- -
- 100%
- +
Глава 1. Горизонт обыденности
Алексей проснулся от холода.
Окно в его комнате было старым, деревянным, с щелями, которые мать каждую осень затыкала ватой. Но вата вывалилась, и теперь ноябрьский воздух сочился внутрь тонкими ледяными струйками. Лёша открыл глаза и увидел над собой белый потолок с жёлтыми разводами от протекшей крыши. Он лежал, натянув одеяло до подбородка, и смотрел, как пар от его дыхания поднимается к потолку и тает.
За стеной уже гремели вёдра. Сёстры встали раньше.
Их было двое — Оля и Катя, погодки, семнадцать и восемнадцать лет. Они были высокими, громкими, уверенными в себе. Когда они смеялись, в доме дрожали стёкла. Когда ссорились — дрожали стены. Лёша никогда не мог понять, любят они друг друга или ненавидят. Наверное, и то и другое одновременно. Так бывает у людей, которые живут слишком тесно.
Оля уже кричала из кухни что-то про молоко, которое убежало, и про Лёшку, который опять проспал. Катя вторила ей, но слов было не разобрать из-за шума воды. Мать молчала — она всегда молчала по утрам, экономя силы на день.
Лёша сел на кровати. Холодный пол обжёг босые ступни. Он быстро нашёл носки — дырявые, но тёплые — и натянул свитер, который был ему велик. Свитер раньше принадлежал деду. Дед умер год назад, но вещи его ещё жили в доме. Мать не могла их выбросить. Или не хотела.
Завтракали молча. Каша с маслом, хлеб, чай. Отец уже ушёл на ферму — он всегда уходил затемно, чтобы не видеть, как просыпаются дети. Не потому что не любил, а потому что не знал, что с ними делать. С девочками ещё говорил — они были старшие, с ними можно было обсудить цены на сено или ремонт крыши. А Лёша... Лёша был другой.
Отец не понимал его. Маленький, худой, с голубыми глазами, которые смотрели слишком внимательно и слишком долго. Отец говорил: «Хватит пялиться, как сыч». Лёша отводил взгляд, но через минуту снова смотрел. Не из упрямства, а из интереса. Ему всё было интересно: как отец держит вилы, как мать месит тесто, как сёстры заплетают друг другу косы. Он не просто смотрел — он изучал.
В школе его не любили за это. Вернее, не то чтобы не любили — не замечали. Он сидел на последней парте, рисовал в тетради круги и линии, которые напоминали орбиты планет, и почти не отвечал на вопросы учителей. Учился он средне. Не потому что глупый, а потому что ему было скучно. Задачи по математике казались плоскими, как доска, на которой их писали. История — набором дат, за которыми не было жизни. Литература — чужими переживаниями, которые почему-то нужно было заучивать наизусть.
А настоящая жизнь была в книгах. В тех, что он брал в деревенской библиотеке — старом доме с облупленной краской и запахом сырой бумаги. Там пахло временем. И временем этим пахли страницы.
Библиотека находилась на другом конце деревни, за мостом через речку, которая к ноябрю уже замёрзла. Лёша ходил туда пешком, в любую погоду. Дорога занимала полчаса, и это были его лучшие полчаса. Никто не трогал, никто не кричал, никто не требовал помочь по хозяйству. Он шёл и думал.
Думал он о многом. О том, почему небо синее, а трава зелёная. О том, почему люди умирают. О том, куда уходят коровы, когда их увозят на скотобойню. О том, есть ли жизнь на других планетах. О том, видит ли его кто-то сверху.
Последнее было самым странным. Иногда Лёше казалось, что он — не совсем он. Что он — кто-то другой, кто временно находится внутри этого худого мальчика с голубыми глазами. Это чувство приходило редко, но метко. Как будто он забыл что-то важное и никак не может вспомнить.
В библиотеке было пусто. Библиотекарша, тётя Вера, дремала за столом, положив голову на стопку формуляров. Она была старой, как само здание, и, казалось, состояла из той же пыли, что и книги. Лёша тихо прошёл мимо неё к дальнему стеллажу.
Там стояли книги по астрономии. Старые, советские, с чёрно-белыми иллюстрациями. Одну из них Лёша уже читал — про планеты и спутники. Но сегодня он заметил другую. Она лежала на боку, без обложки, страницы пожелтели и склеились по краям. Он осторожно открыл её.
«...чёрная дыра — это область пространства, в которой гравитация настолько сильна, что даже свет не может её покинуть. Горизонт событий — это точка невозврата. Всё, что пересекает его, исчезает для внешнего наблюдателя навсегда».
