Свидание на Аламуте

– И… что? – произнес он, откладывая коричневую палочку в пепельницу.

– Она приходила к вам в издательство. Я очень прошу вас… я прошу, как частное лицо… как друг этого несчастного молодого человека… узнайте, к кому она приходила. Это поможет нам распутать клубок.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Издатель снова подвигал плечами. «Черт, а в самом деле прохладно…» Он встал и, уже не переживая по поводу своих красных носков, подошел к окну и закрыл тяжелую створку, отсекая одышливое, хмурое пространство улицы от кабинета. Не оборачиваясь, Майбах попросил:

– Оставьте мне это фото. У вас наверняка есть копии.

– Есть.

Когда он повернулся к Неро, тот уже стоял – высокий, прямой, как металлический стержень, в своих «казацких» сапогах. Гость склонил в легком полупоклоне бритую голову.

– Честь имею, мсье Майбах. И очень надеюсь на ваш звонок. Визитку я вам оставил.

Майбах тоже кивнул.

– Да. Не волнуйтесь. Как только узнаю что-либо, я свяжусь с вами… Всего хорошего!

– До встречи.

Стук его сапог затих за дверью кабинета. Майбах вернулся к сигаре. Сунул ее в рот, энергично раскурил, не обращая внимания на обжигающий и потерявший вкус дым, заходил по кабинету. У него было странное ощущение, как нельзя более подходящее для Парижа, – дежа вю. Где-то он уже видел это лицо… Где? Оно не было русским, но не было и французским, а несло на себе какой-то странный отпечаток космополитизма. Оно было запоминающимся и в то же время – никаким. Эта женщина наверняка видела, что рядом работает уличный фотограф. Но она не отвернулась, хотя могла это сделать. Если бы она скрывалась, то… Значит ли, что она сделала это нарочно? Зная, что у нее нет другого выхода и отвернуться было бы более подозрительным шагом?

Издательство затихало. Шесть вечера. Из туалетов пахнет лосьоном и духами – результат того, что там прихорашивались перед выходом на улицу. Добропорядочные французы спешат к своим семейным очагам, где наверняка будут рассказывать про очередные фокусы патрона – про ритуалы, помогающие отбить атаку нахальной «НОГИ»… Кстати, Онессим Гаон, кажется, все-таки отозвал иск! Ладно.

Из головы не шел этот аристократ, найденный около фонтана. Капсула яда, попавшая ему в рот… Где-то издатель уже читал про такой способ убийства! Страстный, увлекающий поцелуй, одно движение язычка – и готово. Надо быть чудовищно осторожным и феноменально храбрым, чтобы, храня у себя во рту смертельный цинорицин, использовать его только в этот момент. Черт, где же он это читал?

Майбах выглянул в приемную. За компьютером Элизабет сидело бородатое чучело.

– Лев Николаевич, вас выпустили?!

Корректор распушил бороду, как кобра, раздувающая свой капюшон.

– Но, патрон, мадам Элиза пошла вниз, к посетителю…

– Ладно. Черт с вами. Завтра чтоб был исправленный текст!

Оставшийся час он провел в компании сигар и бутылочки виски, которую прикончил с удовольствием. На столе росла стопка книг. Не найдя искомого, издатель снова выглянул в кабинетик приемной. На месте секретаря теперь уже сидела серебряноволосая Варвара Никитична и меланхолично вязала. Не поднимая глаз от мелькающих спиц, боевая старушка доложила:

– Все ушли, родимый мой. Только привратник Жан да наш писатель в своей каморке. Чай, поедем скоро?

– Чай, поедем, – меланхолично повторил издатель, задумчиво разглядывая ее спицы.

Старушка истолковала это, как знак внимания.

– Уже месяц над шарфиком сижу и все никак не довяжу! – пожаловалась она. – То, понимаешь, взорвут рядом кого, то вот спицы воруют. А еще культурные люди, Европа!

– Что?

– Спицы куплю, а через пару ден – бац! – и нет комплекта. И кому они здесь нужны?

Что-то не отпускало Майбаха. Переваривая услышанное, он собрался. Через пять минут Варвара Никитична уже везла его в синем «исо» домой, в отель.

Варвару Никитичну, дочь власовского полковника и беженки-украинки, родившуюся в Париже в послепобедном сорок шестом, когда ее отец чудом избежал интернирования из фильтрационного лагеря в Кале, он нашел после долгих поисков. Старуха за свою долгую жизнь успела поработать в Париже официанткой, няней, домработницей, но последние десять лет перед пенсией трудилась в таксомоторе. Город знала, как свои пять пальцев, по-французски говорила бегло, хоть образования никакого так и не смогла получить. Поговорив с ней десять минут, Майбах тогда без разговоров подписал ее заявление.

