Здравствуй, Карлыган!

Глава 3

– Алифиин бер асты, бер осты, бер ото росы – проборматал Муфизал, закрыв глаза, задремал что ли? Во сне? Но тут же догадался. Вспомнил.

-–

…Зимой семнадцатого в Карлыгане открылась школа. Дело небывалое. Специального помещения для школы не было. Приезжий учитель Сарманов уговорил стариков, попросили муллу, чтобы мечетью попользоваться. И староста не возражает. То есть не староста, это по старой привычке так называют. Хуссая Мазуна уже уволили. Поскольку писать кое-что приходится, а писать кроме Максимыча некому. Максимыча в должности писаря временно оставили. Вроде временного правительства. Председателем совета выбрали Абдульмена Немкай. Белял Мазун появился в Карлыгане с красной повязкой на рукаве. С готовым назначением от волости в должности милиционера. Белял чуть было не испортил дело со школой. В сопровождении муллы Али, учителя Сарманова, председателя и стариков зашёл в мечеть, довольный объявил:

– Тут и быть школе. Лучше некуда. Гляньте – кивнул на стену, где на штырях висят чалмы – на триста дворов, сколько? 12-чалм. Пусть эти 12 стариков молятся себе сколько душе угодно, четыре раза в сутки, а пятый, дневной сеанс, сократить. И не зря дрова будем жечь.

Возмущённые зашумели было старики, но мулла и учитель утихомирили. Решили школу открыть в мечети. Учеников набралось до полсотни. В возрасте от десяти до двадцати лет, мужского пола. Насчёт столов или скамеек никому и в голову не пришло, все устроились на полу, считая, что так и должно быть. Книг и тетрадей, конечно нет, тоже про них никому и в голову не пришло. Начали с азбуки, с буквы «а». По-арабски это мудрёная буква.

– Алифиин бер асты, бер осто, бер оторосы – загалдели вслед за учителем с полсотни голосов.

– Ну как? – спрашивает Сарманов – полагаю, что алиф усвоили.

– Усвоили товарищ учитель, давай дальше.

Называть себя и друг друга товарищами научил учитель.

– Скажи, товарищ Халим, что усвоил.

Халим встал руки по швам, отчеканил:

– Алиф ведёт себя разно: то тут лежит, то там лежит, то кубарем катится.

От хохота окна задрожали. Но это прошло, дальше больше дело пошло, посерьёзнее. К февралю мы шумели с толком.

– Каля расул улляхи. Посланник Аллаха на земле сказал: Архаму Тархаму я архамур рахимин. Сейте добро и добро пожнёте. О, добрый из добрейших…

В ту зиму приехал отец. Я похвастал ему своим знанием:

– Каля расул улляхи, лякум динукум валядин.

– Что? Что?

– Ну, это значит, посланник бога сказал: «ты как хочешь, а я по-своему».

– Вот это да! А я беспокоился. Мулла у нас уже старый. А тут, оказывается, готова молодая смена – вздохнул.

Сарманов из Карлыгана вскорости после того уехал, а отец стал учителем. Тоже начал с буквы «а», но уже с мелом на чёрной доске.

Однажды вечером он всех нас вызвал на улицу, показал на дальний горизонт, спросил:

– Что за тонкие полоски там на снегу чернеют?

– Полынь на межах! – ответили мы хором – всем известно.

– А сколько сажень от межи до межи?

– Сорок – ответили мы смело.

Тоже известно. И ахнули: там садиться солнце занимая место от межи до межи. Солнце в сорок сажень в поперечнике. Всегда считали, что солнце со сковородку величиной. Иначе считать и в голову не приходило.

Отец с тех пор надолго остался учителем в Карлыгане.

На Карлыганке, на нижней речке паводок. Летом Карлыганку воробей вброд перейдёт, а весной грозно гудит, верхом на лошади не переедешь. Не долго бывает паводок, с неделю, не больше. Детей не удержать, так и тянет их к речке. Снег уже растаял. Земля париться, солнечно, тепло. И женщины выходят на берег за детьми присмотреть, и самим им интересно на паводок посмотреть. В эту весну особо радостно. Поля и леса теперь свободны от Аносовых и Найдёновых. Рубили зимой аносовский лес, кто сколько мог и кому не лень. Правда некоторые сомневались: как бы боком не вышло. Большинство уверено: всё, отошло их время. Наша власть, так и называется – рабочее-крестьянская, советская. И армия Красная, рабоче-крестьянская. Не пятый год. Вон оно и тут. Кивают на винтовки в кизлах тут же.

