… и компания
- -
- 100%
- +
«Если он меня убьет тут же на месте, он будет прав. Но почему он мне это сказал?»
Тогда снова заговорил Жозеф:
– Чье произведение вы играли, мадемуазель?
Он произнес эти слова таким умоляющим и вместе с тем отеческим тоном, с таким почтительным и доверчивым видом, что Элен показалось, будто дружеская рука коснулась ее век, чтобы пробудить от кошмара.
– Бетховена, – ответила Элен задыхаясь.
– А я не знал, – просто сказал Жозеф. – Я не слыхал такого композитора.
Она принудила себя взглянуть на него второй раз. Этот взгляд решил все.
В соседней комнате пробило три часа; послышался голос господина Лепленье:
– Я не гоню вас, юные безумцы, но если вас ждут Дома к обеду…
Жозеф никогда не мог вспомнить потом, что говорил он в эти минуты, предшествовавшие возвращению к действительности. Он помнил только, что стоял возле рояля и спрашивал сквозь стиснутые зубы недвижимую статую женщины: «Разрешите мне прийти еще?» – и, говоря, уже знал, что она согласится.
Только выйдя в сад, сжимая в руке руку Жюстена, Жозеф собрал силы и обернулся. Сидя все в той же позе у рояля, неподвижная и бледная, как мертвец, мадемуазель Лепленье откинула занавеску и растерянно глядел, вслед удалявшемуся гостю. Она не ответила ни на его поклон, ни на робкий жест мальчика, дотронувшегося до своей матросской шапочки.
Холодный ветер пробирал до костей. Дядя и племянник быстро шагали по направлению к дому. Жюстен бежал вприпрыжку, чтобы не отстать. Когда они вышли наконец на бульвар Гран-Серф, Жюстен первым нарушил молчание. Он тихо спросил:
– Ты сердишься, дядя Жоз?
Жозеф до боли сжал его руку и вместо ответа глубоко вздохнул. Жюстену хотелось спать, у него болела голова.
В наступивших сумерках они заметили какого-то невысокого человека в черном пиджаке и с непокрытой головой. Он нервно шагал вдоль бульвара и вдруг, увидев их, остановился и бросился навстречу.
– Где вы были? Что случилось? – глухо протявкал Гийом. – Мы вас ищем четыре часа. Что случилось?
– Ничего не случилось, – ответил с искренним удивлением Жозеф. Жюстен, лучше помнивший о земных делах, весь сжался в предчувствии неизбежной бури.
– Ах так! Значит, вы просто с ума сошли! – вскричал, задыхаясь, Гийом, с трудом догоняя их. Он уже не владел собой. Жозеф возмутился.
– Да что с тобой такое? Успокойся, Гийом!
– Вы не ранены? Ничего с вами не случилось? Вас ждут с полудня, а вы изволили явиться только в четыре часа. Вы просто… вы просто ведете себя, как…
– Гийом! – перебил Жозеф, взбешенный криком брата.
– …как скоты… Мать обезумела от страха. Беги успокой ее… Но где же вы…
Жозеф отстранил Гийома и ускорил шаги. Постыдная сцена ожидала запоздавших путников. Увидев сына, Гермина разразилась рыданиями. Ипполит подошел к мальчику и занес над ним руку. Грея спину у фаянсовой печки, Миртиль оглядывал путешественников и, казалось, не в силах был скрыть своего отвращения. Сара подозвала Жозефа и уставилась на него сверкающими от гнева глазами. Гийом окончательно потерял самообладание. Он схватил сына и что-то орал, сжимая его плечи. Перепуганный дядя Блюм с супругой неодобрительно взирали на провинившихся, а Лора, поддавшись общему волнению, безутешно рыдала, уткнув мордашку в колени тетки.
Жозеф никогда не мог похвастаться особой выдержкой. И не удивительно, что разговор, довольно скоро пошел в повышенном тоне.
– Жозеф! – закричала Сара на сына, который ответил не совсем почтительно на ее вопрос о том, где они были все утро. Ипполит повернулся в его сторону.
– Как ты смеешь так отвечать матери?
– Я тоже не позволю говорить со мной в таком тоне.
– Не смей на меня кричать! Куда ты таскал ребенка?
– Когда вы успокоитесь, я вам все объясню.
– Наглец, замолчи! Слышишь, сейчас же замолчи!