И не ошибся.

Только вот эти спицы…

Прозрение пришло только на следующий день. Он был хлопотным, так как пришел капитальный труд от Тарика Али, известного исламиста либерального толка, живущего в Лондоне и издающего газету «Новое левое обозрение». Материал был горяч, и Майбах срочно вызвал трех переводчиков и усадил их за работу, разбив произведение на куски. Потом издатель консультировался с художниками. Фотография с женщиной на заднем плане все время лежала на столе, и Майбах несколько раз хотел убрать ее в ящик, но его все время отвлекали. Ближе к концу дня в приемную заглянула Элизабет, которая в этот день была еще тише обычного – невидимая и неслышимая.

Поправив тонкие очки на худом остром носу, женщина спросила по-французски:

– Патрон, могу ли я сегодня уйти пораньше?

В это время из приемной, проникнув через открытую дверь, донесся писк зуммера. Майбах с трудом оторвался от увлекательного рассказа Тарика Али о зарождении ислама и кивнул, присовокупив:

– Да. Только спуститесь в комнату для приема посетителей. Если там очередной графоман с какими-нибудь «монологами вагины», гоните в шею! Мы сейчас завалены материалом.

Элизабет кивнула. Она сегодня первый раз была одета в босоножки коричневого цвета, открывавшие худые, костлявые и исчерченные синеватыми жилками безжизненные ступни, и в какую-то дешевую черную юбку. Женщина снова куталась в шаль, лежащую на худых плечах, обтянутых серым свитерком. Волосы были забраны в «конский хвост». Майбах проводил ее сожалеющим взглядом.

А когда снова вернулся к тексту, то вздрогнул: комната для посетителей! Небольшая комнатка в холле издательства. Сразу налево. За конторкой дежурит привратник, бывший ветеран Иностранного Легиона Жан Сольвэ. Сухонький старичок. Подслеповатый. Если сразу шагнуть в эту комнату, то можно остаться незамеченным для привратника, а потом нажать на кнопку вызова представителя издательства, и, дробно стуча каблуками по ковру, спустится Элизабет, чтобы принять от посетителя корреспонденцию, счета или очередной увесистый графоманский труд, любезно пообещав немедленно передать это господину редактору.

Майбах с чувством какого-то внутреннего стыда перевернул злополучную фотокарточку и, вынув из кармана мобильный телефон, набрал номер Аристида Неро…

…Через пятнадцать минут, в течение которых необъяснимое беспокойство не отпускало его, Майбах не вытерпел и подошел к окну. Элизабет уже ушла? В приемной было тихо, только жужжал кондиционер. Маленький белый «фиат» секретарши так и стоял на противоположной стороне авеню де Сюффрен – на белой крыше желтели несколько листиков. Осень в Париже всегда съедает часть лета! Издатель посмотрел на машину. Вернулся к столу, снял трубку внутренней линии.

– Жан!

– Да, патрон!

– Мадам Элизабет ушла?

– Да, патрон. Вышла минут десять назад. Что-то нужно, патрон?

– Да… принесите мне кофе.

Майбах рассеянно вернулся к окну, уставился в его зеленоватое стекло и понял, что изменилось за эти две минуты в пейзаже авеню де Сюффрен, над которой нависали мрачноватые громады Эколь Милитэр.

«Фиата» на испещренной желтыми полосами стоянке уже не было!

Погода испортилась. Крашенное гигантской малярной кистью, серое небо над Парижем обратилось в то, во что неминуемо должно было обратиться, – в кирпичи тяжелых туч, навалившихся на силуэт Эйфелевой башни и подмявших под себя башню Монпарнас. В окна издательства задувало сыростью, высокие рамы спешно закрывали, и большинство сотрудников потянулось в кафе напротив, следуя негласному разрешению Майбаха: если холодает, можно пропустить стаканчик арманьяка с кофе.

Элизабет, еще плотнее кутаясь в шаль и придерживая в руке черную простенькую сумочку, спустилась со ступенек подъезда. Надо перейти авеню де Сюффрен. Она уже достала из сумочки ключи зажигания с брелоком, но вспомнила, что забыла снять деньги со счета. Ближайший банкомат находился в каменной нише на перекрестке авеню де Шампобер и авеню де Сюффрен. Это пятнадцать шагов влево. Она повернула туда, с трудом застегивая заевший замок сумочки.

