Восьмая шкура Эстер Уайлдинг

1

Дело шло к вечеру. В день, когда Эстер Уайлдинг ехала домой по прибрежной дороге, свет был болезненно-золотистым. С тех пор как ее сестра бесследно исчезла в море, прошел год.

Стоял март, для острова – пограничное время, когда менялся характер приливов. Свежий морской бриз гулял среди эвкалиптов. Рожденные летом тюленята уже охотились самостоятельно. Черные лебеди начинали устраивать гнезда для зимних выводков. В марте созвездие Лебедя стоит низко над горизонтом, при дневном свете его не видно. Эстер переключила скорость, нога теперь давила на педаль не так сильно: Эстер смотрела на позолоченные солнцем мелкие волны. Аура любила это время года больше других. В детстве она называла его «золотое пограничье». Эстер вспомнила восхищенный голос сестры: «Слушай, Старри: можно войти в море – и наши тела поплывут между тем, что вверху, и тем, что внизу. В такое время завеса между мирами истончается и любая твоя мечта может сбыться». В глазах Ауры появлялся озорной блеск. Эстер, не в силах сдержаться, принималась протестовать: нет никакой завесы, ведь существует только один мир – наш; почему бы Ауре не признать этот факт? «Мой юный профессор, – обязательно отвечала ей Аура, крутя запястьями так, что стукались друг о друга деревянные браслеты, – в один прекрасный день я отыщу мечтателя даже в тебе».

Порыв ветра, влетевшего в опущенное окошко, принес с собой смесь ароматов. Вот он, запах дома. Эвкалипт, соль, дым костра. Эстер отвернулась, словно не желая вдыхать запахи. Совсем рядом сверкало бирюзовое море; в мелкой волне ритмично изгибались бурые водоросли, волны набегали на белый песок и снова отступали. «Наши тела, наши тела». Эстер вцепилась в руль. Дорога пошла на подъем; в отдалении показались как на ладони семь гранитных валунов, поросших ярко-оранжевым лишайником и водорослями. Напевая: «…тела, наши тела», Аура кружится на мелководье, пальцы водорослей хватают ее за лодыжки. Эстер дернула коленом. Прикусила большой палец. Ощутив вкус крови, сжала кулак большим пальцем внутрь и раздраженно вздохнула.

В последний год Эстер жила на западном побережье, словно в добровольном изгнании. Древняя река, ливневые леса – край забвения, но ведь за забвением она туда и отправилась. Там не было никаких воспоминаний, за исключением тех, которые она сама создавала и воссоздавала каждый день. На западной оконечности острова, на краю земли, Эстер обрела место, где можно дышать. Но стоило ей утром выехать на перекресток, где грунтовая дорога упиралась в шоссе, а редеющий ливневый лес сменялся сухими пастбищами, как сердце у нее сжалось. Даже когда в пикап через вентиляцию начал проникать свежий запах прибрежных эвкалиптов, свободнее не задышалось.

Весь день Эстер казалось, что она покинула собственное тело и смотрит на себя, сидящую за рулем машины, со стороны. Эту прибрежную дорогу она запомнила лет в пятнадцать: Аура, которой в ту пору уже исполнилось восемнадцать, учила ее водить машину. Рука Эстер переключала скорости, ноги нажимали на педали; она снова видела, как вписывается в поворот, а за поворотом – скала с эвкалиптом, на ветке дерева висят качели. Вот она, опустив плечи, со стуком проезжает по невысокому мосту, а вот откидывается на спинку сиденья, высматривая парусные лодки в оставшихся после прилива озерцах, где на берегах переливаются розовые ракушки и зеленые водоросли. Подается вперед, если впереди неожиданный подъем, и не так сильно давит на газ перед очередным спуском, скрытым за изгибом дороги.

Именно так они всегда и возвращались. Вместе. Окна опущены, соленый ветер в лицо. Пол пикапа усыпан фантиками от чупа-чупсов и папиросной бумагой от самокруток Ауры. На приборной доске выложены в ряд ракушки и шишки банксии. Из магнитолы громко поют Стиви Никс, Дженис Джоплин, Мелани Сафка. Сердце Эстер то сжималось, то расширялось от благоговейного восторга перед старшей сестрой, которая сидела рядом с ней.