– Вам тоже бы не мешало помолчать. Что за крики? Как будто я человека убил…
– Неблагодарный сын, – прошипела Сара, подымаясь с кресла.
– Вы хотите знать, где мы были? Там, где вам следовало бы побывать еще полгода назад, если у вас есть чувство собственного достоинства.
– Там тебе что-то чересчур, уж нравится, – съязвила Сара.
– Вы правы, там легче дышится, не то что здесь.
Возможно, что слова Жозефа были резче его мыслей.
Но Ипполит вышел из себя:
– Убирайся! Иди в свою комнату, слышишь?
– С удовольствием, – крикнул Жозеф, хотя его встревожило состояние отца. Он ушел, хлопнув дверью с такой силой, что весь дом задрожал.
Холод каморки, служившей Жозефу спальней (три на три с половиной метра), отрезвил его. Он умыл лицо ледяной водой и тут же решил, что вел себя как нельзя более нелепо. Снизу доносились приглушенные рыдания. Он раскаивался, что подвел своей запальчивостью Жюстена, и до самого обеда сидел у себя, пытаясь читать при свете свечи, хотя голова у него горела, а совесть была неспокойна.
Лора тихонько окликнула его через закрытые двери. Спускаясь в столовую, Жозеф почувствовал, что его снова охватывает ярость. Семья уже сидела за столом. У всех был измученный вид, все они были такие жалкие, что любой гнев утих бы.
Жозеф еще и еще раз убедился, – нынешняя сцена была не первой, – что приступы его ярости пугают домашних. Он сел на свое место, развернул салфетку и с тоскливым вздохом пожал плечами. Остатки злобы вытеснила жалость – безграничная, но холодная жалость, и даже снисхождения в ней не было.
Обед прошел в глубоком молчании. Никто ничего не ел. Все чувствовали, что самое главное начнется после этой никому не нужной церемонии. Жозеф встал, подошел к матери и, взяв ее за руку, поцеловал в лоб. Она слегка оттолкнула сына, но уже через минуту рыдала на его плече. Ипполит, насупившись, не подымая глаз, барабанил по тарелке ножом.
Сара добилась примирения мужчин, и они холодно поцеловались, согласно заведенному при подобных обстоятельствах ритуалу. Последовавшая затем сцена хмурых излияний, слава богу, была прервана Жюстеном, у которого вдруг обнаружилось сильнейшее расстройство желудка.
Оставшись одни в обществе сыновей и Миртиля, старшие Зимлеры спокойно и здраво поговорили о господах Лепленье, что с большей пользой можно было сделать шесть часов назад; и когда Гермина спустилась из спальни в столовую, на семейном совете было решено, что в следующее воскресенье они пойдут в усадьбу Планти, чтобы отблагодарить хозяев за котенка.
Потом в обычный час Ипполит и Миртиль отправились пройтись по городу. Жозеф в этот вечер не играл на флейте. Он и Гийом остались сидеть с женщинами, болтая о пустяках, и каждый из них вновь и вновь возвращался мыслью к страшному костру, в пламени которого они чуть было не погибли.
«Но ведь мы ничего не успели сказать друг другу, – думал Жозеф. – Я даже не почувствовал теплоту ее руки».
Тем временем Элен в полумраке гостиной, рассеянно глядя на четко вырисовывающийся в свете лампы мощный череп господина Лепленье и не щадя ни себя, ни того, другого, с безжалостностью хирурга копалась в своей душе.
В тот самый час, когда Жозеф поднялся к себе в каморку, чтобы лечь в постель, она подвела первые итоги. «Что со мной? – думала она. – Как хорошо оп сказал: „Я не слышал такого композитора“. И с какою лаской и добротой этот невежественный младенец протянул мне руку. „Бескрылая победа“, о бедная „Бескрылая победа“, ты так нуждалась сегодня в снисхождении, и этот человек даровал его тебе».
XVII
В среду Жозеф ушел с фабрики в пять часов и отправился в Планти, чтобы предупредить хозяев о предполагаемом визите. Он с особой тщательностью занялся своим туалетом, хотя наружность его мало выиграла от всех этих ухищрений. А о галстуке вообще лучше умолчать.
Домой Жозеф вернулся в состоянии такого восторга, который уже нельзя было скрыть от посторонних глаз, даже от глаз его родных.