– Мадам?

Она подняла глаза. В ту же минуту на нее обрушились два коротких удара, нанесенных кожаной сосиской, заполненной плотным песком. Один – по затылку, по хвостику волос, второй – по ее голым коленкам. Боль проскочила через нее электрическим разрядом, погасив вскрик.

Два человека в одинаковых серых костюмах без галстуков и в плащах подхватили осевшую женщину на руки. Один аккуратно забрал из влажной худой ладони ключи от машины.

– Вам плохо, мадам? Одну минуту, мы вас проводим.

Но они повели ее не к белому «фиату», а к черному «мерседесу», дремавшему у тротуара. Грубо, как мешок, кинули внутрь. Тотчас к машине приблизился третий. Один из мужчин, с пышными усами, отдал ему ключи с брелоком.

– «Фиат» на той стороне, езжай за нами.

Начинающийся ветер зло сдувал с платанов парка Марсова поля ослабевшие, желтеющие листья.

«Мерседес» двинулся от авеню де Шампобер к мосту Бир-Хаким, углубился в квартал Шайо. Но и Булонский лес вряд ли интересовал пассажиров машины. Покрутившись по его густо обсаженным зеленью аллеям, автомобиль устремился в Виль д’Авр, где сохранились еще уродливые старые дома постройки двадцатых годов, с массивными дымоходами на крышах, напоминавшими башни разрушенной Бастилии. Здесь, у одного из таких приземистых четырехэтажных уродцев, машина остановилась.

Элизабет не издавала ни звука. Пришла она в себя уже тогда, когда «мерседес» пересекал Сену, и сразу же была умело лишена голоса. Один из сидящих, тот, что оказался слева, достал из кармана скотч телесного цвета и, грубо схватив женщину за макушку, обмотал ленту несколько раз вокруг ее лица – прямо по тонким губам и затылку. При этом он произнес:

– Дыши носом, малышка… и все будет тип-топ!

Второй только усмехался да курил вонючую сигарку. Пепел он стряхивал ей на юбку и на голые коленки, ничуть не стесняясь. Потом внес и свою лепту: снял с лица женщины очки, легко раздавил, как орех, в своих красных лапищах и выбросил их в окно.

Элизабет только водила глазами из стороны в сторону. В бледно-голубых зрачках, в уголках глаз набухали немые слезы.

У подъезда дома, под массивным старым козырьком, они вытащили ее из машины. Она попыталась было вырваться. Тогда спутник отработанным движением ударил ее в солнечное сплетение, и женщина с хрипом согнулась. Второй человек, усмехаясь, так же быстро и надежно стянул скотчем худые с веснушками запястья.

– Вот теперь пошли…

Они поволокли ее в подъезд: нечистый кафель, ободранные стены, тусклая лампа без плафона, пахнет кошачьим кормом и пометом. С ноги женщины слетела, жалобно хрустнув сломанным каблуком, одна из босоножек. Усатый наступил на нее, растоптав, и, чертыхнувшись, пнул прочь, в угол. Через несколько минут женщина оказалась в почти пустой комнате, в центре которой стоял лишь стул, а у окна какой-то старый письменный стол с могучими тумбами, с чем-то аккуратно разложенным под цветастой тряпкой. На эту тряпку усатый положил сумочку Элизабет. У этого же окна, отвернувшись, стоял длинный худой человек. Высокие сапоги и белая сорочка с закатанными рукавами. Френч бутылочного цвета повис на единственном крюке вешалки на стене.

Ее усадили, а точнее – бросили на стул. Женщина едва не потеряла равновесие, заскребла ногами по кафелю, каблук правой обутой ноги издал пронзительный скрип.

– Зафиксируйте, – не оборачиваясь, приказал высокий. – И освободите рот.

Мужчины ухмыльнулись. Усатый, перехватив скотч, наклонился, и липкая лента прошла по тонким щиколоткам, намертво притянув их к ножкам стула. Затем достал перочинный нож, разрезал моток ленты на безвольных руках и примотал их к стулу, заведя за спину женщины. Скотч чавкал, прилипая к дубовым перекладинам. Закончив эту процедуру, усатый, словно накладывая на картину последний эффектный мазок, взялся за край ленты на ее лице и рванул.

Глухой, скомканный крик боли вырвался у нее, когда липкая лента выдрала волосы на затылке и слетела с губ. На их бледной розовой кожице мгновенно налились алые точки – ранки на месте сорванных лоскутов. Только тогда высокий человек обернулся.

