Лишняя

– Эх, Таюшка, мало хорошего в том, чтобы быть омегой.

– Почему?

– Сложно, родная. Да, ты составишь прекрасную пару любому оборотню. Вы влюбитесь. Поженитесь. Родите детишек. Муж будет тебя боготворить, носить на руках, холить и защищать. Ты станешь для супруга той самой, единственной и неповторимой. Самочкой. Девочкой. Спутницей жизни.

– Но? Я чувствую, что за всеми красивыми словами, которые ты только что озвучила, непременно последует продолжение, которое меня не порадует.

– К сожалению, звездочка моя, так есть.

– Объясни же скорее, в чем подвох?

– Подвох в том, что ни одна омежка никогда не заменит оборотню его истинную пару. Вот в чем ужас положения.

– Подожди… ты хочешь сказать, что если мой муж, с которым я проживу много лет, рожу волчат и буду счастлива, в один не самый прекрасный день вдруг повстречает половинку своей души, он… бросит меня и детей? Откажется от нас? И выберет её?

– Да, Таюшка. Он. Выберет. Истинную.

Мама тяжело вздыхает и отводит взгляд. Но как гладила меня по голове, так и продолжает гладить. Словно нежными прикосновениями старается разогнать тучи, что вместе с холодом поселяются внутри тела после ее слов.

– Ты… ты это точно знаешь? – голос дрожит, как не стараюсь казаться спокойной.

– К сожалению, милая. Истинная любовь всегда побеждает лунное притяжение омег, пусть последнее тоже очень сильно, ведь даровано самой богиней.

– Омеги… истинные… – в горле пересыхает, но я все равно продолжаю мысль, что вспышкой рождается в голове, – м-мама, ты же тоже омега... и говоришь, что точно знаешь. Скажи, мой отец… он точно погиб? Или всё-таки он… нас…

Как не пытаюсь вытолкнуть с губ слово «бросил», ничего не выходит. Страшное, оно застревает на языке и упирается.

– Твой папа встретил свою пару, Таюшка.

– И выбрал ее?

Сердце пронзает ядовитая стрела.

Думать, что папа погиб, выполняя свою работу, – было всегда больно. Знать теперь, что он взвешенно и равнодушно отказался от жены и дочки, оставив нас одних барахтаться в жестоком мире, без денег, сил, поддержки, а сам беззаботно пошел дальше: создал новую семью с истинной оборотницей, родил с ней себе новых, прекрасных и любимых детей, – больнее в сотню раз.

Жутко.

Обидно до горьких слез, которые скользят по щекам.

– Прости, родная, что молчала раньше. Не хотела тебя расстраивать, пока ты была маленькая.

Маленькая. Большая. Столь ли важен возраст, если предательство отца так и остается предательством?

– И он… – голос пропадает, но я заставляю себя говорить дальше. Хочу за один раз выяснить все подробно, чтобы после никогда больше не возвращаться к этой теме, – он никогда не хотел вернуться назад? К тебе? Ко мне? Не звонил? Не писал? Не интересовался? Не плакался, что совершил глупость, уйдя и бросив… нас?

– Никогда.

– Жестоко, мамочка.

– Знаю, доченька. Поэтому умоляю тебя: не спеши с выбором пары. Будь очень аккуратна. Не повторяй мою ошибку. Сделай все правильно.

– Разве ж могут омежки поступать правильно?

– Конечно, милая. Ты просто не торопись влюбляться. Не открывай душу красивым речам обычных оборотней. Жди своего… истинного. Не чужого, Таюшка, только своего и именно ему дари свое сердечко. Вот идеальное решение для таких, как мы…

– Обязательно, мамочка. Я не совершу ошибки…

Всего пара заполошных ударов сердца, миг, один взмах ресниц, а перед мысленным взором проносится целый вечер и тот самый долгий судьбоносный разговор, который состоялся у нас с мамой много лет назад, когда она еще была жива.

Странно, почему же я его так легко забыла?

Почему нарушила собственное обещание?

Зачем поверила Стиву?

С чего вдруг очаровалась сладкими речами, что буду для него луной, воздухом, небом, солнцем и всем-всем-всем, чем пожелаю?

