- -
- 100%
- +
Белет не стал его слушать. Он притянул меня к себе и поцеловал. Это был не поцелуй на фестивале — нежный и вопрошающий. Это был поцелуй обладания, клятвы, тотального единения. В нём был вкус его золота и отблеск моего света.
Когда мы разомкнулись, Волот смотрел на нас, скрестив руки. В его золотых глазах не было насмешки. Было что-то сложное — грусть, предчувствие и та самая братская верность, которая привела его сюда.
— Ладно, празднуйте, — буркнул он. — Я постою на страже. Чтобы никто не помешал вам… ну, вы поняли. Но! — он ткнул пальцем в нашу сторону. — Если из-за этого безобразия начнётся война, я буду валить деревья в вашем именительном саду в отместку. Я предупредил.
Он развернулся и вышел из капеллы, оставив нас одних в кольце света от моих цветов и мерцания наших соединённых ладоней.
Мы простояли так, молча, просто глядя друг на друга. Ни колец, ни гостей, ни благословений. Только пыль, холод и его брат, готовый принять на себя первый удар за нашу тайну.
— Мой муж, — прошептала я, пробуя это слово.
— Моя жена, — ответил он, и в этих словах было больше власти и нежности, чем во всех титулах Ада.
Мы знали, что впереди — буря. Что отец узнает. Что это лишь начало долгой и опасной борьбы. Но в тот момент, в заброшенной капелле, мы верили, что наша клятва, скреплённая золотом, светом и братской верностью, сильнее любой ненависти. Мы были наивны. Мы были счастливы.
Он открыл портал — не грубый разрыв, а плавную, золотистую дверь в самой стене заброшенной капеллы. С другой стороны мерцал мягкий свет и виднелись знакомые очертания. Его личные покои. Не парадные залы, а те самые комнаты, куда не ступала нога слуги без приказа, его настоящая крепость.
Мы шагнули через портал, и его теплое, знакомое пространство поглотило нас. Воздух здесь пах им — озоном, старыми книгами и той неуловимой пряной нотой, что была только его. Портал закрылся беззвучно, оставив нас в полной, уединённой тишине.
Он стоял передо мной, всё ещё держа мои руки. Его золотые глаза в мягком свете шаров-светильников казались бездонными. Он смотрел на меня, на моё простое серебристое платье, на венок из светящихся цветов в волосах, и его лицо было серьёзным до боли.
— Мария… — его голос был низким, полным благоговения, которое смешивалось с чем-то тёмным и жаждущим. — Ты выглядишь… божественно. Словно ангел, заблудившийся в самых тёмных чертогах. И прости… но я буду тебя осквернять. Снова и снова.
Я рассмеялась. Звонко, от всей души, потому что в его словах была вся его суть — демон, который боготворил то, что должен был бы презирать. Я встала на цыпочки и поцеловала его. Нежно, но уверенно, вкладывая в этот поцелуй весь свой свет, всё своё «да».
Его ответ был немедленным и всепоглощающим. Он прижал меня к себе, и его руки, сильные и точные, нашли лямки моего платья. Один лёгкий рывок — и тонкая ткань соскользнула с плеч, упав на талию, оголив грудь. Вечерний воздух комнаты коснулся кожи мурашками.
— Мария… — снова прошептал он, и в этом слове был и восторг, и боль, и невероятная нежность.
Он не стал медлить. Одной рукой он подхватил меня под попу, легко поднял, как перышко, и опустил на широкую, покрытую тёмным шелком кровать. Его тело нависло надо мной, блокируя свет, но его глаза горели в полумраке своим собственным сиянием. Он склонился, и его губы, а затем горячий, влажный язык коснулись сначала одного соска, потом другого. Осторожно, почти исследуя, а потом — с возрастающей жаждой, заставляя меня выгнуться и вскрикнуть от неожиданного, острого удовольствия.
— Моя жена, — прорычал он, его голос вибрировал у меня на коже. — Теперь. Каждый день. Я буду напоминать тебе, кто твой муж.
Его рука, свободная, скользнула вверх по моему бедру, под подол задраппированной ткани платья. Его пальцы были твёрдыми и неумолимыми. Слышен был лишь тихий звук рвущейся ткани — он попросту разорвал мои трусики, этот последний жалкий барьер. Воздух коснулся самой сокровенной части меня, и я вздрогнула, но не от страха. От предвкушения.