Эстер прибавила скорость; ее пугала собственная детская неспособность принять тот факт, что море, ветер, деревья и звезды могут существовать без Ауры. И все же. Неукротимые волны накатывали на берег. В топких озерцах плескались черные лебеди. Семь валунов стояли плечом к плечу, глубоко, словно тайну, храня тепло дневного солнца. Душа сопротивлялась, но тело помнило дорогу домой. Туда, где она до сих пор оставалась младшей сестрой Ауры Уайлдинг.

Одолевая последний подъем, Эстер неприязненно взглянула на скульптуру, которая стояла почти у обочины, недалеко от моря: растрепанная женщина в бикини улыбалась, положив руки на бедра. Обе ноги женщины ниже колен были вмурованы в изображавший море камень, снабженный табличкой с крикливым приглашением: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БИНАЛОНГ-БЕЙ!» Скульптура, которая встречала и провожала приезжих, была здесь, сколько Эстер себя помнила. В отрочестве у нее случались приступы клаустрофобии, и при виде «Девушки из Биналонг-Бей», ее прихваченной морозом улыбки, волос, бикини и ног, навечно скованных каменным морем, у Эстер потели ладони и неприятно перехватывало дыхание.

Эстер мучилась каждый раз при встрече со скульптурой; все изменилось, когда Аура начала учить ее водить пикап.

– А я знаю, как эта девица может тебя развеселить, – сказала как-то сидевшая за рулем Аура.

Эстер покачала головой. Насупилась. Аура искоса взглянула на нее и вздернула бровь; плечи сестры заливало полуденное солнце.

– А я все-таки знаю. И докажу. Прямо сейчас.

Когда они проезжали мимо скульптуры, Аура опустила окошко и вскинула руку, сжимавшую воображаемый меч.

– Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух! Шела и Ала! – нараспев прокричала она. – Взмахните мечом, возвысьте голос! – Ветер унес ее смех вдаль. – Ну же, Старри, теперь твоя очередь.

Эстер еще крепче вцепилась в руль. Она сейчас ведет машину, как когда-то Аура. Руки держат руль, как сжимали его руки сестры. В зеркале заднего вида уменьшается «Девушка из Биналонг-Бей».

Когда до мыса и Солт-Бей оставалось совсем немного, голова у Эстер начала гудеть. Адское похмелье, с которым она проснулась утром и которое пыталась победить парацетамолом, снова пошло в атаку. Эстер была в пути уже семь часов, включая вынужденные остановки: иногда тошнота становилась совсем уже нестерпимой. Ей страстно хотелось, чтобы поездка закончилась, и каждый метр, отделявший ее от дома, казался личным оскорблением. Зрение начало шалить, от усталости перед глазами заплясали черные мушки, от тревоги все стало размытым. Эстер бросила взгляд на сумки под пассажирским сиденьем, пытаясь припомнить, в какой из них затаился пакетик леденцов, купленный на последней автозаправке. Сахар приведет ее в чувство. Эстер сбросила скорость. И на секунду отвлеклась от дороги.

Все произошло мгновенно.

Что-то с грохотом рухнуло на лобовое стекло; стекло пошло мелкими трещинами, но удержалось. Эстер пронзительно закричала. От удара и от испуга она резко вильнула, вдавила в пол педаль тормоза и юзом съехала на обочину. Тошнотворный животный запах. Пахнет кровью. И резиной: что-то горело.

Машина резко остановилась, подняв тучу пыли и мелких камешков. Эстер мелко дышала; ее трясло, и гулко стучало сердце. Открыв дверь, Эстер, как в тумане, на ватных ногах вышла из машины. Разум отказывался принять увиденное: изуродованное лобовое стекло, выгнутая, смятая жесть в том месте, где еще минуту назад была крыша. Словно это не металл, а глина, которой несколькими небрежными движениями придали совершенно другую форму. Эстер уставилась на искореженный бампер. Трещина бежала дальше, стекло щелкало, но все же держалось. А в середине всего этого лежал черный лебедь – пугающе неподвижный, весь в крови, грациозная шея безвольно поникла.

Эстер в ужасе закричала. Сжав виски ладонями, она огляделась, пытаясь сориентироваться. Не сразу, но узнала эвкалиптовую рощу на мысе, где они с Аурой чуть не целыми днями лазали по семи серебристым валунам, чтобы нырять с них в потаенную лагуну. На парковке пусто. Эстер одна. Нужно успокоиться, подумать, как быть. Нужно посмотреть, что с лебедем. Вызвать полицию. А надо ли вызывать полицию, если с небес на твой пикап падает лебедь? Но кому звонить, если не полицейским? Ауре. Имя сестры всплыло само собой. У Эстер свело желудок. Она согнулась пополам, и ее чуть не вырвало желчью. Пытаясь устоять на ногах, она оперлась о машину.