Мы тоже тогда свалили несколько корней деревьев. Но немного осилили. Привезли только два бревна домой, хотя бы на столбы для ворот. Посмотреть на паводок пришли и мы. И вдруг Камил заплакал навзрыд.

– Что с тобой, братик, испугался?

– Домой хочу.

– Ну, пойдём тогда.

– Ни сюда, на Кавказ.

– К маме хочу – заплакала и Фахрия.

Наверно сердце почуяло у них. Вскорости в Карлыган приехал дядя Зариф, которого я увидел впервые. Он моложе отца, но очень похожи. Зариф приехал из Турции, где был всю войну, работал там в портняжной мастерской у турка. Приехал только по разрешению за женой и детьми. Уехал обратно вместе с детьми.

У Гутаркиных теперь мельница с нефтяным движком. Мы с отцом привезли на помол несколько мешков ржи. Заняв очередь, отец уехал обратно домой, я остался с мешками. Старик Пётр сам за мерошника, а Кузьма в машинном у движка. Стоя в дверях, я смотрю на чудо: стоит штуковина, чуть больше злобинского самовара, по бокам бесшумно вертятся два колеса, от одного из колёс в щель протянут ремень и от того ремня работает мельница. Кузьма то масло в какую-то чашечку наливает из жестяного чайника, то тряпкой протирает бока движка. Не прогнал меня.

– Сядь вон туда – показал на скамейку – смотри оттуда, не подходи близко.

Прибежала Настя, позвала отца обедать, сама осталась.

– А ты что тут? Ба! Это мы с тобой на карусели катались? Подрос-то как! В очереди за зерном? Смелем.

Вышли на шум на улице. Пётр за повод тянет лошадь, а мужик сейменский кнутом хлещет с воза, шумит:

– Без горца не похудеешь. Хватит, при Николашке наел пуза на наших горцах.

Лошадь круто свернула, воз соскочил с передка, свалился на бок, мужик успел спрыгнуть, скрутил Петру руку за спину. Подскочили ещё двое мужиков, понесли его в машинную будку, бросили под маховик. Настя нажала на какой-то рычаг, убежала к отцу. Пётр с окровавленным лицом и руками выкарабкался из-под остановившегося маховика. Сейминские подняли воз, уехали. Я решил, что сейчас раненому нужна вода, с вёдрами сбегал на речку. Принёс. Кузьма уже здесь. Положил руку старика ему на грудь, сказал:

– Готов.

-–

…Как-то в прошлом, или в позапрошлом году к дочерям Нурали, Надеевым, пришла старушка. Я до этого её не знал. Назвалась Зифой Максудовой, Карлыганская, живёт в Казани. Расспрашивать не стал, но, пожалуй, она из тех Максудовых. Ты знал Юсуфа Максудова?

-–

…В марте двадцатого у Али Нужи ожеребилась кобыла. Вечерком проведать роженицу, посмотреть на новорожденного и за одно так просто покалякать у Али собрались соседи и прочие. Буланка у порога спокойно ест межку. Жеребёнок стоит рядом, широко расставив тонкие ноги, ещё не очень осознавая, что случилось. На ноги его поднял не осознанный им приказ, сработало что-то не по его воле.

– Не согреется никак всё ещё дрожит – говорит Халим.

– Чай задрожишь. Мог бы и совсем окочуриться, кабы не подоспели. Надо же такое – крышу с конюшни кобыле скормили.

– А чем кормить? – голос Гуль с тёмного угла.

– Мозгами. Когда мозгами шевелишь, кобыла сама себя кормит. Вот привёз воз хвороста – и вязанка сена. За нефтью для Кузьмы съездил – и мешок отрубей.

– Бабки точёные – старается Халим отвести разговор от раскрытой крыши – от иноходца Лобастого.

– Давно Лобастый в иноходь пошёл? – голос Фатаха Плясай.

– С тех пор, как Билял в Карлыган заявился с красной повязкой на рукаве.

– Дело прошлое, дядя Билял. Правда люди брешут будто ты видел тогда, кто межевого укокошил, да промолчал. За мешок картошки?

– За молчание, вишь, платят. А за болтовню? Или болтуна хлебом не корми, дай поболтать.

– Дак я не в обиду кому. Люди говорят будто сначала Шакиру предложили обтяпать это дело, да он отказался. Тогда самого Шакира в борозду уложили, спокойнее.

– Сорок – объявил Тирай Немазал.

– Покаж на свет – потребовал Закир Сали.

Тирай поднёс к лучине в горшке короля и даму червей. Убедились нет обмана. Игра продолжается.

