыразимую прелесть земного существования ничто не сможет заменить ни в каких иных мирах.

Сильная боль, внезапно возникшая в области сердца, грубо напомнила Павлу Петровичу о крайней отвлеченности его космических фантазий и вернула на землю – к пропахшей лекарствами душной каморке и солдатской панцирной кровати, на которой, судя по всему, и окоченеет его худое изболевшееся тело. У изголовья кровати стояла убогая фанерная тумбочка, несколько лет назад выкрашенная голубой краской. В верхнем выдвижном ящичке тумбочки хранился сто весь скромный наличный капитал ветерана, которого, по его мнению, должно было хватить на льготный ветеранский гроб. В венках он сомневался – городской Совет ветеранов действовал в последнее время неэффективно, а на родню он не надеялся. Родне – снохе, брату снохи и их родственникам – он давно уже был чем-то вроде кости в горле, и смерти его они, чего греха таить, только бы порадовались. Подумав об этих людях, Павел Петрович невольно поежился, как если бы в душу ему по какому-то трагическому недосмотру вползли холодные болотные гадюки, покрытые черной скользкой чешуей.

«Не расслабляться!» – дал себе приказ гвардии старший сержант в отставке, кавалер ордена Боевого Красного Знамени Павел Краюшкин и попытался сосредоточиться исключительно на мыслях об Амазонке. О том, как наверняка божественно красиво отражаются по ночам те же самые звезды, которые он видит сейчас, в черных водах огромной реки, на берегах которой ему так и не суждено было побывать.

В конце улочки послышались чьи-то шаги и возбужденные нетрезвые голоса – это внучка Маринка с приятелями возвращалась после дискотеки. Павел Петрович внутренне подобрался и постарался сделаться как можно незаметней на своей скамеечке.

Они и вправду его не заметили – Маринка и ее парень. Как раз шальная туча закрыла луну, и улочку накрыла непроглядная тьма, да и от Маринки с ее ухажером за три метра перло спиртным – какой-то дешевой бормотухой. Они встали возле калитки совсем рядом с притаившимся дедушкой, почти переставшим дышать, и принялись громко взасос целоваться. Маринка, правда, нужно отдать ей должное, вроде как отпихивалась обеими руками, с придыхом приговаривая, как водится в подобных случаях:

– Перестань, перестань, Коля! Ну же прекрати, а то я обижусь!

– А пойдем к тебе! – не переставая лапать девушку, предложил пьяный Коля. – В твою комнату!

– В какую мою комнату?!

– Ну ты же говорила, что у тебя своя комната скоро будет!

– Это мамка мне пообещала дедову комнату отдать, когда тот помрет!

– Он еще не помер?! – дебиловато хихикнув, спросил Коля.

– Все еще небо коптит, за… л уже в доме всех! – в голосе внучки Павел Петрович с горьким удивлением различил настоящую тяжелую злобу. – Папка говорит нам с мамкой, чтобы мы широко варежку не разевали – дед еще всех нас переживет!

«Лучше бы я умер до того, как услышать такое от родной внучки!» – заметался под сводами черепа Павла Петровича вопль боли и возмущения. Он сумел не застонать и не охнуть, лишь схватился рукой за левую сторону груди, чтобы ощутить и почувствовать, как сократится его сердце последний раз в жизни, протолкнув вверх по аорте к задыхающемуся без кислорода головному мозгу заключительную порцию остывающей крови…

Алинкейро Пигос Орельяно – профессиональный охотник на анаконд, которому вчера исполнилось восемьдесят восемь лет, затушил лампу на столе и вышел из комнаты на открытую веранду ветхого бунгало, в котором он прожил последние пятдесят лет своей жизни. Облитая жидким серебром лунного света сельва встретила старого змеелова и рыбака привычными звуками своей ночной жизни, включающими в себя широкий реестр голосов от тонкого дисканта певчих пичуг до грозного рева ягуара. Концентрированный медовый запах распускавшихся цветов знаменитого душителя деревьев – лианы апуизейро – причудливо перемешивался со сладковатым ароматом гниения многочисленных растительных и животных останков, сплошным ковром устилавших почву между древесными стволами; свежая прохлада, поднимавшаяся от поверхности лесной протоки, протекавшей буквально в двух метрах от ступенек, ведущих на веранду бунгало Орельяно, сталкивалась с воздушными потоками влажной жаркой духоты, спорадически струившимися из непролазной лесной чащи, отдающей по ночам переизбыток солнечной энергии, накопленной в течение дня.