– Эстер?

Услышав знакомый голос, Эстер испуганно замерла; рядом, тормозя, хрустнул гравием автомобиль. Эстер непонимающе моргнула. Из машины – встрепанные волосы, черный кожзаменитель, чулки в сеточку, джинсовая куртка и ослепительный блеск – вылезала Тина Тернер.

– Эстер? – Она схватила Эстер за руки и вгляделась ей в лицо. В глазах мелькнула тревога. – Ты цела? Ты цела.

Эстер тупо смотрела на накрашенное лицо женщины в парике.

– Я видела, как падает kylarunya[1]. Видела. – Женщина указала на лебедя, распластавшегося по пикапу Эстер, а потом на собственную машину: мотор работает, дверца приоткрыта.

Под светло-рыжими космами тяжелого парика, под ярко-голубыми тенями, розовыми румянами и коралловой помадой Эстер узнала лучшую подругу Ауры. Сестра дружила с ней всю жизнь.

– Нин? – в замешательстве спросила Эстер.

– Все хорошо. – Голос Нин смягчился. – Ты просто немного испугалась. С тобой все хорошо.

Эстер издала невнятный полузадушенный звук, полуплач-полусмех, в котором страх смешался с облегчением. Теперь рядом с ней Нин, такая утешительно знакомая.

– Иди сюда, ты вся дрожишь, как морская улитка. – Нин стала растирать ей руки.

Эстер только теперь поняла, как сильно ее трясет. Солнце зашло за тучи, превратив бирюзовое море в синевато-серое. Глаза резанул холодный ветер.

– Садись ко мне в машину, я включу обогреватель.

– А как… – Эстер обхватила себя за плечи. Ей невыносимо было смотреть на неподвижную птицу.

– Я посмотрю, что с ней. Давай сначала согреем тебя. – Нин усадила Эстер в свою машину и включила печку, взяла с заднего сиденья плед и закутала в него Эстер. Хлопнула дверцей и, неловко ступая ногами в красных лакированных шпильках, поковыляла по гравию выяснять, что с лебедем.

Эстер сморгнула набежавшие слезы; ее поразило, как быстро ее успокоили большие глаза и крепкие руки Нин, какое чувство безопасности она ощутила, глядя на дерзкий разворот плеч этой женщины. Так она и росла, опираясь то на Нин, то на Ауру, – щенок, точно знающий, где его место в мире. До поры до времени.

Эстер потрогала лоб и поморщилась: там наливалась болезненная шишка. Закрыла глаза, опустила голову на спинку сиденья. Вот Нин и Аура, взявшись за руки, идут по берегу. На шее у обеих – ожерелья из переливчатых раковин. Эстер – всегда на пару шагов позади – бежит за ними. «Подождите меня!»

– Ты, наверное, испугалась. – Нин открыла дверцу и села за руль. Ветер захлопнул дверцу; порывы становились все резче, машина содрогалась.

– Не знаю, как это произошло, – пробормотала Эстер. – Я ехала – и вдруг как будто бомба взорвалась. Бах – и я больше никуда не еду. Останавливаюсь. Пикап искорежен, а на лобовом окне – черный лебедь. – Слушая собственный голос, Эстер смотрела на Нин, лицо которой светилось сопереживанием. В горле встал ком. – Я убила лебедя. – Эстер чуть не плакала.

– Это просто несчастный случай. – Нин сжала ей руку; скрипнуло платье из искусственной кожи.

– Ты же не веришь ни в какие неожиданности. – Эстер прищурилась.

– Толковать случившееся можно по-разному, но давай не станем, ладно? На твою долю и так много всего пришлось.

Слова Нин стали тем самым холодным душем, после которого Эстер отчетливо осознала, зачем она приехала и что ей предстоит. Оглядев наряд под Тину Тернер, Эстер поняла, куда собралась Нин.

– Ты тоже туда, – безучастно сказала она. – На «вечеринку». – Эстер изобразила пальцами кавычки. – Понятно.

Нин – Тина Тернер и Аура-Шер танцуют, взявшись за руки, в прихожей Дома-Ракушки. Они собрались на свой первый костюмированный бал в средней школе.

