Спаси меня грехом
- -
- 100%
- +
Натягиваю домашние брюки и футболку со скоростью метеора, тру волосы полотенцем, после чего выхожу обратно в зал, залитый солнцем. Сердце моментально согревается: наша грустная парочка воссоединилась. Морис шепчет что-то, стоя близко к девушке, голову склонил, щеку ее поглаживает. Явно обещает. Раскаивается. Она от него отворачивается, подбородком мотает, но он уйти не дает: мягко тянет к себе, упрашивает, объясняет и заверяет твердо. Этот вариант нравится мне гораздо сильнее предыдущего.
Не мешаю и дыхание задерживаю, руки об штанины вытираю, когда шагаю к спальне. Дверь приоткрыта. У меня почти измельчаются органы: никак не приготовлюсь вновь наблюдать увечья. Однако, нерешительно ступая внутрь, встречаю совершенно иную картину: Френсис так же лежит на животе, только теперь на ней не разрезанное платье, а моя белая рубашка. Не знаю, каким образом Альма смогла переодеть кошечку, не разбудив. Даже волосы расчесала и точно оттерла хрупкое лицо от липкости. Я определенно обязан извиниться за тот жестокий голос и пренебрежительные манеры.
Странно видеть кого-то, одетого в мои вещи, потому что ни одной девушке не было позволено пользоваться гардеробом в этой квартире. Не любил пропитываться чужим запахом длительнее пары часов. Но то, как рубашка смотрится на Френсис... я бы мог назваться счастливым, если бы не реальность, при которой кошечка вынуждена быть так одета.
Тихо переступаю по паркету, боясь издать лишний звук. Лечь на кровать было бы наглостью, хоть это и моя постель, поэтому сажусь на пол, впритык к матрасу, и кладу щеку рядом с маленькой рукой. Шевелю исключительно глазами: осматриваю лицо, повернутое к моему, безмятежные мягкие черты. Френсис даже спит бесшумно: ни сопения, ни придыханий. Абсолютная тишина. Со мной не повезло. Часто ворочаюсь. Кошмары раз в неделю мучают — скрывал их ото всех. Отныне делать это еще сложнее.
Не обсуждается: живем вместе. Однако как к этому приспособиться?
Как привыкнуть к тому, что я действительно мечтаю стать тем, кто ей нужен? Сперва, в начале знакомства, подумывал подыскать Френсис хорошего парня. Сейчас изучаю ее беспрерывно и отпускать не желаю. Не в силах представить, что отпущу. Девушка будет лежать не здесь, а в ублюдском доме какого-то идиота? Нет, нихрена. Зачем он ей, если мои простыни с одеялом удобнее? А если вдруг не так, я заменю их вместе с каркасом — без разницы, каких усилий это стоит, потому что того стоит она. И речь совсем не о кровати.
Кажется, погряз с концами.
Придурок.
Вбираю свежий воздух через нос и морщусь, желая потереться лбом об ее руку, подобно гребаному котенку. Почему это чертово чувство к ней превращает меня в мягкотелого выродка? Так нельзя.
Но «нельзя» такое прекрасное.
Внимание переключается на Альму: она заходит в комнату на носках и присаживается рядом, мягко улыбаясь мне уголком губ. Смущенно поправляет приталенную розовую кофточку с длинными рукавами — Морис чуть задрал, точно его лап вина. Слава Богу, помирились.
— Мы приедем завтра утром. Я снова переодену. Помогу обтереться. Ей будет некомфортно делать такие вещи с мужчиной, — шепчет, отчего мигом киваю, — И можешь поблагодарить. Я притворилась тобой, — мои брови вскидываются в акте претензии, пока девушка высовывает язык, дразня и довольствуясь, — Она шептала твое имя во сне, звала. Я переплела наши руки, по голове ее погладила, — пожимает плечом, — Знаешь, послать бы вас с Морисом куда подальше. Будем с ней парой — счастливой. Вне сомнений.