Примерно в полутора милях на юг от бунгало старика Орельяно, протока впадала в Амазонку. На север, сквозь зеленое царство сельвы, протока уходила миль на восемь до водоема, из которого и вытекала – большого озера, где в мелких прибрежных водах водилось много капибар, на протяжении многих лет являвшихся для старика и его семьи постоянным источником вкусного свежего мяса. Сейчас семьи у Алинкейро Пигаса уже не было, он доживал остаток отпущенного ему судьбой времени наедине с живьем пожиравшим его раком мочевого пузыря, проводя дни в ловле и заготовке мяса и кожи анаконд и кайманов, а ночи – в напряженном ожидании истинной хозяйки амазонских вод – Боуины. Где-то неделю назад, в ночь молодой Луны, он как будто слышал неподалеку ее характерный ужасающий вой. Всем коренным жителям амазонского бассейна хорошо было известно, что чудовищных размеров анаконда Боуина рано или поздно приплывает к одиноким, больным, беззащитным старикам и жадно высасывает из них жизнь. Алинкейро верил в способность Боуины в ночи периода ущерба Луны принимать облик заколдованной ладьи с поднятыми и надутыми даже при полном безветрии парусами. Ладья эта светится неживым бледно-зеленым светом, оставляя после себя кильватерную струю, состоящую из искрящейся пены. Вот и сейчас, затушив лампу в доме, Алинкейро вышел в прохладные объятия ночи понаблюдать за посеребренными луной водами протоки – не начнут ли закручиваться на их поверхности подозрительные бурунчики и водовороты. Но нет – все казалось спокойным, только крупная рыба порой сонно шевелила хвостовым плавником, отчего слышался слабый плеск, и по воде расходились круги. Да где-то вдалеке, вверх по течению, тишина ночи грубо распоролась громким хрюканьем выплывшего на охоту каймана. А возможно, что спокойствие было обманчивым, и обычно молчаливый во время охоты кайман оказался выбитым из равновесия каким-то неожиданным, чуждым родным джунглям, фактором, что и заставило осторожное пресмыкающееся тревожно и яростно захрюкать.

Старик неподвижно замер, внимательно к чему-то прислушиваясь – где-то далеко на юге ночь родила еле заметный пока звук, возникший высоко – под самыми небесами. Участок леса, предположительно росший вокруг только что хрюкнувшего каймана, вдруг разразился целым хором истошно-пронзительных голосов – это почему-то пробудилась от крепкого ночного сна стая обезьян-уакари. Вслед за обезьянами энергично начали перекликаться многочисленные птицы. Там, в сельве, появился кто-то чужой, какой-то чужой человек, который имел веские основания скрываться, как безошибочно определил опытный следопыт Орельяно. Брови старого рыбака нахмурились – двадцать пять лет назад точно такие же невидимые в ночной темноте незваные гости, оказавшиеся бандой уголовников, нанятых его основным конкурентом по промыслу анаконды, вырезали всю семью Орельяно. Самого Орельяно тогда не оказалось дома. Спустя месяцы он ухитрился убить их всех, включая конкурента, но на душе ему почти не сделалось легче, и он навсегда удалился жить в сельву, стараясь пореже встречаться с людьми.

А между тем, небесный звук, неумолимо приближавшийся с юга, сделался совершенно отчетливым, и Алинкейро понял, что это достаточно низко летит большой реактивный самолет. Аэропортом назначения самолета мог быть только Манаус, находившийся в пятидесяти милях к западу от его бунгало. Алинкейро не мог, разумеется, знать, что это снижается перед посадкой в аэропорту Манауса транспортный «С-130» с грузом чудо-гробов на борту, принадлежавший транснациональной корпорации «Икс, игрек, зет». Зато об этом прекрасно были осведомлены боевики из известной перуанской террористической организации «Сендера Луминоса», притаившиеся неподалеку от ветхого бунгало Алинкейро Орельяно. Они знали, что самолет на несколько секунд окажется не особенно высоко прямо над ними в чистом небе, не загороженном непроницаемым зеленым пологом сельвы, и поэтому трое из них держали наготове переносные ракетно-зенитные комплексы американского производства «Стингер»…