Лёша перечитал эти строки трижды. Свет не может выйти. Свет — самое быстрое, что есть во Вселенной — и он не может вырваться. Что же там, внутри? Что происходит с тем, что упало? Если свет не возвращается, то и информация не возвращается. Или возвращается, но по-другому?
Он не знал, что через много лет эти же вопросы станут его судьбой. Что он будет стоять перед горизонтом событий не как читатель, а как путник. Что смерть, которую он боялся, окажется именно таким горизонтом. Что ответ будет ждать его по ту сторону.
Но пока ему было одиннадцать. Он стоял в пыльной библиотеке и чувствовал, как внутри закипает странное волнение. Не страх, не радость, а что-то третье. Как будто он только что нашёл дверь, о которой никто не знает.
Дома его ждал отец.
Отец сидел на крыльце и курил. Он был трезвый — это Лёша определил сразу, по прямой спине и ясному взгляду. В трезвости отец был молчалив и хмур. В пьяном состоянии — громок и зол. Что хуже, Лёша не знал.
— Где шлялся? — спросил отец, не глядя на него.
— В библиотеке.
— Библиотека... Тоже мне, академик. Иди лучше матери помоги. Коровы недоены.
Лёша кивнул и пошёл в хлев. Спорить с отцом было бесполезно. Да он и не хотел спорить. Он боялся.
Страх драк жил в нём с раннего детства. Он не помнил, когда начал бояться. Может, когда отец впервые ударил мать — не сильно, но достаточно, чтобы Лёша запомнил звук пощёчины на всю жизнь. Может, когда соседские мальчишки избили его за то, что он отказался стрелять из рогатки по кошке. Может, когда он увидел, как мужики у магазина били друг друга просто так, по пьяни, и никто их не останавливал.
Он не понимал драк. Зачем бить, если можно сказать? Зачем причинять боль, если можно отойти? Он пробовал объяснить это отцу однажды. Отец долго смотрел на него, а потом сказал: «Ты не мужик».
«Не мужик».
Это слово застряло в Лёше как заноза. Он не хотел быть мужиком в отцовском понимании. Он не хотел бить, ломать, доказывать силу. Но он не знал, как быть по-другому. Никто не учил его этому.
Вечером он пошёл к деду.
Дед лежал на кладбище за околицей. Лёша ходил к нему раз в неделю, по воскресеньям, когда не нужно было в школу. Могила была простой — деревянный крест, фотография под стеклом, венок из искусственных цветов. Дед на фото был молодым, хотя умер старым. Так всегда бывает на могилах.
Лёша садился на скамейку рядом и разговаривал. Не вслух — про себя. Он рассказывал деду про книги, про коров, про сестёр, про отца. Про чёрные дыры он тоже рассказал. Дед не отвечал.
Но однажды ответ пришёл.
Это случилось через несколько месяцев после смерти деда. Лёша лежал в кровати и думал о нём. Вспоминал его руки — большие, тёплые, с синими жилами. Вспоминал, как дед учил его косить траву. Вспоминал, как дед говорил: «Смерти нет, Лёшка. Есть только переход».
Тогда Лёша не понял. А теперь вдруг понял — не умом, а чем-то другим. Чем-то, что было глубже ума.
Смерти нет. Есть только переход.
Куда?
За горизонт.
Ночью он вышел на крыльцо.
Темнота обступила его со всех сторон. Он боялся темноты с детства — боялся не самой темноты, а того, что в ней может прятаться. Чудовищ, призраков, чужих людей. Но сегодня он вышел не для того, чтобы бояться. Он вышел, чтобы посмотреть на звёзды.
Над деревней висел Млечный Путь — огромный, серебряный, как река, которая течёт не по земле, а по небу. Лёша запрокинул голову и замер. Он думал о чёрных дырах. О том, что где-то там, в центре этой серебряной реки, прячется нечто, что сильнее света. Нечто, что затягивает в себя всё — материю, время, даже саму реальность.
Может, смерть — это тоже чёрная дыра? Может, дед сейчас там? Может, он не исчез, а просто перешёл в другое место, откуда нельзя подать сигнал?
Лёша стоял и смотрел. И вдруг почувствовал странное спокойствие. Как будто кто-то положил руку ему на плечо. Он обернулся — никого.
Но чувство осталось.
В ту ночь ему приснился сон.