Он оторвался от моей груди, чтобы посмотреть мне в глаза. Его дыхание было учащённым, а в золотых глазах бушевала целая буря: обладание, преклонение, первобытная страсть и та самая, безграничная любовь, ради которой он пошёл против всего своего мира.
— Никогда не отпущу, — прошептал он, и это не было угрозой. Это было обещание. — Никогда.
И тогда он впервые вошёл в меня. Не как любовник, а как завоеватель. Но в этой силе, в этой абсолютной власти, не было боли. Было только совершенное, оглушительное чувство принадлежности. Мы были двумя частями одного целого, соединёнными не только клятвой, но и самой плотью. Его ритм был яростным, неистовым, как шторм, но каждый толчок, каждый его стон, каждое прикосновение его рук на моей коже говорили о любви такой интенсивной, что от неё захватывало дух.
Я цеплялась за его плечи, за спину, впиваясь ногтями, отвечая ему движением на движение, поцелуем на стон. В этом не было ангельской чистоты, которую он упомянул. Это было земное, грешное, животное соединение двух существ из противоположных полюсов мироздания. И в нём было больше святости, чем в любом молитве. Когда волна накатила, она накрыла нас одновременно. Не с криком, а с глухим, сдавленным стоном, вырвавшимся из его груди, и с моим тихим, прерывистым вздохом. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до его веса на мне, до запаха его кожи и моих волос.
Он рухнул рядом, не отпуская, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что я испарюсь. Мы лежали, слушая, как наши сердца выстукивают безумный, общий ритм.
Всё было тихо. Где-то за стенами дремал враждебный нам Ад. Где-то Волот, наверное, курил у входа в капеллу, прикрывая наш побег. А здесь, в этой комнате, в плетении наших тел и душ, существовала только одна истина: мы принадлежали друг другу. Навеки.
Даже если «навеки», как я узнаю позже, окажется таким ужасающе коротким.
Тишина в покоях была тёплой, живой, наполненной лишь звуком нашего синхронизировавшегося дыхания. Его рука лежала на моей талии, пальцы слегка вдавливались в кожу, как будто проверяя реальность.
— Маш… — прошептал он, и это сокращение, это человеческое, домашнее имя, звучало в его устах, веками произносивших лишь титулы и приказы, как самая сладкая молитва. — Я люблю тебя.
Я повернула голову, чтобы видеть его лицо. Золотые глаза были прикрыты, длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки. Он выглядел… умиротворённым. Таким, каким я видела его лишь в самые редкие, украденные моменты.
— И я тебя люблю, Белет, — ответила я, и имя это, полное, звучное, было теперь и моим владением.
Его губы, слегка припухшие от поцелуев, приподнялись в уголках. Он открыл глаза, и в них плескалась не просто страсть, а какое-то безудержное, мальчишеское восхищение.
— Ты великолепна, — сказал он, и его голос снова приобрёл ту бархатную, низкую ноту, которая заставляла меня трепетать. — Ты как… открытие новой вселенной. Каждый раз.
Я захихикала, не в силах сдержать смущённый, счастливый смех. Князь Преисподней, существо невероятной силы и древности, говорил мне такие вещи, от которых щёки горели.
— Перестань, — пробормотала я, пряча лицо у него на плече.
— Ни за что, — он не позволил мне спрятаться, мягко, но настойчиво высвободив мою руку из-под одеял.
Он взял мою ладонь и поднёс к своим губам. Его взгляд упал на палец, где теперь вместо ничего было простое, но изысканное кольцо из тёмного металла с вставкой из светящегося камня — символа его Дома. Он поцеловал его. Сначала просто касанием, а потом — дольше, с закрытыми глазами, как будто прикладываясь к святыне.
Потом он поднял на меня взгляд, и в его глазах была вся серьёзность, на какую он только был способен.
— Моя госпожа, — начал он, и каждое слово было взвешено, как клятва. — Моя леди. Моя жена. Моя любовь. Ты теперь всё это. И я… твой слуга, твой защитник, твой демон до конца наших дней, которые я сделаю вечными.
Он сказал это без пафоса. Как констатацию факта. Самого важного факта во всех мирах.