– Анри, займись машиной. Рошан, будь здесь, ты понадобишься.

Он приблизился, держа сигару на отлете. Элизабет с черными дорожками слез на худых щеках, с немым ужасом, чуть шевеля истерзанными губами, смотрела на своего мучителя. Тот наклонился к ней суровым, в жестких складках, немного землистым лицом.

– Меня зовут Аристид Неро, мадам, – проговорил он тихо и даже немного нехотя. – Я представляю следственный комитет МВД Франции. Дело, по которому вы задержаны, представляет собой вопрос государственной важности. Поэтому мы вынуждены действовать столь жестоко и быстро. Я вас уверяю, если вы будете четко отвечать на наши вопросы, с вами ничего не случится. Ну, а врача мы оплатим. Вы меня слышите?

Свет из окон, выходивших во внутренних двор, на унылую кирпичную стену, в безлюдье, окрашивал все в этой комнате серым цветом свинцового оттенка. Серые лица, руки, какие-то металлические голоса. Ватно-серые звуки внешнего мира… Усатый, ухмыляясь, встал у стены и выбросил в угол окурок сигары. Но Неро тут же метнул на него испепеляющий взгляд, и человек, побледнев, кинулся за окурком, подобрал, затушил в толстых пальцах, поплевав на них, и с извиняющейся гримасой спрятал его в карман.

– Мадам, вы меня слышите?

Она кивнула. Неро отошел к френчу, достал оттуда квадрат фото в пластике, вернулся и поднес его к глазам молодой женщины.

– Кто она? – свистящим шепотом спросил он.

Секретарша молчала. От скотча, только что стягивавшего ее голову и грубо сдернутого, «конский хвост» волос распался, дешевенькая резиночка лопнула. Несколько прядок упало на бледный с морщинкой лоб. Волосы не закрыли ее уши, и теперь их покрасневшие кончики жалко торчали в светло-русых ниточках.

– Кто она? – Неро повторил вопрос, выпрямившись и затягиваясь сигарой. – Она приходила к вам…

Он назвал дату. Секретарша вздрогнула.

– …чтобы передать или получить что-то. Что? Кто она? Как ее зовут? Где ее можно найти?

Элизабет молчала. По тонким губам Неро пробежала яростная дрожь.

– Кто она вам? Подруга? Любовница?! Ну, отвечайте же!

И снова – тишина. В недрах пустой квартиры чихнул и начал звонко бить каплями старый кран. Звук был жестяным.

Неро вздохнул, присел перед ней на корточки, и голенища его сапог залоснились бликом, стали серебряными. Он все еще курил, обдавая женщину синими клубами.

– Мадам Элизабет, я вас предупреждаю, все очень, очень важно! Вы выбрали не лучший метод защиты… Слушайте, вы боитесь боли?

Ее голые, бледные, не очень правильной формы коленки оказались сейчас на уровне лица Неро. Он вынул изо рта тлеющую сигару.

– Это вы зря, мадам…

Кончик сигары начал приближаться к белой коже. Женщина с ужасом следила за этим движением. Когда сигара, распространяя жар, оказалась в сантиметре от коленки, Элизабет попыталась отвести ее, дернулась, но Неро с улыбкой стиснул железными пальцами-крючьями икру ноги, и под его ладонью невыбритые волосики встали дыбом.

– …очень зря.

Багровый, вспыхивающий точками кончик с шипением вдавился в тонкую кожу. Женщина затряслась в судороге и, открыв окровавленный рот, хрипло, тонко закричала.

– Ну, говорите же, говорите, черт вас возьми! – рычал Неро, с яростью вдавливая сигару в тело.

Он сломал ее, и гаванская «Cohiba» осыпалась вниз, распавшись на коричневые лепестки, один из которых застрял между пальцами ступни Элизабет.

Неро поднялся. Связанная тяжело дышала. Черный свитерок ходил ходуном. Шаль синела под стулом комком.

– Что ж… мадам, у нас есть более цивилизованные способы, чтобы заставить вас разговориться. Вы совершаете большую ошибку!

Она только мотнула головой, слабо, худым подбородком, и это дало новый толчок ярости Неро. Повиснув над ней, он сделал шаг. Его начищенный сапог с грубой подошвой накрыл тонкую, жилистую ступню женщины. Неро, оскалившись, перенес тяжесть тела на носок, раздался хруст ломающихся косточек, и связанная женщина снова изогнулась от чудовищной боли. На этот раз она не закричала, а исторгла глухой, полный безумия стон.