Он стоял на краю огромной воронки. Воронка была сделана не из земли, а из света. Свет стекал в неё, как вода в слив. Лёша смотрел и знал: там, внутри, нет времени. Там всё происходит одновременно — рождение, жизнь, смерть, снова рождение. Там информация не исчезает, а записывается в какую-то невидимую книгу.
И он вдруг понял: это не сон. Это воспоминание.
Он уже был там. До рождения. До деревни. До того, как стал Лёшей.
Он был там. И он вернётся.
Проснувшись, он не помнил деталей. Только чувство — сильное, как удар колокола. Он сел на кровати и прижал руку к груди.
Сердце билось ровно.
За окном светало.
Где-то далеко, за горизонтом, ждал ответ.
Часть 2
Утро на ферме начиналось затемно.
Лёша вышел из дома, когда небо только-только начало сереть. Воздух был колючим, пахло навозом и прелой соломой. Сапоги скользили по замёрзшей грязи. Он шёл к коровнику, сжимая в руке фонарик, который то и дело мигал — батарейки садились, а новые мать покупала редко.
В коровнике уже горел тусклый свет. Коровы стояли в стойлах, тяжёлые, тёплые, дышащие паром. Их глаза в полумраке казались бездонными. Лёша любил эти глаза. В них не было злобы, не было хитрости — только терпение и какая-то древняя печаль.
Сегодня должен был родиться телёнок.
Мать сказала об этом за завтраком — буднично, как о погоде. Но для Лёши это было событием. Он видел, как рождаются телята, и каждый раз это казалось ему чудом. Из ничего, из тёмного тепла коровьего живота, появлялось новое существо — мокрое, дрожащее, с огромными глазами. Оно делало первый вдох, и мир становился чуть-чуть больше.
Но сегодня всё пошло не так.
Телёнок родился мёртвым.
Лёша стоял в углу коровника и смотрел, как мать молча заворачивает маленькое тельце в мешковину. Корова мычала — низко, протяжно, страшно. Этот звук проникал под кожу, в кости, в самое сердце.
— Почему? — спросил Лёша, хотя знал, что ответа не будет.
— Бывает, — сказала мать. — Не все рождаются, чтобы жить.
И тогда Лёша подумал о том, о чём никогда раньше не думал. О телятах, которых выращивают на убой. О курицах, которым отрубают головы. О свиньях, которые визжат так, что закладывает уши. Почему мир устроен так, что одни должны умирать, чтобы другие жили? Почему нельзя иначе?
Это был не детский вопрос. Это был первый философский вопрос в его жизни. И ответа на него не было ни в одной книге деревенской библиотеки.
Вечером он спросил у матери про деда.
Они сидели на кухне. Мать штопала носки, Лёша делал вид, что читает, но на самом деле думал. Сёстры ушли к подругам, отец — к соседу, и в доме было тихо.
— Мам, а где дед сейчас?
Мать перестала шить. Подняла голову, посмотрела на Лёшу долгим взглядом.
— На небесах, — сказала она. — У Бога.
— А ты точно знаешь?
— Так батюшка говорит.
— А ты сама?
Мать помолчала. Потом вздохнула и снова взялась за иголку.
— Никто не знает, Лёша. Мы верим. Вера — это когда не знаешь, но всё равно доверяешь.
Лёша кивнул. Но внутри у него что-то сопротивлялось. Вера — это хорошо. Но он хотел знать. Не верить, а знать. Куда ушёл дед? Где он сейчас? Может ли мёртвый телёнок снова стать живым? Или всё исчезает навсегда?
Он вспомнил книгу про чёрные дыры. Информация не исчезает. Она сохраняется. Может быть, и люди не исчезают. Может быть, они просто переходят в другое место, откуда нельзя подать сигнал.
Отец вернулся поздно. Трезвый, но хмурый. Он сел за стол, налил себе чаю и долго смотрел на Лёшу.
— Мне сосед сказал, что тебя опять мальчишки задирали, — сказал он. — Ты им что, даже не ответил?
Лёша сжался. Он знал, к чему идёт разговор.
— Я не хотел драться, — сказал он тихо.
— Не хотел? — отец хлопнул ладонью по столу. — А чего ты хотел? Чтобы они тебя и дальше унижали? Ты мужик или кто?
Лёша молчал.
— Завтра пойдёшь и дашь сдачи, — продолжал отец. — Иначе я сам тебя научу. Понял?
— Понял, — сказал Лёша.
Но он не понял. Он не понимал, почему нужно бить, чтобы тебя уважали. Почему сила — это единственный способ доказать, что ты прав. Почему отец не может принять его таким, какой он есть.