На кой вручила в его загребущие руки свое сердечко, подарила тело, душу, всю себя?

Отчего не подвергла сомнениям заверения, что никто кроме меня ему никогда не будет нужен?

Зачем приняла за правду нашептанные на ушко слова, что я – лучшая? Единственная? Любимая? Идеальная?

Всё потому, что дурочка наивная, которая очень боялась остаться одна и до дрожи хотела жить, хотела любить и быть любимой в ответ…

Теперь, в день регистрации нашего со Стивом брака, стоя у зеркала в белом подвенечном платье в комнате отдыха, куда забежала на минутку, чтобы освежиться перед началом церемонии, и глядя в глаза молодой красивой, а главное, уверенной в себе незнакомки, проскользнувшей без приглашения за мной следом, я интуитивно ощущаю, что всё.

Мое время вышло, а та сказка, то светлое счастливое будущее, которое я сама себе придумала, доживает последние мгновения и вот-вот растает, как туман поутру.

Хорошего уже не будет.

Впереди неотвратимо жестокая действительность, которая распахнет свои ледяные объятия в тот же миг, как незнакомка откроет рот.

Я вижу ее впервые в жизни, но почему-то заранее знаю, что все, что она скажет, будет правдой.

Горькой. Ядовитой. Той правдой, которая с минуты на минуту разобьет все мои розовые мечты о счастье на мельчайшие осколки.

Острые.

Опасные.

Смертоносные.

И я никогда больше не буду прежней.

– Ну, здравствуй, Тая, – произносит девчонка с ярко-рыжими волосами, достигающими поясницы, растягивая ярко-красные губы в широкой улыбке, – говорят, ты невеста Стива? Омежка хитрозадая.

Высокая, стройная волчица держится очень самоуверенно. По всему видно, что не робкого десятка. Наглая, дерзкая. Палец в рот не клади.

И подружки ее, которые следом в комнатку просочились, дверь спинами подперли, предварительно замкнув затвор, и руки на груди сложили, рассматривая меня, как неведомую зверушку, точно такие же. Высокомерные и злые.

Глазами своими стреляют, будто шкуру с меня заживо содрать хотят и предвкушение от травли испытывают.

– Здравствуй, – отвечаю ровно, хотя внутренности вибрируют.

И так предстоит мероприятие не рядовое – будущий муж – сын чиновника высокого ранга, а тут еще наглые оборотницы грубо шутят и уходить не собираются.

– Верно, говорят. Стив Лобов – мой жених. А совсем скоро станет мужем.

На удивление, голос не дрожит, хотя сердце во всю долбит по ребрам, причиняя ноющую боль. Неужели заранее предчувствует беду на каком-то потустороннем уровне?

Да ну, глупости!

Все будет хорошо.

Наверное, девушки – родственницы моего оборотня, решили подшутить, устроив адреналиновый розыгрыш. Жаль, слегка перестарались… мне совсем невесело и неуютно.

Ничего, надо немного подождать и не нервничать. Уговариваю себя. Сейчас Стив придет и разберется.

Всё наладится.

– Это вряд ли, дурочка, – фыркает оборотница, изучая меня прищуренным взглядом.

Столько ненависти в нем таится, что отшатнуться хочется.

Темнота в холодных глазах. И обещание всех кар небесных, если попробую разозлить.

Нет. Ошибаюсь я.

Не розыгрыш это.

Чистая злоба.

Откровенная.

Дикая.

– Зачем Лобову жениться на подделке, омеге, которую может позволить себе каждый, если у него есть исключительная самка – его истинная? – продолжает незнакомка между тем.

– Истинная? – переспрашиваю, цепляясь за главное.

С трудом проглатываю вязкую слюну. Кошмар, что когда-то обрушился на мою любимую мамочку, теперь настиг и меня.

– Вот именно. Я – Зарина Минина – истинная пара Стива Лобова. Настоящая невеста и единственная, кто будет его женой. Поняла?!

Каждое слово – камень, что падает на сердце и причиняет ему острую боль.

– Но мы… любим друг друга. И скоро у нас будет малыш, – произношу тихо.

Голос все же ломается.