Неро отодвинулся, нервно отер ладонью гладкий череп и резко приказал:

– Рошан, инструменты.

Усатый смахнул на пол сумочку и стащил со стола покрывало. Под ним оказались какие-то склянки, одноразовые шприцы в пакетиках. Подручный Неро начал набирать жидкость в один из кранов. А сам Неро нагнулся, поднял сумочку и вытряхнул ее содержимое на грязный кафель. Среди недорогой косметики, простенького мобильного телефона, кошелечка об пол звякнули спицы. Острые, стальные спицы.

– Любопытно… – медленно протянул Неро. – А спицы-то вам зачем? Вяжете, мадам?

Впрочем, он и не ждал ответа. Усатый достал ножик. Оттянув край черного свитерка от шеи женщины, он полоснул по нему ножом, потянул, располосовывая ткань. Отбросил. Обнажилась ее плоская, слегка отвислая грудь с бурыми точками и большой бородавкой на правом полушарии. Усатый неловко орудовал жгутом, стягивая худую руку выше локтя сзади, что-то бормотал про себя, ругаясь. Неро меланхолично следил за этим. Вот упал жгут, и через несколько секунд жало шприца вонзилось в тонкую змейку вены.

Она застонала снова – писком, как ребенок. Неро еще раз подошел. Жесткими пальцами взял за подбородок, поднял вверх. Посмотрел в ее заполненные влагой глаза и четко сказал:

– Это очень хорошее… очень эффективное средство. Вы сейчас заснете… и все… ВСЕ!!! Все нам расскажете.

В ванной комнате, заполненной паутиной и пылью жалобно, надрывно плакал хрипящий кран.

Точка Сборки-4

Вилла Кометто, полицейские и пассажиры

Дождь, весь день набухавший над Парижем фиолетовым зрелым бутоном, обманул ожидания: он пролился не мощным ливнем, играющим яростную симфонию на жести водосточных желобов в районе Больших Бульваров, а начал кропить с неба уныло, будто святой водой, мелко и однообразно. В темноте, размытые этим моросящим дождиком, мутно светились уличные огни и рекламы, потеряв интерес к назойливому сверканию; ночные улицы были, как на картинах Моне: неясные очертания, приглушенные краски, сплошные впечатления вместо осязаемой реальности.

В такую пляшущую мокроту, словно белая акула, вынырнула из металлической ограды виллы Кометто большая машина – американский Lincoln Town Car. На стеклах – шторки, салон отделен от водителя пуленепробиваемой перегородкой – создатели лимузина свое дело знали. Машина воровкой прокралась по улице Этьена Доле, потом скользнула под мост надземной линии метро и выбралась на зажатый каменными стенами-бордюрами бульвар Камелина. Здесь над дорогой повис еще один мост – стальной нитки SNCF, а за ним бульвар упирался в крохотную, но гордо носящую свое имя авеню Виктора Басха.

Вот на выезде из-под этого тоннеля машину и остановили.

На перекресток, молча вертя на крыле карусель сполохов, выехал, как неторопливая баржа, полицейский «ситроен». Водитель «линкольна» нажал на педаль тормоза, и «белая акула» предупредительно застыла в пяти метрах от перегородившего дорогу автомобиля с эмблемами дорожной полиции. Дождик ронял слезу на белую крышу, в ночной тишине хлопнули дверцы, и две фигуры в ординарных синих прорезиненных плащах и кепи из плотного сукна вышли из машины. Один по дороге выбросил окурок – недокуренная палочка с золотым колечком на фильтре и надписью Das Kabinet полетела к решетке сточной канализации.

Полицейские приблизились. Один, сверкая мокрой эмблемой на кепи, склонился к окну водителя. Тот опустил стекло, и стало видно, что это пожилой, седоватый алжирец в темно-синей униформе.

– Дорожная полиция, четырнадцатый округ, – хриплым голосом проговорил полицейский. – Ваши документы, мсье!

Водитель безропотно достал паспорт и еще несколько бумажек – они лежали наготове в перчаточном ящике автомобиля. Капли дождя мелко стучали по прорезиненной ткани. Полицейский достал фонарик, ткнул снопом его света в раскрытую книжечку.

– Давно иммиграционную карточку переоформлял? – заворчал он, просматривая бумаги. – А, черт…

– Месяц назад, – лаконично ответил водитель.