Ночью, лёжа в кровати, Лёша долго думал об этом. Он представил, как завтра подойдёт к обидчикам и скажет: «Я не буду с вами драться. Это бессмысленно. Давайте лучше поговорим». И они, конечно, засмеются. Может, ударят. Но он не ударит в ответ. Не потому что боится. А потому что так нельзя.
Где-то глубоко внутри он знал: драка — это ошибка. Системная ошибка. Вирус в программе. Если ты бьёшь в ответ, ты становишься частью того же вируса. Ты заражаешься. Ты начинаешь верить, что сила решает всё.
А сила не решает. Сила только разрушает.
В ту ночь ему снова приснился сон.
На этот раз он был ярче и страшнее. Лёша стоял в огромном зале. Стены зала были сделаны из книг — миллионы, миллиарды книг, от пола до потолка. Каждая книга светилась изнутри мягким золотым светом. Лёша подошёл к одной, открыл.
На странице была его жизнь.
Он видел себя младенцем на руках у матери. Видел, как делает первые шаги. Как читает первую книгу. Как стоит у гроба деда. Всё было записано. Каждая мысль, каждое слово, каждое чувство.
Он открыл другую книгу — там была жизнь его матери. Третью — жизнь отца. Четвёртую — жизнь мёртвого телёнка.
И вдруг он понял: это библиотека душ. Хранилище информации. Здесь ничего не пропадает. Здесь нет смерти. Есть только записи. И каждая запись вечна.
— Ты понял? — спросил голос.
Лёша обернулся. Рядом стоял дед. Не старый, не больной — молодой, сильный, с теми же голубыми глазами, что у Лёши.
— Дед? — прошептал Лёша.
— Это всё не исчезает, Лёшка. — Дед обвёл рукой зал. — Мы просто думаем, что умираем. А на самом деле мы просто возвращаемся сюда. Это наш дом.
— А зачем мы тогда уходим? — спросил Лёша. — Зачем рождаемся там, в деревне, среди коров и драк?
Дед улыбнулся.
— Чтобы научиться. Там — школа. Здесь — каникулы. Но каникулы не могут длиться вечно. Нужно возвращаться в школу, пока не сдашь экзамен.
— Какой экзамен?
— Понять, зачем ты живёшь. И выбрать, кем ты будешь.
Лёша хотел спросить ещё что-то, но сон начал таять. Зал поплыл, книги слились в одно золотое море, и голос деда затих где-то далеко.
Утром он проснулся с чувством, которое не мог описать.
Как будто он только что узнал что-то очень важное, но забыл. Остался только след, как от пролетевшего самолёта в небе. Белая полоса на голубом.
Он встал, оделся, вышел на крыльцо.
Солнце только поднималось над лесом. Небо было чистым, морозным, звенящим. Где-то мычали коровы. Где-то кричали петухи. Деревня просыпалась.
А Лёша стоял и смотрел на восток, где небо становилось розовым, а потом золотым. И вдруг он понял: свет — это не просто свет. Свет — это инструмент. Он переносит информацию. Он соединяет миры. Он — мост между тем, что здесь, и тем, что там.
Когда-нибудь, подумал Лёша, люди научатся читать этот свет. И тогда мы узнаем всё.
А пока ему одиннадцать. И впереди — целая жизнь. Трудная, страшная, непонятная. Но теперь он знал: это не навсегда. Это только глава в книге. Одна из многих.
Часть 3
Школа встретила Лёшу шумом и толкотнёй.
Это было длинное одноэтажное здание с облупленной штукатуркой и мутными окнами. Внутри пахло мелом, сыростью и чем-то кислым — не то щами из столовой, не то потом переодетых после физкультуры тел. На стенах висели плакаты: «Учиться, учиться и учиться», «Скажи наркотикам нет», «Космос — наша гордость». Последний Лёша любил больше всего. На нём была нарисована ракета, улетающая в звёздное небо, и космонавт в скафандре махал рукой.
Класс гудел. Три ряда парт, пятнадцать человек. Деревенские дети — шумные, грубоватые, привыкшие к труду и скуке. Они не любили школу, но ходили, потому что родители заставляли. Учились кто как: одни — чтобы вырваться в город, другие — чтобы отсидеться до армии, третьи — просто потому что так надо.
Лёша сидел на последней парте у окна. Он всегда выбирал это место. Отсюда был виден кусок неба и старая берёза, которая росла у забора. Когда урок становился совсем скучным, Лёша смотрел на берёзу и думал. О чёрных дырах. О свете. О том, что приснилось ему прошлой ночью.