Никогда не чувствовала себя воительницей и любительницей конфликтов. Спокойная, рассудительная, обожающая детей и безумно ждущая своего собственного, который теплой искоркой уже обитает под сердцем…

Любовно накрываю раскрытой ладонью чуть-чуть округлившийся животик, поглаживаю его, ищу в этом жесте поддержку, и открыто смотрю на оборотницу.

Должна же понять.

Должна отпустить.

Должна…

– ЧТО?

Бешеный вскрик заставляет вздрогнуть. Отступаю на шаг, наблюдая, как оборотница вдруг теряет контроль и, дико оскаливаясь, дергается в мою сторону.

Ее подружки, как по команде, делают то же самое.

Становится очень страшно.

Я одна.

Их трое.

По жизни позитивная, замираю от агрессии и лишь прикрываю пока неродившегося волчонка руками в защитном жесте. Меня дико пугает троица размалеванных красоток.

– Не подходите, – выставляю ладони, пытаясь их образумить. – Девочки, не делайте глупостей. Я же беременная.

– Скоро не будешь, – звучит прямая угроза от лидерши.

– Мы хорошо постараемся…

– На славу оторвемся…

Добавляют другие.

– НЕТ! – последнее, что выкрикиваю перед тем, как все трое набрасываются на меня и…

Нет, они не треплют за волосы, не хлещут по лицу пощечины и… больше не говорят. Уронив на пол, они методично меня избивают. Кулаками, но больше ногами. Каждый удар несет в себе такой оглушающий заряд злобы и ненависти, что я прощаюсь с жизнью.

Сколько длится этот кошмар – сказать не могу.

Кажется, вечность.

Я лишь плачу и истошно зову на помощь Стива, прикрываю руками голову и живот и молюсь матушке-Луне остановить безумие.

В какой-то момент удар по нижней части спины заставляет выгнуться дугой. Острая боль прошивает позвоночный столб и отдает в поясницу. По внутренней стороне бедер пробегает судорога, мощная, горячая. Она оседает внизу живота, зарождая в нем огненный вал. Острым спазмом тот прокатывается по телу, выбивая воздух из легких и заставляя моментально вспотеть, а в следующую секунду выплескивается чем-то горячим между ног. Расползается по ногам, неотвратимо и жутко.

Страшно.

До одури страшно.

Пребывая в шоковом состоянии от боли, опускаю взгляд вниз и с ужасом наблюдаю, как белоснежная юбка свадебного платья пропитывается… кровью.

– Зачем ты так? – сиплю еле слышно, сквозь боль и слезы пытаясь сфокусировать взгляд на той, кто сама когда-нибудь станет матерью.

– Ты – лишняя! – выплевывает оборотница, продолжая улыбаться.

Следующий удар в висок отправляет меня в темноту.

К лучшему.

Глава 2

В себя прихожу на очень короткий срок.

– Вы в реанимации. Сейчас поставим капельницу – станет легче, – сообщает бестелесный голос равнодушным тоном, когда я дергаюсь, пытаясь приподняться.

Куда там?

Безуспешно.

Слабость дикая. Руки не слушаются, ног не чувствую.

Тело ощущается странно. Как мое и не мое одновременно. Я чувствую, что его ломает и корежит. Внутри болят и стонут сотни мышц и костей, о существовании которых я прежде не догадывалась. Мало этого, по венам вместо крови струится огненная лава. Она жжет и жрет меня изнутри. И в то же время все это будто происходит за стеклом – с моим организмом, но будто отдельно от меня.

Как так?

Не понимаю.

– Значит, я выжила? – еле шевелю потрескавшимися губами. Делаю вывод, отталкиваясь от самочувствия. Если бы умерла, наверное, воспринимала бы все иначе.

– Да, поздравляю.

Это издевка? Нет?

Не могу уловить по интонации.

В голове вата. Картинка перед глазами плывет и смазывается. Из-за яркого света люминесцентных ламп постоянно набегают слезы, а веки опускаются.

Слабость.

Дурацкая слабость накатывает. Но мозг-то работает.

Да, работает. И картинки последних событий подкидывает одну за другой. Одну за другой.

Покадрово. Ярко. Жутко. Жестко.