Слёзы навернулись мне на глаза, но это были слёзы чистой, безоговорочной радости. Я обвила его шею руками и притянула к себе, целуя его в ответ — в губы, в щёки, в веки.
— А ты мой, — прошептала я между поцелуями. — Мой хранитель. Мой муж. Мой демон. И я никому тебя не отдам. Ни отцу, ни целым легионам, ни самой вечности.
Он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который я слышала лишь несколько раз за всё наше знакомство. И в этом смехе, в этом переплетении наших тел под тёмным шёлком, в кольце на моём пальце, мы построили нашу крепость. Наш маленький, непобедимый мир внутри враждебной вселенной.
Мы ещё не знали, как скоро этой крепости придётся выдержать осаду. Как скоро клятвы будут испытаны огнём и потерей. Но в тот момент, в наших покоях, под его взглядом, полным обожания, я верила, что мы сильнее всего. Мы — целая вселенная для двоих.
И это чувство, это воспоминание о его губах на моём кольце, о его словах «каждый раз как впервые», станет тем самым якорем, за который я буду цепляться долгими, тёмными годами после его гибели. И тем, что сделает каждый последующий поцелуй с кем бы то ни было — всего лишь бледным эхом отзвучавшей вечности.
Глава 9. Современный мир
Тишина в квартире была густой, нарушаемой лишь размеренным, тяжёлым дыханием Димы из спальни. Он уснул почти сразу, убаюканный вином, ужином и сладкой усталостью от собственного успеха. Его счастье было таким простым, таким осязаемым. И таким чужим.
Я лежала рядом, глядя в потолок, и чувствовала, как под рёбрами, там, где должно биться сердце, ледяной осколок прошлого пульсирует тупой, ноющей болью. Праздник закончился. Осталась только тишина и память, которая сегодня, после того голоса в портале, проснулась с яростью спящего вулкана.
Я осторожно, стараясь не шелохнуться, выбралась из-под одеяла. Пол был холодным под босыми ногами. Я прошла в гостиную, где городской свет, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу полосатые тени. Здесь пахло едой, вином, благополучием. И казалось, я задыхаюсь.
Я присела на корточки перед шкафом, где в самом дальнем углу лежал пыльный рюкзак. Руки слегка дрожали, когда я расстегнула молнию. Внутри, среди холодных кристаллов и перчаток, лежал маленький бархатный мешочек. Я вытащила его. Он был легким и невероятно тяжелым одновременно.
Я развязала шнурок и вытряхнула содержимое на ладонь.
Оно упало беззвучно, холодное и твёрдое. Кольцо.
Не то, простое и тёмное, что было на мне в день свадьбы. Это было парадное. Кольцо Князя. Массивное, но изящное, из чёрного адамантиума, инкрустированное бриллиантами, обрамляющими центральный камень — не бриллиант, а сгусток застывшего, тёмного пламени, которое даже сейчас, в мире без магии, слабо мерцало изнутри, будто тлеющий уголь. Оно было мужским. Белет никогда не носил его при мне — только на официальных приёмах у отца. Но в ту ночь… в ту последнюю ночь перед той злополучной миссией, он снял его с пальца и вложил мне в ладонь.
«На память, лучик. Чтобы не забывала, чья ты».
Я не хотела брать. Что-то сжалось внутри от дурного предчувствия. Но он настоял. А наутро его уже не было.
Я сглотнула ком, вставший в горле таким огромным и колючим, что, казалось, порвёт пищевод. Сжала кольцо в кулаке так сильно, что холодный металл впился в кожу. Закрыла глаза.
«Мой Белет…»
Мысль прозвучала не словами, а волной такой острой, физической тоски, что я согнулась пополам, прижав кулак с кольцом ко лбу. Перед глазами поплыли образы. Не парадные, не из страстных ночей. А простые. Как он учил меня читать адские руны, сидя у камина в наших покоях, его терпеливые пальцы водят мои по пергаменту. Как он смеялся, когда я впервые попробовала адское вино и скривилась. Как он просто смотрел на меня, когда думал, что я не вижу, и в его взгляде была вся вселенная нежности.
«Каждый раз как впервые».
А сейчас… сейчас я сидела на полу в чужой квартире, в мире, который он никогда не видел, с выкрашенными тёмными волосами, сжимая в руке реликвию его былого могущества. И единственное, что у меня осталось от «каждого раза» — это холод металла и нестерпимая, вечная пустота.