Сегодня он думал о библиотеке душ.
Он помнил сон урывками: огромный зал, книги, которые светятся, дед, который говорит, что смерти нет. Днём это казалось просто фантазией. Но внутри осталось чувство, похожее на занозу. Что-то застряло. Что-то не отпускало.
— Лебедев! — голос учительницы выдернул его из размышлений.
Лёша вздрогнул. У доски стояла Марья Ивановна — пожилая, с пучком седых волос и усталыми глазами. Она вела литературу и не любила, когда ученики витали в облаках.
— Ты меня слышишь?
— Да, — сказал Лёша.
— Тогда повтори, что я сейчас сказала.
В классе засмеялись. Лёша молчал. Он действительно не слышал.
— Садись, Лебедев. И в следующий раз не считай ворон на уроке.
Он сел. С задней парты кто-то кинул в него скомканной бумажкой. Лёша не обернулся. Он знал, кто это — Серёга Круглов, крупный, рыжий, вечно ищущий повод для насмешки. Серёга не был злым по-настоящему, но ему нужно было перед кем-то самоутверждаться. Лёша подходил идеально: тихий, щуплый, без ответной агрессии.
На перемене Серёга подошёл сам.
— Лебедев, ты чего такой умный? Всё читаешь, читаешь... Хочешь в город уехать?
Лёша пожал плечами.
— Я просто люблю читать.
— Любишь читать? — Серёга хмыкнул. — А драться любишь?
Рядом уже стояли двое его приятелей. Они ухмылялись.
— Нет, — сказал Лёша. — Не люблю.
— А придётся.
И Серёга толкнул его в плечо.
Лёша отступил на шаг. Сердце забилось быстро-быстро. Он знал этот момент. Сейчас либо ударят, либо нет. Либо он ответит, либо нет.
Он не ответил.
— Трус, — сказал Серёга. — Скучный ты, Лебедев. Даже побить тебя неинтересно.
Они ушли, смеясь. Лёша остался стоять у стены, сжимая кулаки в карманах. Ему было обидно. Обидно до слёз. Но он знал: если бы он ударил, стало бы только хуже. Может, не сегодня — но завтра, послезавтра, через год. Насилие порождает насилие. Драка не решает ничего.
Он вытер глаза рукавом и пошёл в класс.
После школы он снова пошёл к деду.
Кладбище было пустым и тихим. Снег ещё не выпал, но земля уже замёрзла. Лёша сел на скамейку, посмотрел на фотографию под стеклом. Дед смотрел на него спокойно и мудро.
— Дед, — сказал Лёша тихо. — Мне приснился сон. Будто ты мне сказал, что смерти нет. Что мы просто возвращаемся в библиотеку. Это правда?
Ветер качнул ветку берёзы. Снег посыпался с неё белой пылью.
— Если правда, — продолжал Лёша, — то зачем мы здесь? Зачем вообще жить, если можно просто быть там, в тепле и свете? Почему нельзя сразу?
Тишина.
— Мама говорит, что ты у Бога. Но я не знаю, кто такой Бог. Может, Бог — это и есть та библиотека? Может, Бог — это все мы вместе?
Он замолчал. Ему вдруг стало холодно. Не снаружи — внутри. Как будто он подошёл к краю чего-то огромного и заглянул вниз.
— Я боюсь, дед. Боюсь драк. Боюсь темноты. Боюсь, что всё это — просто случайность, и нет никакого смысла. Но если смысла нет, то зачем тогда читать? Зачем думать? Зачем вообще вставать по утрам?
Он закрыл глаза.
И вдруг почувствовал — не услышал, а именно почувствовал — ответ. Не словами. Скорее, образом. Как будто кто-то положил ему на плечо тёплую руку.
«Ты всё поймёшь. Но не сейчас. Сначала нужно прожить. Нужно увидеть. Нужно запомнить».
Лёша открыл глаза. Вокруг по-прежнему было пусто. Только кладбище, снег и серое небо. Но чувство осталось.
Вечером он сидел на ферме.
Коровы уже спали. Телёнок, родившийся неделю назад, лежал на соломе, поджав ноги. Он был живой, тёплый, дышал часто-часто. Лёша смотрел на него и думал: вот, этот телёнок не знает, что он — телёнок. Он просто живёт. Просто дышит. Просто есть. Может быть, в этом и есть смысл? Не в том, чтобы понять, а в том, чтобы быть?
