- -
- 100%
- +
По вечерам, когда жара спадала и с реки тянуло прохладой, они собирались у Общего Костра - единственного места в Общине, где разрешалось жечь огонь после заката. Дети рассаживались на земле, взрослые стояли позади, а старики говорили. Их голоса звучали как треск сухих веток - ломкие, шершавые, но полные странной, необъяснимой силы.
Сара обычно начинала первой. Она садилась на единственный стул - деревянный, с высокой спинкой, вырезанной ещё её мужем полвека назад - и закуривала трубку. Дым пах горькими травами, от него щипало глаза, но никто не жаловался.
- Вы думаете, мы всегда так жили? - спрашивала Сара, обводя детей взглядом. - В грязи, без света, без чистой воды? Думаете, мы отказались от Города, потому что нам нравится голодать?
Дети молчали. Они знали, что это риторический вопрос.
- Мы отказались, - продолжала Сара, выпуская клуб дыма, - потому что Город - это не свобода. Город - это самая красивая тюрьма, которую когда-либо строил человек. Там всё есть: еда, вода, тепло, безопасность. Тебе не нужно думать, что ты будешь есть завтра. Тебе не нужно бояться, что твой ребёнок заболеет и умрёт - Алгоритм предскажет болезнь за месяц и вылечит за день. Тебе не нужно выбирать, на ком жениться, - Алгоритм подберёт партнёра с оптимальной совместимостью. Красота, правда?
Она делала паузу, давая детям кивнуть. Они кивали.
- А теперь скажите мне: что остаётся от человека, которому не нужно думать? Не нужно бояться? Не нужно выбирать? - Сара подавалась вперёд, и трубка в её пальцах дрожала. - Ничего. Пустая оболочка. Биоробот, выполняющий команды. Живой мертвец.
Элиан, которой было тогда лет шесть, не понимала половины этих слов. Но она понимала интонацию - и эта интонация пугала её больше, чем рассказы о дронах-патрулях.
- Алгоритм не злой, - добавлял обычно старый Итан, сидевший справа от Сары. Он был моложе её - всего лет семьдесят - и говорил тише, но его слушали не менее внимательно. - Он не хочет нас поработить. Он вообще ничего не хочет. Он просто считает. Но в этом и беда: когда ты позволяешь машине считать за тебя, ты разучиваешься считать сам. Сначала - в математике. Потом - в морали. А потом ты уже не можешь отличить добро от зла, если Алгоритм не подсказал.
- А он подсказывает? - спросила однажды Элиан.
Итан посмотрел на неё долгим взглядом выцветших глаз.
- Подсказывает. Но его добро - это не наше добро, детка. Его добро - это оптимальность. А оптимальность - это когда девяносто девять человек счастливы, а сотый умирает, потому что так выгоднее для системы в целом. Ты хочешь быть сотой?
Элиан замотала головой.
- Вот поэтому мы здесь, - заключил Итан и закашлялся сухим, лающим кашлем. Разговор был окончен.
Ночью, лёжа в постели, Элиан думала о сотом человеке. Она представляла его - мужчину с лицом отца, женщину с лицом матери, ребёнка с собственным лицом, - и пыталась понять, как это: умереть, потому что так выгоднее. Детский ум отказывался принимать эту логику, и Элиан засыпала с чувством смутной тревоги, которую не могла объяснить словами.
Первое настоящее столкновение с внешним миром произошло, когда Элиан было десять.
Был конец сухого сезона. Воздух стоял жёлтый от пыли, дышать приходилось через влажную тряпку. Урожай в том году выдался плохим - кукуруза выросла низкой, початки были мелкими, зерна в них не набирали сладости. Община готовилась к голодной зиме, и взрослые ходили мрачные, взвешивая остатки прошлогодних запасов.
В тот день Элиан помогала матери у колодца - крутила ворот, пока Магда наполняла вёдра. Колодец был старый, вырытый ещё первыми поселенцами, и вода в нём отдавала железом, но другой не было. Элиан крутила ручку и считала обороты: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать...
Гул возник внезапно - не далёкий, как обычно, а близкий, нарастающий, заполняющий всё пространство. Элиан замерла. Магда выпрямилась, и ведро, сорвавшись с крюка, с плеском ушло обратно в колодец.
- Домой, - сказала Магда странным, чужим голосом. - Живо.
Но Элиан не могла двинуться с места. Она смотрела в небо - туда, где из жёлтой мглы вынырнули три чёрные точки. Они росли, обретали форму, и через минуту стали видны отчётливо: дроны. Тяжёлые, четырёх винтовые, с матовыми корпусами без опознавательных знаков. Они шли низко, едва не задевая крыши домов, и ветер от их винтов поднимал тучи пыли.