– Мама уже там – помогает все устроить. Я обещала приехать пораньше, помочь. – Нин поправила парик. – Тебе надо к врачу.

– Со мной все нормально.

– Я не спрашиваю, а говорю: тебе надо к врачу.

– Со мной все нормально, – повторила Эстер. – Мне бы сегодняшний вечер пережить. А сейчас… – Эстер замолчала.

– Да. Но я ведь здесь, верно? Я тебя одну не оставлю.

Сил у Эстер хватило только на кивок. Порывы ветра трепали черную птицу.

– Мы не можем оставить ее здесь, – сказала Эстер.

– И не оставим. – Нин завела машину.

– Нин! – Эстер в панике схватила Нин за руку; лицо исказилось. – На мой пикап свалился черный лебедь. За несколько часов до вечера памяти моей сестры. – Она прерывисто вздохнула. – Я не смогу, сама – не смогу.

Нин, ровно и глубоко дыша, одну ладонь прижала к груди Эстер, другую – к собственной груди. Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Дыши, не торопись. – Нин дышала вместе с Эстер, пока та не успокоилась. – Не торопись.

Потом она снова взялась за руль и медленно подъехала к пикапу.

Эстер страстно захотелось обнять ее, попросить прощения за то, что она тогда молча исчезла, спросить Нин, как ей сейчас живется, не затянуло ли ее в черную воронку горя. Как она пережила несчастье? Нанизывает ли по-прежнему ожерелья из опаловых раковин вместе с женщинами из своего рода? Эти женщины когда-то учили Эстер и Ауру звать к себе лебедей и петь тюленям.

Но ничего, кроме «спасибо», Эстер сказать не смогла.

Не глуша мотор, Нин сходила к пикапу за вещами Эстер. В одной руке она тащила сумки, а другой придерживала парик, чтобы его не унесло ветром. Открыв дверцу, Нин сложила вещи Эстер на заднее сиденье. Эстер протянула ей плед, все еще хранящий тепло ее тела.

– Старри, – запротестовала было Нин.

Но Эстер уперлась. С пледом в руках Нин направилась к пикапу. Эстер отвернулась, ругая себя за трусость. Через несколько минут машина качнулась: Нин положила лебедя в багажник.

– Больше ничего не осталось? – спросила она, снова садясь за руль.

Эстер обернулась и оглядела сумки.

– Да, все на месте.

– С пикапом разберемся завтра. Здесь ему ничего не сделается. А теперь, – Нин сняла машину с ручного тормоза, – отвезем тебя к врачу.

– Все клиники сейчас закрыты, – заспорила Эстер, хотя голова у нее гудела.

– А я не в клинику тебя повезу, сама знаешь. – Нин вывернула на прибрежную дорогу.

Эстер так разнервничалась, что у нее свело желудок.

Нин коротко, но цепко взглянула на нее и мягко сказала:

– Лебедь – это не знак. Не кори себя еще больше.

2

Почти всю дорогу Эстер просидела с закрытыми глазами, лишь изредка поглядывая на полосы заката, отражавшиеся в подернутом сумерками море. Она почувствовала, что машина замедляет ход и останавливается, но глаз так и не открыла.

– Приехали, – сказала Нин.

Эстер неохотно оглядела грунтовую подъездную дорогу и газон перед родительским домом. Здесь прошло их с Аурой детство. Серовато-белый фасад. Завитки дыма из трубы. Отливающие перламутром окна светятся в лучах низко висящего солнца. С тех пор как Эстер уехала, прошел год, но ей казалось, что все десять, – в такое смятение ее приводила мысль о возвращении; она заранее представляла, сколько возникнет раздражающих помех. Но в эту минуту все было просто и спокойно. Возвращение домой. Туда, откуда она родом. В Дом-Ракушку.

– Все осталось как было, – тихо проговорила Эстер.

– И все изменилось, – прибавила Нин.

Эстер кивнула. Все стало другим.

Занавешенные окна в торце дома были темными, размыто светилось только окно отцовского кабинета. Зимний полдень, голые пальцы Дерева шелки[2] стучат в окно. Голос отца: «Черная дыра, Старри, – это область космоса, где гравитация такая сильная, что захватывает даже свет».

– Я не могу явиться к ним в таком виде. – Эстер коснулась наливавшейся на лбу шишки. – Не хочу, чтобы они суетились.

– Вот это правильно, – согласилась Нин.

Эстер с недоумением взглянула на нее.