Я закатываю глаза. Один отдел груди испытывает благодарность. Другой — беспокойство. Так и запишем: ревную Френсис ко всему живому. Приплыли, блять.
— Ты бываешь такой дурочкой, Альма, — безвредно бормочу.
Подруга по-доброму усмехается и подставляет колено под подбородок, неустанно рассматривая нас вместе. До сих пор лицо от матраса не оторвал. Лишь бы с кошечкой близко. Лишь бы не отдаляться. Я хочу быть ее опорой. Стеной. Хочу беречь.
— Это и есть мои извинения?
Опоминаюсь, чтобы искренне исправиться. Поправляю одеяло: немного повыше, к пояснице, края подгибаю у бедер, уют создаю. Хоть что-то. Хоть как-то. Хоть чем-то.
— Прости. Некрасиво поступил. Нервничал, на тебя злость вылил. Не повторится. И... спасибо. За все. Очень благодарен.
Она прикусывает губу, посередине которой продето аккуратное, тонкое колечко пирсинга, и кладет ладонь на мою спину. Морис реально недоразвитый, если хоть на мгновение смиряется с тем, чтобы ее потерять. Я бы, будь Френсис со мной, руки бы не опускал. Конечно, все закончится расставанием в любом случае, и все-таки финал можно оттягивать. Снова, снова и снова, пока замертво от количества попыток не свалишься.
По крайней мере я абсолютно убежден, что не променяю это на то нудящее «Лойда!». Мулатка в клубе — сколько о ней вертелось мыслей. Как сильно я ее желал. Теперь вспоминать противно.
— Не за что. Я помогаю будущей подруге. Ну... если Френсис захочет дружить. И прости, что психопатом назвала. Погорячилась.
В ней сквозит оттенок стыда, отчего не по себе. Шутки шутками, но меня устраивает то высказывание. Лучше считаться устрашающим, нежели уязвимым.
— Я не умею обижаться, — тихо бормочу, не смотря на подругу, — Мне не бывает больно. Поэтому не переживай.
Было нетрудно выстроить данный образ для людей: важно всего-то один раз не моргнуть, когда реальность диктует зарыдать. И все, ты крепкий. Я правда такой. Каждому известно. Вот только Альма, почему-то, замолкает на пару секунд, а затем встает на ноги и робко шепчет:
— Френсис тебе поможет. Когда-то поможет. Если ты позволишь помочь, Флойд.
Нулевая реакция. Пропускаю мимо ушей, игнорируя покалывания в сердце. Мне не нужна ничья помощь. Я в порядке. В полном, совершенном покое. С чего она считает иначе? Глупость.
Я знаю, что рассказывал ей некоторые вещи о себе. Чем-то делился Морис: возможно, многим. Тем не менее по мне заметно — стабилен, нерушим, настроение всегда нормальное, не грущу, ведь для печали повода нет, если мы не бер ем в учет ситуацию с кошечкой. Наверное, Альма попросту устала и ляпнула несусветицу. Вот и все.
Вскоре входная дверь тихо закрылась. Мы с Френсис остались наедине. Я не сдвинулся с места, словно боясь потревожить сон взмахом ресниц. Надеялся, что она будет отдыхать еще часов пять-семь. Фактически молился на это. Но мир был не способен держаться долго. Прошло около пятнадцати минут, прежде чем веки задрожали, а сухие губы приоткрылись. Кошечка начала скомкано хныкать, плаксиво морщиться, и моя душа разлетелась в щепки.
Потому что это вернулось.
Потому что боль никуда не исчезла: она всего-навсего взяла тайм-аут, чтобы позже накатить новой ледяной волной.
Глава 15
Френсис
Я теряюсь в пространстве, когда распахиваю глаза и опираюсь на руки перед собой, словно мне снова нужно продолжить бег. Пульсирующая боль в теле пронзает кожу: складывается ощущение, что спина рвется вновь. Мои слезливые глаза не могут ухватиться за что-либо, они натыкаются лишь на незнакомое серое постельное белье. Изо рта исходит трясущийся, щемящий стон паники: страх поглотил бы нутро, если бы не мягкий голос сбоку. Безумно трепетные слова.