Акцентируя внимание на словах оборотниц, выражении их глаз, лиц. Действиях.

Снова становится немилосердно страшно, что дыхание спирает.

Секунда. Две.

Щелчок, и мозг переключается на иное. Диагностирует собственный очень слабый резерв и дальше пустоту.

Пустоту?

Почему пустоту?

Прошибает потом. Бросает в жар. В холод. Снова в жар. Потряхивает. В груди нестерпимо ломится сердце.

Почему я будто неправильная внутри? Так, словно выпотрошена?

Это же… ошибка?

Правда, ошибка? Ну, пожалуйста!

Разлепив совершенно сухие губы, беззвучно ими шевелю, а затем задаю самый главный вопрос:

– Что с моим малышом?

Я маниакально хочу услышать позитивный ответ, который придаст мне сил. Подарит надежду жить дальше и бороться со сложностями безжалостного мира.

Хотя почему мне? Нам!

Мы будем бороться. Мы. Со Стивом. Ведь у нас есть наше будущее. Наш ребенок. Наше чудо. Наше сокровище.

Все будет хорошо. Будет же? Ну, пожалуйста, матушка-Луна. Умоляю!

– Беременность, к сожалению, сохранить не удалось.

Ровный монотонный голос лупит наотмашь. Фантомной рукой сдавливает горло и перекрывает кислород.

– Что?

Задыхаюсь.

– Вы слишком сильно ударились, когда упали с лестницы.

С лестницы? С какой лестницы? Что за бред?

– Я не падала. Вы путаете.

– Я повторяю лишь то, что мне сказали, – настаивает голос. – Вы пришли на чужую свадьбу. Устроили некрасивую сцену перед женихом и невестой. Кричали, угрожали, скандалили. Вам показалось этого мало, и вы САМИ бросились с лестницы.

От диких слов поднимается тошнота. Глаза затягивает туманом. Сердце рвется на ошметки. Душа на части разлетается.

– Нет… Ну, нет же! Не-е-е-ет! Ложь!

Это была моя свадьба! Я не убивала своего ребенка!

Вопль рвется из самого нутра.

Он настолько дикий и ненормальный, что пугает не только присутствующих рядом медиков, но и меня саму.

– Успокоительное. Срочно! Двойную дозу коли. Не хватало, чтобы она и у нас что-то вытворила.

Кажется, меня удерживают. Наваливаются сверху. Давят. Колют. Что-то говорят-говорят-говорят. Слова звучат фоном. Я на них не сосредотачиваюсь. Белый шум и только.

Неважно.

Уже ничего неважно.

Больше ничего нет. Моей теплой искорки под сердцем нет. И меня, кажется, тоже больше не существует.

Только боль. Единственная, кто остался со мной. И не сдается.

Как так? Я – мертвая. А боль – живая.

***

Следующие недели я провожу на больничной койке в государственной клинике. Это не моя прихоть. Врачи настаивают, что реабилитация – дело затяжное.

Проблема не в физическом состоянии. Синяки, ссадины, трещины в ребрах, сотрясение и другие не запомнившиеся мне последствия встречи с Зариной Мининой заживают относительно быстро. Белый халат уверяет, что всего за десять дней.

Я не отслеживаю.

Десять, так десять. Мне все равно.

Для меня время застыло еще в той точке, когда я узнала о гибели моего малыша. Остальное перестало иметь значение.

День. Ночь. Какая разница, если личный кошмар не кончается?

Наступает темнота, сменяется светом новых суток, а ничего не меняется…

Ничего.

Раскалённый адский котёл, в котором я варюсь вместе с отчаянием, болью, мучительной тоской и одиночеством, так и бурлит. Не стихает.

Я почти ничего не ем, много сплю и не хочу просыпаться. Во сне мне легче. Там не больно, там почти хорошо…

Я понимаю, что в вязкое состояние апатии меня погружают нарочно. Не зря же постоянно ставят капельницы и делают инъекции. Пичкают успокоительными препаратами на завтрак, обед, ужин.

Белые халаты «лечат мне мозги».

Ага, именно так и говорят.