– Фрейя у себя в студии с клиенткой, работа затянулась. А у одного из клиентов Джека паническая атака, человеку срочно понадобилась сессия на дому. – Нин говорила мягко и уверенно. – Вот почему мама приехала пораньше. К тому времени, как они освободятся, все будет уже готово. Ну и я тоже приехала пораньше.

Эстер опустила глаза и стала рассматривать собственные руки. Да, возвращаться не хотелось, но она и не подумала, что родители ее не встретят.

– Как всегда, – прошептала она.

– Ну-ну, Старри. – Нин открыла ей дверцу. – Не будем спешить.

– Ты не могла бы открыть багажник?

– Зачем?

– Я не оставлю ее в багажнике. В темноте…

– Старри…

– Какого хера! – вырвалось у Эстер. – Прости, Нин. Открой, пожалуйста, багажник.

Нин примирительно вскинула руку, другой рукой она потянулась к рычагу возле своего сиденья. Эстер постаралась не обращать внимания на беспокойство, отразившееся на лице Нин.

Они вылезли из машины, забрали с заднего сиденья вещи Эстер и пошли к открытому багажнику. Нин потянулась было за лебедем, все еще завернутым в плед, но Эстер ее опередила. Осторожно подведя ладони под плед, она подняла птицу – на руки легла тяжесть мертвого тела. Мягкие перья, кости, ребра. Интересно, подумала она, как Нин уложила шею птицы. Эстер почему-то боялась, что лебедю больно.

– Мимо прачечной? – спросила Нин.

Это чтобы не идти мимо тату-студии, в которой сейчас работала Фрейя, догадалась Эстер. Она послушно последовала на Нин, неся птицу в объятиях.

Они обогнули веранду перед домом, прошли вдоль торца. Эстер пошатывалась под тяжестью лебедя. Она, дрожа, несла память о жизни, которая больше не встретит ее дома, – о быстрых шагах Ауры в прихожей. «Старри, это ты?»

Эстер стиснула зубы. Медленно и глубоко вдохнула.

– Молодец. – Нин открыла дверь прачечной.

Эстер постояла на пороге. Руки ныли от тяжести. Она половчее перехватила лебедя и вошла.

Эстер вспомнила, как годом раньше сидела в гостиной Ракушки; осенний полдень. Кожица под ногтями расковыряна до крови. Эстер ждет. Она попросила родителей провести сеанс семейной психотерапии; они не собирались втроем с тех пор, как поисковую группу отозвали. Когда терапевт назначил время, Эстер собралась с духом и решила сказать им про записку.

Психолог, коллега Джека, ждет вместе с Эстер. Он вежлив, спокойное выражение не покидает его лица с той самой минуты, как он вошел в дом. На журнальном столике остывает чай – четыре чашки, Эстер заварила на всех; еще там стоит вазочка с печеньем. Нетронутая. Тикают, заикаясь, кухонные часы. Эстер извиняется, говорит, что ей надо в туалет. Словно со стороны видит, как она идет к себе в комнату, вытаскивает из-под кровати заранее уложенные сумки, выходит через боковую дверь и шагает к пикапу. Она не оглядывается.

Нин открыла дверь бывшей комнаты Эстер.

– Я позову маму. Мама! Ты здесь? – И, оставив Эстер в одиночестве, она пошла по коридору.

Эстер ошеломленно огляделась. В комнате царил тот же беспорядок, что и в день ее отъезда. Эстер сама не знала, чего ждала: может быть, что отец переделает ее комнату в еще один психотерапевтический кабинет, а может – что мать станет хранить здесь запас пигментов для татуировки. Но все осталось зловеще нетронутым; одежда свисала из открытого шкафа, как в тот день, когда она хватала и совала в сумку все подряд, лишь бы чистое. Гирлянда из планет. На потолке – наклейки-созвездия, светящиеся в темноте. На стене – постер с Марией Митчелл[3]. Книжные полки, на которых выстроились старые школьные учебники по естествознанию. Затаившиеся в ящиках стола незаполненные бланки заявления о зачислении на курсы по астрономии. На столе – стопки незаконченных дневников. Когда Эстер было лет двадцать, Джек как раз переживал этап дарения дневников. Предполагалось, что Эстер станет записывать в них сны; этого не произошло. А потом Эстер увидела ее. На подоконнике. Фиалку в горшке, которую она купила для Ауры по случаю возвращения сестры из Дании. Фиалка выглядела ухоженной и довольной жизнью.