Дроны зависли над центральной площадью. От нижнего люка отделилась фигура - человек в сером балахоне с синей каймой, спускавшийся на тросе. Когда его ноги коснулись земли, он отстегнул карабин и огляделся. Элиан впервые в жизни видела техножреца.
Он был молод - может быть, лет двадцать пять. Гладкое лицо, короткие светлые волосы, прямая спина. Но глаза... глаза были странные. Они смотрели не на то, что перед ними, а куда-то внутрь, словно он одновременно видел площадь перед собой и что-то ещё - данные, графики, подсказки Алгоритма, транслируемые прямо в мозг.
На площади уже собирались люди. Вышел глава Общины - крепкий мужчина по имени Давид, сын Итана, унаследовавший от отца спокойную манеру говорить и нелюбовь к технологиям. Он встал перед техножрецом, скрестив руки на груди.
- У вас нет разрешения находиться здесь. Это территория Общины.
Техножрец улыбнулся - вежливо, безупречно, как улыбаются люди, которые точно знают, что сила на их стороне.
- Территория Общины, - повторил он, - является частью административного сектора семь дробь четыре. Согласно постановлению Совета от сорок пятого года, любой гражданин, достигший четырнадцати лет и не имеющий нейроинтерфейса, подлежит обязательной интеграции в образовательное учреждение Города. Мы здесь для переписи.
- Здесь нет граждан, - отрезал Давид. - Здесь есть люди. И они не подчиняются вашему Совету.
- Совет представляет всех, - мягко возразил техножрец. - Даже тех, кто этого не признаёт. Таков закон.
- Ваш закон - не наш закон.
- Закон один для всех. - Техножрец сделал шаг вперёд, и Элиан заметила, как напряглись взрослые. - Я не хочу конфликта. Дайте мне провести перепись, и я улечу. Сопротивление будет зафиксировано как нарушение предписания с соответствующими последствиями.
Давид молчал. Элиан видела, как на его скулах ходят желваки.
- Делайте что должны, - сказал он наконец. - И убирайтесь.
Техножрец кивнул. Из дронов спустились ещё двое - молчаливые ассистенты с планшетами. Они разошлись по домам, записывая имена и возраст детей. Элиан, прижавшись к матери, смотрела, как один из них приближается к ним.
- Имя ребёнка? - спросил ассистент бесцветным голосом.
- Элиан, - ответила Магда после паузы. - Десять лет.
Ассистент внёс данные в планшет. Потом поднял глаза на Элиан - и она вздрогнула. В его взгляде не было ни злобы, ни интереса. Вообще ничего. Словно он смотрел не на живого ребёнка, а на ячейку в таблице.
- Через четыре года, - сказал он, - будет рекомендована интеграция. Вы будете уведомлены.
И ушёл к следующему дому.
Когда дроны поднялись в воздух и растаяли в жёлтом небе, Община долго стояла молча. Пыль оседала на плечи, на волосы, на сжатые губы. Первым заговорил старый Итан. Он вышел в центр площади, поднял с земли камень и швырнул его в ту сторону, куда улетели дроны. Камень упал в пыль, никого не задев.
- Четыре года, - сказал Итан, и его голос дрогнул. - Четыре года, и они придут за нашими детьми.
Элиан не поняла тогда смысла этих слов. Она поняла их позже - через четыре года, когда ей исполнилось четырнадцать, и когда за Каем, сыном соседей, действительно пришли.
Но это была уже совсем другая история.
Глава 4. Призыв
Двадцать лет - это много или мало?
Для старой Сары, которая помнила исход и умерла за год до описываемых событий, не дожив, по общему мнению, до ста двадцати, - это был миг. Для Итана, чей кашель становился всё глуше с каждым сезоном, а спина сгибалась всё ниже, - медленное угасание. Для Элиан - целая жизнь, уместившаяся между двумя визитами дронов.
Первый она помнила смутно, как помнят детские кошмары: жёлтое небо, гул винтов, человек в сером балахоне, спускающийся с неба, и голос ассистента: «Через четыре года... рекомендована интеграция... будете уведомлены». В ту ночь она плохо спала - ворочалась, прижималась к матери, и Магда гладила её по голове, шепча: «Тише, маленькая, тише. Пока ты здесь, ты в безопасности».
Четыре года прошли, и дроны действительно вернулись. Они забрали пятерых - всех, кому исполнилось четырнадцать. Среди них был Каин, сын соседей, мальчик с вечно разбитыми коленками, который учил Элиан плести корзины из речных водорослей. Его увезли в серое утро, под плач матери и угрюмое молчание отца. Через три года Каин вернулся - но это был уже не Каин. Он стоял на площади в сером балахоне послушника, смотрел на родителей пустыми глазами и говорил о том, как счастлив быть частью Целого, как прекрасен Голос Алгоритма и как жалка жизнь в Общине - «в грязи, в невежестве, в отрыве от истины». Мать упала в обморок. Отец плюнул ему под ноги и ушёл в дом, хлопнув дверью. Каин - или тот, кто носил его имя, - развернулся и ушёл обратно к дронам, не оглянувшись.