— Кошечка, — я часто хлопаю ресницами, дабы сократить количество влаги, и всхлипываю при виде безопасного мужчины сбоку, — Кошечка, хорошая, ты в своем новом доме, нет никаких угроз, все хорошо, тут только хорошо...
Он говорит что-то еще, носясь по мне жалостливым взглядом, пропитанным сочувствием, но я едва ли способна уловить суть хриплого тембра. Все концентрируется на ноющих швах: мне кажется, что они разошлись, спину жарит и шпарит. Дрожащие руки не выдерживают веса, отчего укладываюсь обратно, беспомощно прижимаясь щекой к подушке и закусывая нижнюю губу. Пытаюсь не выть. Не доставлять дискомфорт плачем. Я помню, как потревожила Флойда. Помню, что он и не планировал приезжать в секту, не хотел видеться, но я вынудила его принять меня в квартиру. Альма была. Морис. Какой-то мужчина. Они меня собирали и помогали. Я все это помню, но так запуталась, что не понимаю, как много времени прошло с тех мгновений.
Боль, боль, боль и опять боль.
Мне так больно.
Мне больно.
— Маленькая моя, я схожу за таблетками, две минуты и вернусь, выпьешь, легче станет. Слышишь? Мы о тебе сейчас позаботимся. Я буду заботиться, Френсис, ты не одна...
Я не смотрю на него из-за избытка стыда. Дышу грузными рывками, от которых тоже ломает. Слезы не кончаются, как и мандраж. Ноги горят: не получается пошевелить пальцами, от каждого микродвижения конечности громыхают спазмами. Будто собственное туловище не принадлежит мне. Оно бесполезное и уязвимое. Я боюсь набрать в легкие недостающий кислород, ведь подъем грудной клетки сопровождается невыносимым зудом.
Как у меня хватило сил оторваться? Откуда нашлась смелость попасть в город? Я не на своем месте. Нагло ворвалась в чужое пространство. Беспардонно вынудила тревожиться многих людей. Что я натворила? Что я вообще сделала?
Но в общину не вернусь. Они меня убьют, как и желали. Я не хочу туда возвращаться. Флойд не отправит домой? Почему он меня не прогнал? Ему не хотелось встречаться в сарае, не хотелось быть рядом. И я решила навязаться. Жалко выпросить укрытие. Это отвратительно. Мерзко и глупо. В чем моя проблема?
Больно.
Так ужасно больно.
Я не могу дышать.
Я двигаться не могу.
— Все, пришел, с тобой, — оповещает неровный тон, — Тут таблетка и вода. Могу я прикоснуться к тебе, чтобы помочь выпить? Ты разрешишь?
«Таблетка». Очередное незнакомое слово. На большой ладони лежит белый твердый круглешок. Его нужно проглотить? Для чего?
Я приоткрываю губы, растерянно смотря на странную вещь, к тому же совершенно не понимая, для чего Флойду требуется позволение на контакт. Он словно нуждается в моем мнении. Это ненормально. Мужчина может совершать все, что угодно, так как является хозяином, главным.
Что происходит?
Чего от меня ждут?
Как не ошибиться?
Когда боль кончится?
— Вовсе необязательно позволять дотрагиваться, — добавляет, пока я беззвучно хнычу, тупя взгляд, — Ты можешь проглотить лекарство сама. Я просто хочу помочь, моя милая. Никакого вреда. Обещаю. Ты в безопасном месте.
Не знаю, чем меня выручит таблетка, но, если выручит, я буду благодарна. Сейчас пойду на все, только бы перестать страдать. Поэтому послушно киваю и хлипко шепчу, перебарывая вину за то, что вступаю в диалог:
— Я выпью. Помоги, пожалуйста.