Закир Сали председатель сель совета, кому доверены общественные дела, но карты помимо общественных дел, тут своё особое правило, сельсовету не помеха. Только вот сельсовет избу Закиру достроить помешал. Всё некогда. Так, что семья Закира в бане зимует. Жену себе Закир с фронта привёз. Первые месяцы прожили у старшего брата Мустая. Хотя в тесноте не в обиде, да всё-таки тесновато. Привёл Закир свою жену в баню, что на задворках у ручья. Анна ростом не велика, в бане потолка головой не достаёт, а Закир Присел на корточки.

– Тут, пожалуй, просторнее будет нам чем у брата. Как по-твоему, Анюта?

– Правда – не раздумывая согласилась Анна – Только вот вместо каменки печку бы сложить.

– Не надо, баня пусть как баня. Нам только перезимовать. Крыша над головой есть. У брата запас леса зря лежит, отдаст нам. Прямо с завтрашнего дня начинаю рубить свою избу. К весне срублю. За лето, между прочим делом, недоделки доделаем. К осени будем в своей избе.

– Надо Закир. Чуешь? – взяла руку мужа, прижала к паху – уже на волю просится.

И вправду Закир начал рубить избу. Но в ту же зиму Закира выбрали в Совет и сруб застрял на четвёртом венце.

Анна иногда с ребёнком на руках выходит к соседкам, жалуется:

– Чукунган, некрещеный Закир. Всё в совете, да в совете. А мы с дочкой всё в мунче, да в мунче.

– А совет наш тебе, Анюта, такой: брагу свари, да помощь созови. Все придём, и мужики, и бабы. За раз в своей будешь. Ну кое-что, мелочь там, сама доделаешь.

– Правда, соседушки? За брагой дело не станет – повеселела Анна – А черёмуха, что посадили весной близ сруба, зацвела. Хорошая примета. Правда нравится мне тут. Не хуже, чем у нас на Черихе.

– Куда твоей Черехе до Карлыгана. Нигде нет воды вкусней, чем на нашем Светлом ключе.

Помощь была уже осенью. Сруб под крышей, немного дела осталось: печь, да окна, двери.

Прибежала Айша Вальшина с ведром.

– За огнём к вам. Прозевали мы, разини. Ни искорки в золе. И с вертушкой ничего не добились.

Мунира достала совком из печи немного жару, высыпала Айше в ведро.

– Чего босая?

– Лапти не нашарила в темноте. Да тут далеко ли, и побежала.

В мёрзлых окнах промелькнул отблеск.

– Жар-птицу поймала – заметила бабушка Мара.

Дед Нужа закончил плести лапоть и снимая с колодки, бросил под лавку, где уже лежит его пара. Пройдя между Буланкой и жеребёнком, полез на полку. Опять открылась дверь. Клубы тумана поползли.

– Кто там? Не заходишь, так закрой с той стороны.

– Дядя Али, на хвылиночку вас.

Али вышел в сенце, и через минуту обратно зашёл вместе с девчонкой. Как по команде поднялись картёжники. Вместе со всеми ушёл и Али.

– Никак Дуся? – по голосу узнала Гуль – Из леса?

– Ага ж.

– Ну пройди к печи, погрейся.

– Та я не замёрзла – но к печи прошла, присела.

– Григорий с Ариной здоровы ли?

– Здоровеньки. Я по силь до вас. Хоч трошки. Кажут ваши из-за Влги привезли.

– Правда Дуся, везли, целый воз везли, да не довезли. В Карабулаке какой-то комиссар задержал их, мол, испикулянты, заставил в теребиловку ихнюю ссыпать. Денег давал со скатерть величины. Не знаю уж сколько миллионов. Не взяли наши денег. Сам, мол, сходи с этими деньгами по своей надобности. Но всё же ухитрились, сколько возможно, в штаны насыпать. Так ехали с этой солью в штанах и в мешок не ссыпали, побоялись, как бы ещё где какой комиссар не задержал. У Тирая волдыри до самого пупа. Вот сам он, Тирай-то, только что ушёл, не дал бы соврать. Но много ли в штанах? Родне своей по щипотке и вся. Мы ржавый сердешник в воде кипятим, так немного солью отдаёт. Этому, спасибо, Шибай Салиятли научил.