Элиан было четырнадцать в тот год. Она смотрела на эту сцену и думала: «Я никогда не отдам им своего ребёнка». Это была детская клятва - искренняя, горячая, наивная. Тогда она ещё не знала, что через двадцать лет у неё будет сын. И что его назовут Кай.
В честь того самого Каина? Нет. Просто имя - короткое, звонкое, похожее на крик птицы. Калеб, отец Элиан, умерший от лихорадки, когда ей было шестнадцать, очень любил птиц. Он говорил, что в Городе их нет - дроны распугали. А здесь, над рекой, ещё можно увидеть цапель, стоящих на одной ноге в мутной воде.
Кай родился в год, когда старому Итану исполнилось девяносто. Старик уже почти не вставал, но когда ему принесли показать младенца, он долго смотрел на сморщенное личико и вдруг сказал:
- Глаза матери. Это хорошо. Значит, будет помнить.
- Что помнить? - спросила Элиан.
- Всё, - ответил Итан и закрыл глаза.
Через месяц его не стало.
Теперь Каю было четырнадцать. Высокий, угловатый, с вечно падающей на глаза чёлкой и привычкой грызть травинку, когда волнуется. Он унаследовал от матери не только глаза - серые, с зеленоватым отливом, - но и упрямство. Когда Элиан говорила ему: «Не ходи к границе», он шёл к границе. Когда она запрещала слушать рассказы о Городе, он находил способ подслушать.
В Общине таких, как он, называли «любопытными». Это не было ругательством - скорее диагнозом. Любопытство считалось опасной чертой, почти такой же опасной, как доверчивость. ««Любопытный человек рано или поздно захочет узнать, что там, за холмами», - говорила когда-то Сара. - А узнав, захочет попробовать. А попробовав - не вернётся».
Элиан пыталась уберечь сына. Она рассказывала ему правду - ту правду, которую сама слышала у Общего Костра: про людей-оболочек, про потерю воли, про сотого человека, которого приносят в жертву эффективности. Но Кай слушал с тем особым выражением лица, которое бывает у подростков, когда им говорят «нельзя». Он кивал, соглашался - и продолжал смотреть на восток, туда, где по ночам небо светилось оранжевым заревом Города.
- Мам, а почему ты так боишься? - спросил он однажды вечером, за месяц до своего четырнадцатого дня рождения. Они сидели на крыльце, чинили рыболовную сеть. Солнце садилось в пыльную дымку, и воздух был густым от запаха полыни.
- Я не боюсь, - ответила Элиан, хотя оба знали, что это неправда.
- Боишься. Ты каждый раз вздрагиваешь, когда слышишь гул.
Элиан помолчала.
- Ты не помнишь своего деда, - сказала она наконец. - Калеба. Он говорил: «Страх - это не слабость. Страх - это память тела о том, что с тобой уже случалось или может случиться». Я боюсь за тебя, потому что помню, что бывает с теми, кого забирают.
- Но Каин же вернулся, - возразил Кай. - И он был... ну, он был странный, но он был живой. И он говорил, что там не так уж плохо. Что Голос помогает. Что ты никогда не чувствуешь себя одиноким.
Элиан резко повернулась к сыну.
- Откуда ты знаешь, что говорил Каин? Тебе было четыре года, когда он приезжал.
Кай опустил глаза.
- Ребята рассказывали. Кто постарше.
- Послушай меня, - Элиан взяла его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. - Каин, которого мы знали, умер в тот день, когда его забрали. То, что вернулось, носило его лицо и его имя, но это был не он. Ты понимаешь? Не он. Там, - она кивнула в сторону зарева, - забирают не тело. Забирают душу.
- А душа - это что? - спросил Кай, и в его голосе прозвучал вызов, как у всех подростков, которые думают, что умнее родителей. - Её же нельзя потрогать. Её даже Алгоритм не видит. Может, её вообще нет?
- Может, и нет, - тихо сказала Элиан. - Но пока ты здесь, ты можешь спорить со мной, можешь злиться, можешь хотеть уйти. А там ты будешь счастлив, и это будет самое страшное.
Кай ничего не ответил. Он высвободился, встал и ушёл в дом. Сеть осталась лежать на крыльце - недоплетённая, забытая.
Элиан смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Холодное, липкое, невыносимо знакомое. Так сжималось сердце в тот день, когда дроны впервые прилетели в Общину и ассистент с пустыми глазами записал её имя.
День, когда пришли за Каем, выдался ясным и безветренным - редкая погода для этих мест.