Но тогда зачем ему, Лёше, дано думать? Зачем дано задавать вопросы? Почему он не может просто есть, спать и не думать о чёрных дырах?
Ответа не было. Но сам вопрос уже казался важным.
Он вышел на улицу. Над фермой висело небо — огромное, звёздное, бесконечное. Лёша запрокинул голову и стал смотреть.
Где-то там, в центре Млечного Пути, пряталась чёрная дыра. Она была огромной — в миллионы раз тяжелее Солнца. Она затягивала в себя газ, пыль, целые звёзды. И никто не знал, что происходит внутри.
Лёша вдруг подумал: а что, если чёрная дыра — это не конец? Что, если это — начало? Может быть, там, за горизонтом событий, рождаются новые вселенные? Может быть, каждая чёрная дыра — это чей-то Большой взрыв?
Он не знал, что через много лет учёные будут спорить об этом. Что кто-то скажет: информация не исчезает, она записывается на поверхности горизонта. Что кто-то добавит: чёрные дыры — это порталы в другие измерения.
Но сейчас, в одиннадцать лет, он чувствовал это интуитивно.
Смерть — это горизонт событий. Ты не можешь увидеть, что за ним. Но это не значит, что там ничего нет.
Ночью ему приснился третий сон.
На этот раз он был страшным.
Лёша стоял на поле. Поле было огромным, как степь, и на нём лежали люди. Много людей — сотни, тысячи, миллионы. Они не двигались. Они были мёртвыми.
Лёша шёл между ними и не мог понять, что случилось. Война? Болезнь? Голод?
И вдруг он услышал голос — не деда, не матери, а какой-то другой, металлический, холодный:
«Это цена. Цена, которую вы платите за то, что не умеете договариваться».
Лёша проснулся в холодном поту.
Он сел на кровати и долго сидел, глядя в темноту. Сердце колотилось. В висках стучало.
Война.
Он знал это слово. Знал из книг, из фильмов, из рассказов взрослых. Но сейчас он впервые почувствовал, что это такое. Не просто слово. Реальность. Огромная, бессмысленная реальность, которая пожирает людей, как чёрная дыра — свет.
И тогда он задал вопрос, который станет главным в его жизни:
«Почему? Почему люди убивают друг друга, если можно просто договориться?»
Ответа не было. Но он решил: когда вырастет, он обязательно найдёт этот ответ. Или умрёт, пытаясь.
На следующее утро он пошёл в библиотеку раньше обычного.
Тётя Вера, библиотекарша, была на месте. Она сидела за столом, перебирая старые карточки, и не сразу заметила Лёшу.
— Ты сегодня рано, — сказала она, подняв голову. — Что, не спится?
— Не спится, — сказал Лёша.
Он прошёл к дальнему стеллажу, где лежали книги по астрономии. Взял ту самую, без обложки, и сел за стол. Он уже знал почти всё, что в ней было написано, но ему нужно было перечитать.
«...чёрная дыра — это область пространства, в которой гравитация настолько сильна, что даже свет не может её покинуть. Горизонт событий — это точка невозврата».
Лёша оторвался от книги и посмотрел в окно. За окном падал снег — первый снег в этом году. Крупные белые хлопья медленно опускались на землю, укрывая грязь и мусор.
Снег был похож на свет. Тихий, чистый, неизбежный.
Он закрыл книгу и подумал: «Однажды я узнаю. Однажды я пойму».
Часть 4
Снег шёл весь день.
К вечеру деревня стала белой и тихой, как будто кто-то накрыл её ватным одеялом. Скрип шагов, лай собак, мычание коров — всё звучало приглушённо, мягко, почти нежно. Лёша любил снег. Под снегом даже грязь казалась чистой. Даже старые покосившиеся заборы выглядели уютно, как на новогодней открытке.
Он сидел у окна и смотрел, как падают хлопья. В доме было тихо: сёстры ушли к подругам, мать хлопотала на кухне, отец спал после смены. Лёша мог бы почитать, но не хотелось. Он просто смотрел и думал.
Думал о том, что сказал ему дед во сне. «Там — школа. Здесь — каникулы». Если это правда, то получается, что вся его жизнь — деревня, коровы, драки, школа — это что-то вроде тренировочного лагеря. Он здесь, чтобы научиться. Но чему? Драться он не умеет и не хочет. Работать на ферме — пожалуйста, но разве этому нужно учиться целую жизнь? Книги? Да, книги он любил. Но неужели всё ради того, чтобы прочитать несколько старых томов в деревенской библиотеке?