Флойд выдыхает в малом облегчении и переступает коленями по полу, чтобы приблизить круглешок к губам. Я поддаюсь, внимания горечь на язык, а следом омываю ее обилием воды, кривясь и морщась от неразберихи. Это такая еда? Для чего она сотворена столь невкусной? Каким образом от нее должно полегчать?
Я ничего не понимаю.
Слишком больно.
Агония не дает анализировать. Перекрывает пути к осмыслению. Я устала. Знаю, что спала, однако мозг не соображает, нуждается в отдыхе вновь. Тем не менее лежать здесь запрещено. Важно набраться сил, встать и не мешать Флойду жить. Он хороший человек: потому не оттолкнул, потому рядом вьется, переживает. Я не имею права скулить ему о спасении во второй раз, вымаливать некую «передержку». Меня приютили, проявили милосердие, предоставили кров на пару часов. Становиться долгосрочной проблемой парня — ужасно. Я не хочу быть грузом. Это бессовестно. Как и чем искупить проступок?
— Поговори со мной, пожалуйста, — робко шепчет он, безуспешно стараясь создать зрительный контакт, — Скажи, о чем думаешь. Не стесняйся попросить: я все что угодно выполню, лишь бы тебе стало лучше.
Почему он такой добрый?
Я ни в коем случае не посмела бы навязывать Флойду что-либо, но, похоже, этот мужчина явно выбирает не те чувства. Ему положено злиться или, как минимум, потребовать от меня пользы, а он делает совершенно противоположное, и я не могу разобрать, сплю ли до сих пор или сошла с ума.
Флойд всегда был мягок, за исключением того инцидента с отцом. Я знаю, что он очень нежный и практически безвредный, хотя может создавать иное впечатление. Просто это не исключает закона реалий: женщин не жалеют, а если и жалеют, то краткосрочно. Парень уже должен утомиться от моего плача, приказать собраться, направить на труд в свое благо. Невозможно, чтобы в городе девушкам разрешали вольность. Я не поверю.
В общине рассказывали, что люди здесь распутны. Погрязли в плесени и бесконечных грехах. Но нам так же говорили, что тут женскому полу живется гораздо хуже: тебя используют для грязных процессов, а потом выкидывают, и никто никогда не выдаст крышу над головой. Поэтому, надеюсь, у Флойда не будет проблем: я бы не хотела, чтобы глава города зашел, увидел меня в постеле и вынес мужчине выговор. Порядки важно соблюдать.
Так или иначе, Флойда мои опасения, кажется, не волнуют. Он сидит неизменно близко. Почему-то на полу. Зачем? Это его спальня, и тут много места, кровать огромная...
Очевидно. Парню неприятно лежать со мной. Какая же я идиотка. Уродина с головы до ног во всех планах. Недостойна быть с ним рядом — и без того было ясно. Слезы душат горло снова, хотя боль, вроде бы, постепенно отступает.
Я так хочу, чтобы он меня прижал и утешил.
«Немощная бестолочь» — излюбленное высказывание матери в мой адрес. Она права. Все это пора заканчивать. Я набираюсь смелости и с трудом произношу через запинки:
— Флойд... — он перестает дышать от внезапности тихой речи, — Я... я могу где-то... куда мне пойти?
Просторная комната погружается в тяжелое молчание. Я не вижу, но чувствую, как Флойд хмурится. Странно, что я его чувствую... Прежде у меня такого ни с кем не случалось. В грудь проникает смятение с тревогой — это его ощущения. Каким образом я их улавливаю?
И разве он не рад смекалке? Не пришлось выгонять самому...
— Ты хочешь уйти? — наконец отвечает, звуча подавлено, — Тебе некомфортно со мной? Я... что-то не так делаю? Укажи на ошибки, прошу. Сразу исправлюсь, Френсис.
Да что он несет?