Ноги у Эстер дрожали от усталости: она так и держала мертвую птицу на руках. Она огляделась, прикидывая, куда положить лебедя. Свободное место нашлось под кроватью. Эстер опустила лебедя на пол и мягким движением задвинула его поглубже, чтобы скрыть от чужих глаз. Села, встряхнула руками, сбрасывая напряжение. Только теперь она заметила, что по стенам и полу быстро бегут квадратики света. Какое-то время Эстер просто смотрела на них, а потом встала и подошла к окну.

Ветер снаружи улегся. Сад, замерший за окном, сиял, как залитая неоновым светом страна чудес. В саду был устроен навес, с которого свисали зеркальные шары; они медленно вращались, бросая россыпь мерцающих бликов на большую фотографию Ауры, установленную на мольберте. Эстер вгляделась в лицо сестры. В налившейся на лбу тугой шишке стучал пульс.

– Как она?

Эстер навострила уши: голоса Нин и Куини приближались.

– Может, у нее шок? Шишка-то на лбу серьезная. А ехать в больницу она отказалась наотрез.

Какое-то время Нин и Куини перешептывались, потом послышался вздох.

– Ya[4], Старри? Nina nayri?[5]

Эстер обернулась. К ней в комнату вошла Ивонн Гулагонг[6] с докторским саквояжем в руках. К классическому теннисному платью – белому, с синей цветочной отделкой – была приколота нарисованная картонная ракетка; на спине, как щит, красовалась увеличенная копия Кубка Уимблдона в женском одиночном разряде 1980 года. Куини сходила с ума по теннису, сколько Эстер ее помнила; она часто шутила, что записи матчей Ивонн внесли не меньший вклад в спасение ее жизни, чем химиотерапия. Когда Куини увидела Эстер, на ее лице появилось знакомое выражение: смешанные в равных пропорциях подозрительность и нежность. Словно девочки снова ввалились в дом, покрытые солью, в браслетах из водорослей и ожерельях из листьев банксии, с карманами, набитыми коробочками эвкалипта, обточенными морем стеклышками и ракушками.

– Привет, Куини, – ответила Эстер. – Со мной все нормально.

– Хорошо, что я его захватила. – Куини поставила саквояж на пол, оглядела Эстер и нахмурилась. – Говорите, что случилось.

Нин пустилась рассказывать, как она ехала за пикапом и увидела, что произошла авария, как свернула на обочину и обнаружила Эстер – с шишкой на лбу и в полной растерянности. Когда Нин упомянула о погибшем черном лебеде, они с Куини переглянулись, что не укрылось от внимания Эстер. Свидетели тогда, год назад, говорили полиции, как Аура, стоя рядом со Звездным домиком, кричала морю: «Ала! Ала!»

Все казалось водянисто-бессмысленным. Эстер захотелось проснуться в своей комнате, в общежитии для персонала, в доме, окруженном старыми древовидными папоротниками, с расписными малюрами[7], щебечущими на веранде, среди раковин и камней, которые Эстер собирала по берегам реки. Эстер захотелось оказаться там, где ее прошлое не было накрепко вшито в небо, море, землю.

– Нинни, я как раз думала заварить себе чай, пока готовится луковый соус по-французски. Завари ты, пожалуйста.

Нин вышла. Эстер услышала, как на кухне зашумела вода: Нин ставила чайник. Скрипнул посудный шкафчик. Звякнули чашки и блюдца.

Куини достала из саквояжа фонарик и стетоскоп и жестом велела Эстер повернуться к ней.

– Сейчас я проверю, нет ли у тебя сотрясения мозга. Рассказывай, когда и как ты набила шишку.

– Я ехала… ехала домой, – запинаясь, начала Эстер. – Все было так неожиданно! Как гром среди ясного неба. Что-то врезалось в мой пикап, словно бомба взорвалась. Я хотела затормозить, но просто съехала с дороги в рощу возле семи валунов. Не помню, как ударилась головой. Потом я вышла из машины и увидела лебедя. Дальше помню только, как меня зовет Нин.

Куини посветила фонариком Эстер между глаз, отчего та прищурилась.

– Голова кружится? Тошнит?

– Нет.

– В сон не клонит?

– Нет.

– Резкие перепады настроения?

– Скажем так, настроение у меня как у человека, который ехал на годовщину смерти сестры и убил черного лебедя.