– Да? А ты не слышал, что теперь вам приказали делать это побыстрей? Ни черта не видно…

Здесь было действительно темно – глухой перекресток. За площадью Ванв авеню Марселя Мартими уходит к кладбищу. Тут нет увеселительных заведений и игорных клубов. Только фонари в густой, покорно опущенной вниз листве.

Закончив проверку документов, полицейский показал фонариком на салон:

– А там кто?

– Там гражданка Королевства Саудовской Аравии, – четко произнес алжирец. – У нее дипломатический паспорт.

Полицейский хрюкнул и сплюнул себе под ноги, в мелкие, всхлипывающие лужицы.

– Да ты что? Мне что, тебе на слово прикажешь верить, черная твоя задница? Давай, буди ее, пусть покажет себя!

– Но, мсье, это нарушение…

Человек в плаще зевнул. Крикнул напарнику:

– Малыш, тащи блокиратор! Этот малый упрям, как осел.

Поняв, что спорить бесполезно, водитель нажал на панели клавишу. Стекло-перегородка с мягким гудением спустилась вниз. Из темноты салона появилась изящная смуглая рука – на тонких, с нежной кожей пальцах сверкали золотые кольца – и протянула паспорт в кожаной обложке с тиснением. Полицейский недоверчиво посветил вглубь фонариком. Сидящая в салоне дама сразу отпрянула, и фонарик осветил только хиджаб, скрывающий пол-лица, и большие восточные глаза с мечущимся в них испугом.

– Ну, так дело не пойдет! – желчно отреагировал полицейский. – Она у тебя и на паспорте в этом дурацком платке?! Ну-ка, малый, выйди, я поближе посмотрю…

Водитель нехотя повиновался. Забрав ключ зажигания из замка и заглушив мотор, он вышел в мокрую ночь, а дождь сразу вцепился коготками-капельками в его седые виски и форменный синий пиджак.

Водитель встал рядом с полицейским. В ту же секунду дубинка, вылетевшая из-под плаща полицейского, ударила его в живот тупым концом, наполненным свинцовой заливкой. Водитель, скрючившись, со стоном отлетел на тротуар, а полицейский, быстро найдя ту самую кнопку, нажал ее, и перегородка мигом поднялась вверх, захлопнувшись. В то же время от задней части машины донесся противный, пронзительный визг – это стальная фреза впилась в бок «линкольна», рассыпая белую стружку. Для того, чтобы преодолеть сантиметровый слой металла, ей понадобилось четыре секунды, и, когда металлические рыльца, пропоров обивку, вылезли в салон, из кончиков с шипеньем вылетели струи белесого газа. Слышен был сдавленный крик женщины, стук – она отчаянно заколотила руками по стеклам, – но удары быстро ослабли, и все стихло.

Первый полицейский тем временем склонился над корчившимся на земле человеком, которому точный удар свинцовой дубинкой разорвал селезенку, и надел на него наручники; потом поднял его, взяв охапку, и забросил на переднее сиденье. Полицейский хотел захлопнуть дверцу, но его напарник вышел из-за другого борта машины, таща уродливое сооружение – рамку с двумя остриями резцов и прикрученным ко всему этому газовым баллоном.

– Погоди…

Крякнув, напарник бросил фрезу туда же, на переднее сиденье. Гулко захлопнулась дверь. Тот, что постарше, достал из кармана крохотную рацию «уоки-токи»:

– Готово. Подбегайте!

Почти сразу со стороны улицы Рене Кош, идущей от вокзала Ванв, выкатился черный «мерседес», сливающийся с темнотой ночи. Два человека выскочили из машины и подбежали к «линкольну». Отпихнув полицейского, они забрались внутрь на место водителя. Сразу же послышался приглушенный вопль боли. Губы пожилого полицейского тронула злорадная улыбка.

– Merde! Sacrebleu!!![14] Какая сволочь бросила сюда это чертово дерьмо!

Полицейский резко открыл дверцу и зло бросил:

– А ты, видать, хочешь, чтобы я таскал ее с собой?! Забирайте свое барахло!

Но ударившийся о фрезу человек не ответил. Он только ругался, потирая ушибленное место, и помогал натягивать на голову ворочавшегося водителя черный мешок. Потом раздался звук запущенного мотора, и белый «линкольн», резко тронув с места, исчез в ночи вслед за «мерседесом».

Полицейский пошевелился, шурша мокрым плащом.

– Малыш, есть курить? Дай мне твоего американского дерьма.

Младший подал пачку Dunhill без фильтра. Дождь усиливался, лужи пузырились. В одной из них блестели серебристые перья металлической стружки.