Сердце дергается, посылая разряды тока по коже. Его голос — не раздражение и не радость. Это скорее... страх? Абсурдное слово для Флойда, однако оно издали подходит. Потому что парень выговаривал каждый слог в уязвимости, почти превратившись в меня. Я не хотела его расстраивать. Я всего лишь пытаюсь сделать как лучше, честно.
— Мне... мне стыдно тебя утруждать... — искренне поясняю дрожащими губами, всхлипывая, — Ты... ты замечательный, ты прекрасный, мне с тобой очень хочется, я бы никуда не уходила, но я напрягаю, я тебе помеха...
— Френсис, — неожиданно перебивает более серьезным тоном, будто поток исповеди зарядил ему удар под дых.
Я моментально затыкаюсь, плотно сжимая рот и коря себя за размах предложений. Раньше он поощрял меня за слова, а потом что-то переломилось. Флойд решил разорвать нашу несостоявшуюся связь. Вероятно, его опечалили те объятия: меня обнимала только мать, поэтому я была неловкой, не соответствовала. А сейчас парень вынужден терпеть мое тело в своем доме...
Я замираю, когда большая ладонь неожиданно накрывает мою. Так нежно... это очень, очень нежно. Флойд с таким трепетом еще не касался: перебивает даже позапрошлую ночь в сарае.
Костяшки, на которые растерянно смотрю, покрыты неестественным оттенком. Что-то между красным и фиолетовым, как мой синяк от недавнего падения. Наверное, он побил кого-то. Этот факт, к удивлению, не страшит. Я не люблю, когда люди причиняют друг другу боль: так было и так будет. Но сейчас мне гораздо важнее то, что не избивают меня, насколько бы эгоистично ни звучало. Полагаю, я стала действительно самым жалким человеком, раз сосредотачиваюсь лишь на поиске укрытия битый час подряд.
— Если ты не хочешь моих рук, скажи об этом, — наставляет или просит шепотом, медленно прикладывая вторую ладонь к... щеке, отчего в душе образовывается смесь покоя и бури одновременно, — Если хоть что-то тебя пугает или напрягает, не бойся обозначить. Я не обижусь, не разозлюсь. Просто отступлю.
Флойд...
Кожа под его прикосновением будто увеличила чувствительность: я ощущаю пульс на щеке — не уверена, свой или парня. Или наш. Совместный. Большой палец мягко упирается в подбородок, чтобы приподнять голову на подушке, чтобы не настойчиво, до молекул плавно соединить наши глаза: несмотря на то, что это не моя инициатива, ничего не походит на принуждение. Он направляет, но не в приказе, а в отчаянной просьбе.
И меня пришибает к матрасу невидимым ласковым молотком — именно такими противоречивыми сравнениями можно описать данное состояние. Потому что теперь мы смотрим друг на другу. Потому что все распадается или собирается — я не понимаю, но знаю, что трепещу. Внутри возникает сгусток красок: никакого белого цвета, яркие пятна выпроваживают выдержанные годами стандарты. Я помню, что заглядывала в глаза Флойда ночью, но все казалось смутным. Даже не перескажу, о чем мы говорили, пока лежала на столе — нечто чуткое и проницательное, однако мозг распластался для того, чтобы сохранить сокровенные фрагменты. Сознание было занято исключительно болью и страхом, я пыталась цепляться, не терять сознание, но сейчас это сравнимо с разбитой кружкой — никак не соединю детали в общую картину.
Пигмент его глаз холодный, что контрастирует с тем, как тепло он на меня смотрит. При свете дня лицо открывается полностью. Наверное, я впервые вижу внешность мужчины так четко, без мешающих факторов. И он... он такой красивый. Углы челюсти выражены. Губы пухлые: над верхней аккуратная ямочка. Нос выразительный, как и низко-посаженные брови. Растрепанные локоны переливаются оттенком шоколада: того самого, который я ела в амбаре в день рождения. Он... он правда слишком красивый. Слишком-слишком. Уверена, о замужестве с парнем мечтают десятки девушек. Возможно, Флойд разрешит увидеть ту, которую выберет — она точно не менее прекрасна, чем он, по-другому нельзя. Ей определенно повезло.