Из спальни донёсся сонный вздох Димы. Звук вернул меня в реальность. Я быстро, почти с паникой, сунула кольцо обратно в мешочек, мешочек — в рюкзак, рюкзак — в глубину шкафа. Сотрясла головой, будто пытаясь стряхнуть с себя призраков.
Я подошла к окну, раздвинула жалюзи. Город спал. Где-то там, в бизнес-центре «Взгляд Извне», был портал. А за ним — мир, где меня когда-то называли «госпожой» и «любовью». Мир, где лежало его тело. Мир, где, возможно, сейчас брат его ищет способ связаться с «лучиком».
Я потрогала свои прямые, тёмные волосы. Ничего общего с золотым лучом.
«Мой Белет… — подумала я снова, уже беззвучно, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Прости. Я не смогла остаться твоей. Я выжила. Но это… это не жизнь. Это просто ожидание, когда боль когда-нибудь станет тише».
Первые дни, недели, месяцы после того, как мне показали его холодное, пустое тело, я не верила. Отказалась верить. Это была ложь Артамаэля, очередная изощрённая пытка, попытка сломить меня, разорвать то, что он не мог контролировать. Белет был слишком силён. Он был князем, наследником, моим демоном. Он не мог просто… перестать быть.
Я закрывалась в наших покоях, которые вдруг стали огромными и ледяными, и вслушивалась. Всеми фибрами души, всей силой Ходячей, которая когда-то ощущала границы миров, я пыталась нащупать его. Тот самый канал, связь истинной пары, что была скреплена не просто клятвами, а смешением наших сущностей у алтаря в заброшенной капелле.
Раньше это было похоже на тихое, тёплое эхо в груди. Когда он был далеко, но жив, я чувствовала отголоски его настроения — всплеск ярости, волну усталости, тихую струйку нежности, направленную ко мне. Это был наш собственный, личный портал, невидимый и нерушимый.
А после того дня…
Я сидела на полу, обхватив колени, и впивалась сознанием в ту точку внутри, где всегда горел его маяк. И там была пустота. Не тишина. Не помехи. А именно пустота. Абсолютная, всепоглощающая. Как если бы отрезали целое чувство, оставив только онемевшую, кровоточащую культю души.
Связь была обрублена. Не разорвана в борьбе, не истончилась от расстояния. Её будто аккуратно, хирургически отсекли острым лезвием небытия. От неё не шли больше никакие сигналы. Ни боли, ни тоски, ни даже гнева. Ничего.
Именно это, в конечном счёте, заставило меня сдаться. Не тело. Не слова его отца. А эта оглушительная, предательская тишина внутри меня самой. Орган, которым я чувствовала его, атрофировался и умер. Онемел.
И тогда началось бегство. Я бежала не только от дворцов Ада и насмешливых взглядов слуг Артамаэля. Я бежала от этой внутренней пустоты. От себя, которая теперь была наполовину пустой, ущербной. Каждый вздох, каждый шаг напоминал о том, что часть моей собственной вселенной исчезла, оставив после себя чёрную дыру, засасывающую свет и смысл.
Я провела рукой по груди, там, где когда-то жило то эхо. Теперь там был просто холодный осколок памяти, искусственный и мёртвый. Связь не восстановилась. Не зашипела внезапно сегодня, когда голос Волота коснулся моего сознания. Она так и осталась молчаливой, мёртвой линией, уходящей в никуда.
Я отшатнулась от окна. Мне вдруг стало физически плохо от этого воспоминания. От осознания, что даже моё собственное тело, моя душа, стали могилой для того, что было самым живым во мне.
Я побрела обратно в спальню, к звуку ровного дыхания Димы. Я легла рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Он повернулся во сне и обнял меня, прижав к своему тёплому, живому телу. В его объятиях не было пустоты. В них был покой. Забытьё.
Я закрыла глаза, притворяясь, что засыпаю. Но внутри всё кричало одним и тем же, выученным наизусть за 180 лет отчаяния фактом: он мёртв. Не просто «умер». А стерт из самой ткани реальности, которую мы делили. И никакие порталы, никакие голоса братьев и никакие кольца в бархатном мешочке этого не изменят.