Со временем или в зависимости от состояния меняются и прозвища, даже прочно прилипшие. В дохуторское время был Шигай Лапа. На хуторском участке Шигая как раз оказались три вяза. Шигай их спилил, так что получились два сиденья и стол. Мало кого не возмутил этот поступок Шигая. Возможно в отместку Шигая прозвали Столы-пень. Шигаю, напротив, прозвище созвучное с фамилией хуторского бога, понравилась, он охотно на него отзывался. С другой стороны, Шигая и уважали, как мастера на все руки. Он всё для себя необходимое – от иголки и пуговки, от шила и швайки, до ножа и топора, до штанов и шубы – делал сам. Вот почему его похвально прозвали Салиятлы. Точно не могу определить, чему по степени соответствует это прозвище – смышленый, золотые руки, в общем «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Не без того, конечно. Иногда Шигай ошибался и исправлялся. Был случай, к примеру, с граблями. Состругал колодку из берёзы, выдержанной в тени под навесом. Даже стёклышком отшлифовал. Любо глядеть. Просверлил дыры в колодке, девять для зубьев и две для держака. Забил, заклинил зубья. Вставить держак – мать честная! – дырки-то в одноряд. Колодка испорчена. Надо делать другую, чтоб без ошибки. С шубой тоже была небольшая промашка. С отчинкой овчин всё ладно. По цвету разные, но это для качества вычинки не имеет значения. Выкройка подвела. Одну половину сшил, всё как надо, все швы с прокладками. Точно так же сшил вторую. Осталось прошить шов вдоль спины и – мать честная! – обе половинки правые. Целая шуба получается в том случае, когда одна половинка шерсти во внутрь, другая наружу. Когда дочь шье, тай рыгоче, маты поре, да плаче. Не беда, распорол, да перешил. Тут надо овчин ещё на одну такую же шубу, и выкроить обязательно неправильно, обязательно две левые половинки. Только тогда, без порчи материала можно получить две шубы. По неволе рабочая и праздничная.

В ту мартовскую ночь с четверга на пятницу (не знаю какого числа это было) утром у мечети были обнаружены растерзанные трупы Максутовых, Юсуфа и Яфара, отца и сына. Юсуфа я увидел весной 18го. Где он был до этого – не знаю. Высокий, плотный мужчина, чем-то от прочих карлыганцев он отличался. Семья его, жена и взрослый сын Яфар и две младших дочери, Зифа и Закия, жила в Карлыгане, занималась хозяйством – одна лошадь, корова. С прибытием в Карлыган Юсуф у себя в хозяйстве мало занимался.

Тогда же в восемнадцатом в Карлыгане появились Шигай Рамазан, Фатах Рамазан и Юнус Шуши, которых так же до этого я не знал, но семьи их были в Карлыгане. Вернулись с войны Заки Надеев, Кашаф Сунчали, Ризван Абдрахманов. Ризван женился на нашей Зифе, сестре матери и вместе с женой переселился в город Петровск.

И вот эта группа занялась в Карлыгане делом, кажется, не имеющем дела к хлеборобству. Собрала молодых парней, 16-18 лет, в так называемый отряд около 50ти человек, который каждый день по нескольку часов учился военному делу. В том отряде были и братья Фатах и Заки Плясай, Яфар Максудов, Махмуд Хайров, Васил Сунчали, Муфизал Надеев, братья Абдул и Риф Сунчали – сыновья дяди Юнуса и многие другие. Обучали этот отряд Муртаз Сали и Кашаф Сунчали. В распоряжении этого отряда было немало винтовок, патронов, гранат и один пулемёт, собранные у бывших фронтовиков. Этот же отряд строил школу. К осени бревенчатая школа, крытая тёсом, была готова, началась учёба. Учителей было двое – отец и Шигай Рамазан, иногда и Юнус Шуши. Отец учил детей, Шигай и Юнус взрослых. Юнус занимался с пожилыми по ликвидации безграмотности. Пожилых в группе Юнуса было немного и непостоянного состава. У Шигая была группа среднего возраста, от девяти до восемнадцати лет. Здесь были мальчики, парни и девушки. Девушек было до десяти. Среди них Нафиса Хайрова, Араб Немкаева, Шафика Адамски – дочь муллы Али, Сайда Сунчали – дочь дяди Хафиза, Марго Рамазан – сестра Шигая и Зифа Шабаева – дочь Ахмеджана Шибай. Если судить по представлениям о школах вообще, то в обучении Шигая не было никакого порядка, но учёба была интересна. Он учил нас грамоте по-татарски и по-русски одновременно. И в то же время читал нам вслух «Шурали» Абдуллы Тукая, как сказку. Однажды молча пошагал перед нами и сказал: «слушайте про лес». Не помню рассказа, хотя и короткого, но до сих пор помню: “стоит стеной зелёный лес, на лес надвигается буря”. Мне показалось, что не Шигай, а лес грозно предупреждает, зашумел листвой на бурю. И осень. «Что, дремучий лес, призадумался? Что, Бова-силачь заколдованный грустью тёмною затуманился?»