— Послушай внимательно, — негромко бормочет, невесомо поглаживая щеку, — То, что скажу, очень важно запомнить и усвоить. Договорились?
Я его смущаюсь.
В сарае было легче. А здесь... в его кровати. Глаза в глаза. С длительными прикосновениями: внимательными, вдумчивыми и заботливыми... это сродни изощренным пыткам — только если бы пытки были приятными.
Таблетка действительно спасла. При отсутствии движений раны не ноют. Потому единственное, что остается — стеснение и робость перед тем, кто сердцу необходим. Это заполоняет нутро и топит органы.
— Договорились, — боязливо шепчу.
Флойд мягко кивает в акте похвалы и проходится кончиком языка по нижней губе, прежде чем произнести невообразимые вещи, которые я впитываю, как и велено, хоть они и поражают.
— Во-первых, ты не напрягаешь. Последнее, чего бы я хотел — чтобы ты ушла. Ты мне важна: говорил однажды. Это не поменялось. Только укрепилось и возросло. Поэтому не надо думать, что ты тут лишняя, ведь ты лишней быть не можешь, — внятно доносит, повышая мой пульс, — Во-вторых, это теперь твой дом. Ты не гостья. Но если у тебя нет желания находиться здесь или оно пропадет со временем, мы найдем те варианты, которые не будут тревожить твою душу, — я с трудом выдерживаю его взгляд, но не потому, что он тяжелый, а потому, что он чрезмерно обволакивающий, будто Флойд совсем не врет, и это почти слишком много для принятия, — В-третьих, мне хочется о тебе заботиться. В-четвертых, ты ничем мне за это не обязана. В-пятых, правила все-таки есть: запрещено молчать о своих желаниях, как и в целом молчать, когда есть, что произнести, — он оглядывает меня чуть дотошнее и подводит итог, — Милым кошечкам все ясно?
Милым кошечкам неясно ничего: вплоть до того, почему их вдруг называют милыми. Я видела это животное всего однажды: полгода назад в общину забрел лохматый черный зверь с перекошенной мордочкой. Он был очень грязным и издавал громкое «мяу» на всю округу. Сралля быстро схватил сущность и вспорол ей живот посреди улицы, выкрикнув:
— Никаких кошек! Они несут вшей и болезни! Они несут звук!
Так что я давно поняла, какой видит меня Флойд: неопрятной и страшной. Однако это не обижает, ведь он выговаривает обращение нежно: я была бы не против и прозвища «плесень» с его уст. Бесценно то, что парень в целом со мной беседует.
Хотя излагает он поистине небылицы.
Флойд серьезно не прогонит меня на улицу? Я полагала, в городе существует что-то вроде «деления общества». Такие, как Альма, заслуживают своего места, а такие, как я, обречены быть пустотой, либо игрушками для утех. Говорить трудно, однако я не собираюсь пренебрегать правилами, поэтому тихо уточняю:
— Тебя... не накажут за то, что я... тут?...
Он медленно приподнимает одну бровь, в то время как уголок губ вырисовывает теплый намек на улыбку. Длинные пальцы ласково заправляют мои волосы за ухо. Он словно... налюбоваться не может — глупый вывод, конечно. Просто чуть-чуть мечтаю...
— А кто должен наказать, моя хорошая? — бормочет с нотками умиления в тоне.
Он снова смущает.
— Кто-то... главный в городе, — предполагаю неуверенным шепотом, — Переживаю за то, чтобы у тебя не возникло... проблем. Из-за того, что я здесь...
Парень не смеется с моих выводов. Ему, скорее, весело с самой сути слов. И более чем однозначно: Флойду радостно, что диалог ведется. У нас такого не происходило практически. Слово за словом, взаимно. Это необычные ощущения...
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.