Спасают меня от меня самой, блокируя острую фазу истерики и не позволяя прийти в себя. Заверяют, что я сильно нестабильна. Вплоть до того, что могу начать буянить, рвать на себе волосы, кричать, выйти в окно, причинить вред другим, чтобы хоть как-то выплеснуть невыносимые душевные страдания.

Откуда такие неверные выводы? Не понимаю.

Спокойная и рассудительная по жизни, никогда ни на кого не нападала, не угрожала, теперь я числюсь потенциально опасной личностью, истеричкой.

Было бы обидно за нелепые наговоры, но под седативными мне большей частью все равно. И я вновь варюсь в пограничном состоянии. А день вновь сменяет ночь. И все продолжается по кругу.

Пока однажды не прекращается.

– Таюшка, детка, как ты?

На пороге палаты откуда не возьмись появляется моя бабушка. Еле шаркая ногами, опираясь на опору, позволяющую ей двигаться, она добирается до моей кровати и тяжело опускается в рядом стоящее кресло.

Меня одолевает шок. Бабуля уже довольно давно, лет десять, не меньше, не покидает свою квартиру из-за болезни суставов. А сейчас находится в моей палате. Как?

Ответ на этот вопрос получаю через пару мгновений, когда вслед за моей единственной родственницей порог переступает Карен Лобов, отец Стива, а затем и его личный телохранитель, огромный двухметровый двуликий с плечами, которые еле проходят в дверной проем.

Последний выставляет на прикроватную тумбу бумажные пакеты с логотипом известного продуктового гипермаркета, а затем молча, как и вошел, покидает палату.

– Бабушка. Откуда ты тут? – задаю вопрос, когда мы остаемся втроем.

Мой голос звучит сипло и тихо. Кажется, за прошедшее время я слегка отвыкла говорить.

Зато отлично помню бабушкины руки. Она и сейчас держит мои ледяные ладони в своих сухеньких руках, согревает, напитывает участием и теплотой.

– Господин Лобов сделал любезность и помог мне приехать, – отвечает мама моей мамы. Ее глаза на секунду обращаются к мужчине в дорогом костюме и белоснежной рубашке, манжеты которой украшены платиновыми запонками, потом вновь сосредотачиваются на мне. – Звездочка моя, я так скучала. И очень переживала, что ты не хочешь меня видеть.

Что?

О чем она говорит?

Хмурюсь, пытаясь понять, когда я такое могла провернуть? Не выходит. В голове туман, до конца не выветренный после лечения.

– Я же объяснял, Аша Мирсовна, Тая просила дать ей передышку, чтобы прийти в себя после несчастного случая, а уж потом пускать гостей… и родственников. Вы должны ее понять, – впервые подает голос Лобов-старший.

– Конечно-конечно. Я просто очень рада видеть внучку.

Диалог, который слушаю, нисколько не проясняет ситуацию, лишь запутывает ее сильнее, но я не спешу об этом сообщать. Уж очень четко в глазах двуликого читается предупреждение не дурить.

Не дурю. Но отчаянно стараюсь вникнуть в происходящее.

Бабуля в палате проводит еще десять минут. Задает несколько вопросов, на которые я, к счастью, могу дать ответы, рассказывает о себе, чтобы не волновалась: соседка ей охотно помогает, и в целом всё в порядке. Оставляет мне пакет пирожков с яблоками, которые всегда для меня печет, и бутылочку домашнего морса, затем, крепко обняв, также медленно, как вошла, выходит.

Телохранитель Лобова ей помогает. Переглядывается со своим начальником и плотно прикрывает дверь.

– Что происходит? – не выдерживаю, когда мы с отцом моего жениха, или бывшего жениха, раз Стив так ни разу меня не навестил, остаемся наедине.

– Всё происходит так, как надо, – информирует тот, облизывая губы. – Теперь ты достанешься тому, кому и должна была принадлежать изначально.

В душе вспыхивает злость. Он меня с вещью сравнивает?

А достаться я должна кому? Ему что ли?

С ума сошел? Свихнулся от переизбытка власти?

Конечно же я видела высокомерие этого двуликого, когда мы со Стивом изредка приезжали к ним в гости.