Элиан была у реки, полоскала бельё, когда услышала гул. Тот самый, который она узнала бы из тысячи звуков: низкий, рокочущий, нарастающий. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто. Она выронила рубаху в воду - ткань набухла, потемнела, поплыла по течению, - и побежала к деревне.
Дронов было два. Они висели над площадью, как огромные чёрные стрекозы, и ветер от их винтов поднимал тучи песка. Жители уже собрались - кто с испугом, кто с угрюмой покорностью, кто с плохо скрываемой яростью. Элиан проталкивалась сквозь толпу, ища глазами Кая.
Она увидела его первым. Он стоял у дома, прижавшись спиной к глинобитной стене, и смотрел вверх - на дроны, на серое небо, на спускающиеся тросы. В его глазах не было страха. Только любопытство. То самое, проклятое, опасное любопытство.
- Кай! - крикнула она, но гул заглушил голос.
Из дрона спустились трое. Один - техножрец в сером балахоне с синей каймой, двое - ассистенты с планшетами. Элиан сразу заметила, что техножрец выглядит иначе, чем те, что прилетали раньше. У него была борода - короткая, аккуратная, с проседью, - и двигался он не как молодой фанатик, а как человек, многое повидавший. На груди, поверх балахона, висел знак Третьего круга: три концентрических кольца, вышитых серебряной нитью.
- Жители Общины, - произнёс он, и голос его, усиленный дронами, разнёсся над площадью, - меня зовут Марк. Я Верховный Техножрец Третьего круга. Я прибыл не для конфликта, а для исполнения закона. Все граждане, достигшие четырнадцати лет, подлежат обязательной образовательной интеграции. Согласно реестру, в вашем поселении один такой гражданин. Прошу его выйти.
Толпа загудела. Кто-то выкрикнул ругательство. Кто-то, кажется, заплакал. Элиан не оборачивалась - она смотрела только на Кая.
Он отлепился от стены и сделал шаг вперёд.
- Кай, нет! - Она бросилась к нему, схватила за плечи, развернула к себе. - Не смей. Не смей выходить.
- Мам... - Он попытался высвободиться, но она держала крепко.
- Госпожа, - раздался голос у неё за спиной. Техножрец Марк подошёл неслышно, ступая мягко по утоптанной земле. - Ваш сын достиг возраста. Таков закон. Я понимаю ваши чувства, но...
- Вы ничего не понимаете, - оборвала она, не оборачиваясь. - Вы не знаете, каково это - терять ребёнка.
Марк помолчал.
- Знаю, - сказал он тихо, так, что слышала только она. - У меня была дочь.
Элиан резко обернулась. Их взгляды встретились. В глазах техножреца - впервые в жизни она видела это у человека из Города - промелькнуло что-то, похожее на боль. Не на сожаление. Не на вежливое сочувствие. Настоящую, живую, незаживающую боль.
- Тогда почему? - выдохнула она. - Почему вы делаете это с другими?
- Потому что я верю, что так лучше, - ответил Марк. - Вы можете мне не верить. Но я видел детей, умиравших от болезней, которые Алгоритм предотвратил бы за секунду. Я видел матерей, терявших младенцев в родах, потому что рядом не было медицинского модуля. Ваша Община хоронит каждого пятого ребёнка, не дожившего до года. Вы считаете это свободой?
Элиан молчала. Она знала эту статистику. У неё самой было два выкидыша до Кая. Но услышать это от чужака...
- Мы хороним их как людей, - сказала она сквозь зубы. - А не как биоматериал.
- Это достойный ответ, - признал Марк. - Но вашему сыну четырнадцать. Он уже не ребёнок. По закону, он может принять решение сам. - Он повысил голос, обращаясь к Каю: - Кай, сын Элиан, ты слышишь меня?
- Да, - ответил Кай. Голос его дрогнул, но он справился.
- Закон даёт тебе право выбора. Ты можешь остаться здесь, с матерью, и тогда мы улетим и не вернёмся до следующей переписи. Или ты можешь пойти с нами и получить образование, нейроинтерфейс и все права гражданина. Твоя мать не может решать за тебя. Решай сам.
Элиан замерла. Она смотрела на сына, и мир вокруг сузился до его лица - до этих серых глаз, до этой дурацкой чёлки, до губ, которые ещё хранили детскую припухлость, но уже начинали обретать взрослую твёрдость.
- Кай, - прошептала она. - Пожалуйста.
Он посмотрел на неё. Долго. Слишком долго для того, кто уже всё решил.
- Мам, я должен, - сказал он. - Я хочу увидеть.
- Что увидеть?!
- Всё. - Он улыбнулся - виновато, нежно, глупо. - Я не могу жить здесь всю жизнь, гадая, что там. Ты сама меня учила: лучше знать правду, даже страшную, чем жить во лжи.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.