Связь обрублена. На том конце — вечная тишина. А на этом — я, призрак с тёмными волосами, пытающийся убедить себя, что можно жить, когда половина твоей души навсегда замолчала.
Следующее утро ворвалось в комнату не светом, а тупой, раскалённой болью, ввинчивающейся в виски. Я открыла глаза, и даже тусклый зимний свет из-за жалюзи показался пыткой. Не просто головная боль. Это был «откат» — знакомая, но забытая за годы спячки расплата за резкое использование сил. Вчера я не просто «посмотрела» на портал. Я погрузила в него своё сознание, плела нити, стабилизировала, а потом рванула прочь, как ошпаренная, оборвав все контакты. Это всё равно что резко выдернуть штепсель из розетки под максимальной нагрузкой. Искрит. Ломается. Болит.
Каждый нерв, каждая магическая «мышца», атрофированная за десятилетия, горела огнём и онемением одновременно. Голова была чугунной болванкой, по которой били молотом. Тошнило. Я лежала, уставившись в потолок, и тихо стонала, чувствуя, как мир качается в такт пульсации в висках. Похмелье от вина было бы благословенным детским лепетом по сравнению с этим.
Дверь в спальню скрипнула. Дима, уже бодрый, выбритый и пахнущий свежим кофе, заглянул внутрь. Его сияющее от вчерашнего успеха лицо тут же сморщилось в гримасу жалости и лёгкого укора.
— Ой-ой-ой, — протянул он, подходя к кровати. — Маш, это тебя так с вина что ли вчерашнего? Я же говорил, не мешай белое с красным. Или тебя один бокал так добил? Хрупкая стала.
Он сел на край кровати и положил прохладную ладонь мне на лоб.
— Не горячая вроде… Но видок, конечно, у тебя, будто по тебе танк проехался.
Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от его голоса, от запаха кофе, от всего этого нормального, человеческого утра, которое моё тело воспринимало как атаку.
— Наверное, — прошептала я, едва шевеля губами. — Голова… гудит. Умираю…
Он рассмеялся — добродушно, не понимая масштабов катастрофы.
— Не умрёшь. Я тебе таблетку от головы принесу, и крепкого чаю. И тишины. — Он наклонился, поцеловал меня в горячий лоб. — Отсыпайся, героиня труда. Дизайнерские подвиги, я смотрю, не проходят даром.
Он ушёл, оставив меня в кромешной агонии. Я слышала, как он на кухне гремит чашками, насвистывает. Он был счастлив. Его мир работал как часы: вчера — повышение, сегодня — забота о похмельной девушке. Просто. Логично.
А мой мир трещал по швам. «Откат» был не просто физическим состоянием. Он смывал последние остатки контроля. За болью, за тошнотой полезли воспоминания, которые я так тщательно хоронила. Не приятные. А те, что шли после обрыва связи. Первые дни в пустых покоях. Безмолвные крики в ту самую пустоту внутри. И запах… запах холодного камня и чуждой магии от его парадного кольца, которое я сжимала в кулаке, не в силах поверить.
Слёзы, горячие и солёные, покатились из уголков глаз и впитались в подушку. От боли, от беспомощности, от этого чудовищного контраста между его утренней бодростью и моим личным, маленьким адом, который я сама себе устроила, сунувшись туда, куда не следовало.
Он вернулся с таблеткой и стаканом воды.
— На, выпей. И спи. Я на работу. Вечером, если оживешь, можем кино посмотреть.
Я кивнула, не открывая глаз, и сделала глоток, с трудом проглотив таблетку. Она была бесполезна. Помочь могло только время и полный покой. Или новая доза магии, чтобы сгладить последствия старой. Но её у меня не было.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Я лежала и ждала, когда боль утихнет. Но внутри я знала: сегодняшняя физическая боль — лишь эхо. Настоящая боль, та, что от обрубленной связи и вечной пустоты, никуда не денется. Она просто снова заляжет на дно, как тварь, до следующего раза. До следующего «стука в дверь» из прошлого.
Телефон лежал рядом на тумбочке, тускло светясь сквозь пелену боли. Я с трудом протянула руку, ощущая, как каждый мускул ноет. Экран ослепил, заставив зажмуриться, но я уже видела уведомление.
Оператор: Ваш номер успешно изменён. Новый номер: +7...