Семейные ужины. Именно так назывались пафосные застолья, организуемые раз в месяц, где мать моего жениха исполняла роль радушной хозяйки, стараясь всячески угодить мужу, а уж потом остальным гостям. А Карен Лобов вел себя, как властелин мира, пресытившийся сноб и просто вопиюще наглый мужчина.

Я никак не комментировала. Зачем лезть с никому ненужным мнением в сложившийся уклад и портить отношения с будущим мужем? В каждой семье свои порядки. У них так. У нас все будет иначе… вот же наивная светлая душа.

– Вы о чем, Карен Заурович? – уточняю, сжимая под одеялом кулаки.

– Просто, Карен, Тая, – улыбается оборотень. – Для тебя… просто Карен.

Я не согласна, но пока молчу, наблюдаю.

Он отталкивается от подоконника, возле которого стоял, пока в палате была бабушка, медленно приближается и склоняется надо мной. Нависает огромной черной скалой, нарушая мои личные границы, жадно втягивает воздух рядом с виском. Потом еще раз и еще.

Замираю, не шевелясь, хотя внутри кипит настоящий вулкан.

Впервые в жизни я чувствую, что зла. По-настоящему зла на самоуправство двуликого. Мне не нравится его тон, его поведение, его самоуверенность.

Хозяином жизни он может быть где угодно, но не со мной. Начнет приставать – дам отпор. Если коснется хоть пальцем, тронет против воли, буду драться. Пусть это звучит громко и слегка наивно, учитывая, что я слабее котенка и никогда ни на кого не поднимала руку. Все бывает впервые. И сейчас я готова отстаивать себя и свое мнение.

Свое «не хочу».

Свое «не обязана».

Я – омега? Добрая, открытая, созидающая и милосердная оборотница?

Не чувствую в себе ничего светлого. Только серую пустоту с осколками боли.

Не знаю, улавливает ли Лобов-старший мое неприятие, но к большой радости отступает назад. Складывает руки на груди, хмурит густые брови, что-то обдумывая и странно меня разглядывая, потом мотает головой.

Молчаливое противостояние взглядов длится не меньше минуты, затем незваный гость все же соизволит ответить.

– Я первый тебя нашел, Таюшка, – от того, как он произносит мое имя, по спине пробегает ледяная дрожь, – вот только ты решила это проигнорировать. На сына моего залипла. Дурочка. Но ничего, я исправил ситуацию.

Каждая следующая фраза настораживает сильнее.

Подбираюсь, но продолжаю слушать.

– Настоящая истинная вправила Стиву мозги, замкнула связь на себя. Впрочем, сын не особо и сопротивлялся. Женился на Зарине с улыбкой. Можешь вечером посмотреть вчерашний репортаж в новостях. Они счастливы.

– Женился? Счастливы?

В глубине души уже не удивляюсь. Приняла. Мой жених не мог не слышать моих криков во время нападения Мининой. Но не пришел на помощь. Выходит, своим бездействием им способствовал. Да и за время моего тут пребывания ни разу не объявился. Не проведал. Не узнал, как я, как наш ребенок. Чем помочь? Самоустранился.

Легко и просто, будто произошло недоразумение, а не трагедия, сломавшая жизни.

– Естественно. Ты – всего лишь омега, Тая, какой бы сладкой не была. Зарина – истинная. Но есть и еще кое-что. Останься он с тобой, я бы лишил его наследства, а мой сын не привык себе в чем-то отказывать. Родство с семьей Мининых дало ему вес в обществе и огромное состояние, приданое жены.

Любовь к половинке своей души, как не больно, но это понимаю. Меркантильность, как причину, нет. Никоим образом.

– А как же наш ребенок? – привожу весомый довод в свою пользу.

– Твоя беременность была ошибкой. Стив это понял, да и тебе пора понять. Он – не твой оборотень, ты сделала неправильную ставку.

Матушка-Луна, он будто про сделку говорит, а не о чувствах, не о живом существе, которое жило и развивалось внутри меня.

– Но теперь все будет хорошо, – заявляет двуликий уверенно. – Ты займешь положенное тебе место. Станешь моей, как должна была стать изначально. А я позволю тебе родить. Не сейчас, позже.