Первые недели ученики, так же, как тогда в мечети, сидели на полу. И вот, однажды Шигай спрашивает у нас, у кого какой плотничий и столярный инструмент есть. Оказывается, есть у многих. Шигай распределил кто что должен принести завтра. На другой день в школе оказались свежераспиленные березовые и осиновые доски. Два дня ученики вместе с учителями мастерили столы и скамейки. И с тех пор в школе сидели на скамейках за столами.

Несколько раз заходил в школу Юсуф Максудов. Поздоровается, просидит молча урок, и пожелав нам успеха, уходит. Он то в Сельсовете, то в кругу того вооруженного отряда о чем-то беседует, то сорганизовал потребительское общество: лавку с кой-какими товарами, которую почему-то все называли коротко теребиловкой. Большинство из того отряда ушло на фронт. Оказывается, фронт еще есть. Иногда Юнус с небольшой группой вооруженных сил из того же отряда уходил в лес, как тогда называли, «на проческу». Так вот в ту ночь с четверга на пятницу Юнуса и Яфара не стало, их прохоронили в городе. Потом из города в Карлыган приехал Ризван Абдрахманов, будучи теперь нашим зятем, остановился у нас, вызвал на разговор нескольких мужиков. Помню, примерно, вот это:

ВАСИЛ СУНЧАЛИ: Шел я к Кузьме Петровичу, он обещал нам дать «Хижину дяди Тома». Библиотеку мы собирали. Шел по-над речкой. Издали вижу двое верховых мне навстречу. Похоже не наши, кони оседланы. На всякий случай, я зашел в лозняк, присел. Должно не заметили меня, проезжают мимо. Слышу:

– Попов не упустит такую крупную дичь, как Нестров – По голосу узнал,Губан, Лобастого старший.

– Не задержится, – говорит другой, незнакомый – Распутица начнется не пробьемся к Антонову, то хана нам.

Я догадался, кто такие. Про банду Попова уже был слух. Бегом к Кузьме, рассказал. У Кузьмы лесник сидел, Быков Григорий, кузьме и говорит:

– Ты, Григорий Иванович, немедля дуй к Какаху. А ты, Васил, на мою лошадь, и скачи в город. А я к Нестеровым.

ГРИГОРИЙ БЫКОВ: Вина моя. По дурости в капкан попал. Вместо того, чтобы прямиком к Какаху, зашел в свою сторожку. А там гости незваные, Губан и еще один. Расспрашивают, кто где из наших коммунистов. Ни сам, ни Ариша, жена то есть, отлучиться не можем. Тихонько спровадили девчонку к Али Нуже.

АЛИ НУЖА: Девчонка, Дуся значит, шепнула мне в сенцах в чем дело. Как раз у меня сидели кое-кто из самооборонцев. Поднял без шума. Фатаха Плясай послал к Максудовым, Тирая наказал уведомить остальных самооборонцев, чтобы сбор с оружием у Какаха – секретаря комячейки. Собрались. Пришел и Фатах. Говорит, что Максутовых дома нет и жена не знает где они. Ну что же, ночами лежит мороз, а днем уже снег тает, распутица. В город Попов не рискнет. Полагаем одна ему дорога через Александровку на Сердобу. У Попова сила немалая, одних конных больше сотни, да обоз. Известно уже, что эта банда натворила в Хвалынском училище летчиков. Ну залегли в засаду в лесу, близ Александровской дороги. Один пулемет, десять винтовок, патронов негусто. Банда уже в деревне. Бог знает, что там творит. Шума явного не слыхать, кроме конского топота, да кто-то, должно быть спьяна, заорал про «яблочко куда катишься». Сидим. Ну что мы могли поделать? Уже на рассвете выехали из деревни первые конные, потянулась по дороге цепь конных, длинная, будто уж вьётся. Следом санный обоз. Пропустили конных и дали залп в хвост. Трое конных свалились. Передние скачут без остановки. В обозе заминка. С дороги не съехать, провалится. И назад не повернуть. Смотрим пешие, проваливаясь в снегу, направились к оврагу, то есть не на нас, а в обратную сторону. Видно, что сброд, не военные. Не стали связываться. Подождали, пока уйдут. Пришли в деревню. Юсуф и Яфар убиты. У мечети. Укрыли пологом.