Вот и всё. Несколько цифр, стёртых и заменённых другими. Тихий, цифровой аналог смерти и перерождения. Старая Мария, которая могла получить звонок от Милы, а через неё — отголосок прошлого, официально прекратила существование.
«Ну всё. Новая жизнь. Без Милы. На полгода.»
Мысль повисла в воспалённом сознании, холодная и тяжёлая. Мила. Не просто напарница по рискованным заказам. Фактически сестра. Две Ходячие, застрявшие в человеческом мире, нашедшие друг в друге опору в этом море непонимания. Она была единственной, кто знал всё. Про Белета. Про потерю. Про боль, которая не утихает. С ней можно было молчать, и это молчание было понятным. С ней можно было говорить на языке намёков о порталах и аурах, и не видеть в ответ пустого, растерянного взгляда.
И я эту нить оборвала. Добровольно. Жестоко.
«Но так было нужно.»
Это не было оправданием. Это был диагноз. Приговор самой себе. Чтобы выжить, мне нужно было создать карантин. Отрезать все пути, по которым яд воспоминаний мог просочиться в хрупкую экосистему моей нынешней жизни. Волот нашёл бы Милу. Рано или поздно. И она… она сильная, но не каменная. У неё свои слабости, свои страхи. И перед лицом князя Ада, даже отступника, она могла бы не устоять. А я… я не могла рискнуть. Не могла позволить, чтобы тот голос прозвучал не в энергетическом вихре, а в телефонной трубке, пока я варю кофе или смотрю с Димой сериал.
«И я знаю, она не потревожит.»
В этом была самая горькая часть. Я знала Милу. Она поняла моё «хорошо» вчера. Поняла всё, что стояло за этим. Она будет злиться, будет переживать, но даст мне эти полгода. Не потому что боится, а потому что уважает мою боль.
Я положила телефон обратно и накрыла глаза предплечьем. Головная боль медленно отступала, уступая место другой — тоскливой, ноющей пустоте в груди. Я не только отрезала прошлое. Я отрезала кусок своего настоящего. Самый живой, самый понимающий.
В тишине квартиры, под мерный гул холодильника, я осталась одна. По-настоящему одна. С Димой, который любит меня, но не знает меня. С работой, которая лишь фон. С тёмными волосами, которые скрывают меня даже от самой себя.
Новая жизнь. На шесть месяцев. Шесть месяцев без голоса Милы, без шанса на опасный заказ, который мог бы напомнить, кто я на самом деле. Шесть месяцев играть в человека, который просто страдает от похмелья, а не от разрыва реальности внутри собственной души.
Я глубоко вздохнула, стараясь дышать ровно. Нужно было вставать. Принимать душ. Делать вид, что жизнь продолжается. Я побрела на кухню, по пути опираясь о стену. Мир всё ещё слегка плыл, но острая боль сменилась тяжёлой, свинцовой усталостью. Автоматическими движениями я насыпала молотый кофе в турку, налила воды, поставила на огонь. Рутинные действия, за которые можно было зацепиться, чтобы не думать.
Но взгляд сам собой, предательски, потянулся к тому самому шкафу. К неприметной дверце внизу, за которой в темноте лежал пыльный рюкзак. А в нём, в бархатном мешочке…
Кольцо Белета.
Сегодня оно словно излучало холод сквозь дерево и ткань. Магнитило. Призывало. Тоска, обычно глухая и привычная, сегодня клокотала в груди с новой силой. После вчерашнего контакта с порталом, после голоса Волота, после этой изнурительной боли «отката» — все шлюзы внутри оказались сорваны. Сдерживать стало невыносимо тяжело. Хотелось залезть в тот шкаф, достать этот кусок холодного металла, сжать его в ладони до боли и просто… закричать. Или расплакаться. Или и то, и другое.
«Так что-то в этот раз кроет сильнее…» — констатировал внутренний голос, спокойно и безнадёжно.
Запахло горелым. Я вздрогнула и выключила плиту — кофе убежал. Проклиная себя, я вылила чёрную жижу в раковину и начала заново. Руки дрожали.
«Надо. Надо как-то переключиться.»
Но на что? На мысли о повышении Димы? На планирование той самой трешки в ипотеку? Это было как пытаться тушить лесной пожар стаканом воды.