Куда серьезнее было то, что в субботу вечером он снова появился в Планти, стараясь убедить себя, что ему необходимо подготовить хозяина дома к некоторым странностям семейства Зимлеров. Но господин Лепленье ничуть не удивился его приходу; старик вообще считал вполне естественным, что людям приятно его посещать, и целый вечер зевал гостю прямо в лицо. В конце концов он должен был признать, что молодой Зимлер иногда порет несусветную чушь.
Понятно, что Жозеф появился в Планти на следующее утро и сидел пышный, как пион, и важный, как индюк, наперекор морозу, от которого трескались губы и застывала улыбка Лоры.
Сара не могла забыть кое-каких слов Жозефа. Она поклялась себе понаблюдать людей, которые так привлекали ее сына. Инстинктивное недоверие еще усилило тусклую сдержанность Гермины. Ни Ипполита, ни Миртиля не удалось уговорить присоединиться к дамам. Котенок казался им слишком недостойным предлогом для визита. Гийом согласился пойти, потому что пошел бы в любое место – он радовался воскресному отдыху, прогулке и заранее соглашался веселиться или скучать, в зависимости от обстоятельств. Выйдя за пределы фабрики, он снова становился перед лицом жизни робким и покорным школьником. А Лора, любопытство которой было до крайности возбуждено рассказами брата и упорством дяди Жоза, тайно готовилась вместе с другими дамами Зимлер к предстоящей стычке.
Ведомая сияющим от счастья лоцманом, эскадра Зимлеров, хотя и лишенная двух флагманских кораблей, с величайшей осмотрительностью и высокомерием вошла в неприятельские воды, замаскировав батареи, но зарядив пушки.
Не будет преувеличением сказать, что неприятельская гавань пышно разукрасилась в их честь флагами. Господин Лепленье предвкушал этот визит уже давно. А от зоркого глаза Элен не ускользнуло, что между Жозефом и его семьей имеется какая-то загадочная, непонятная для нее связь, основанная не на добром согласии, не на взаимоуважении, а составляющая как бы самую суть их существования.
Устоять перед мадемуазель Лепленье было невозможно. Она почему-то решила, что Зимлеры тоже не устоят. Но не слишком ли положилась она на свои силы? И если она потеряла чувство меры, то не потому ли, что чересчур заботилась об успехе? Бесспорно одно – Элен не учла, с какого рода женщинами ей предстояло иметь дело.
Поцеловав Лору, она тут же почувствовала, что нарушила какой-то неведомый ей закон. И это неведомое с каждой минутой сгущалось вокруг нее. Элен смеялась, но смеялась одна. Она говорила и видела, что ее не понимают. Она удвоила любезность, но ее очарование, способное растопить все льды Гренландии, разбивалось о глыбу враждебности.
Потеряв под ногами почву, она почувствовала страх, а страх усилил в ней самые благородные, но и самые опасные побуждения.
«Когда люди упорствуют, я беру их измором», – шутила она иногда. Говорилось это не из хвастовства. Просто Элен знала, что ее порывистая и жизнерадостная натура могла все обратить себе на пользу, даже смущение.
«Из чего сделаны эти женщины?» – с тревогой думала Элен. Она чувствовала себя как гимнаст на чересчур пружинящем трамплине, и всякий раз, не соразмерив расстояния, прыгала дальше цели.
Только много позже Элен поняла то, о чем должна была бы догадаться еще тогда. Она родилась в стране, где войны, революции и империи вычеркнули из жизни три миллиона самых молодых и самых здоровых мужчин, где одни только хилые в течение двадцати лет вступали в брак и производили на свет детей. Женщины скоро поняли всю силу своего превосходства над немощными супругами; с помощью священников они забрали в руки воспитание детей и на целое столетие стали негласными правительницами семьи, делового мира Франции, французского общества. Все это Элен знала. Она знала также, что, по утверждению лучших статистиков, Франции суждено до конца XIX века быть страной, управляемой женщинами. Она видела призраки этого повсюду и ежедневно.
Но она не знала того, что во Франции существует небольшая горстка людей, к числу которых принадлежали и Зимлеры, отличающаяся воздержанием, упорством, изворотливостью и первобытной силой, – там мужские резервы были почти нетронуты, и мужчина с древних времен подчинил себе женщину, издавна отведя ей роль наседки и прислужницы.
Элен подошла к Саре, Гермине и Лоре как союзница и как равная. А перед ней были обитательницы гинекея, только что вырвавшиеся на свободу и пугливо жмурившиеся от дневного света. Обняв Лору слишком свободным движением, она преступила законы клана, посягнула на замкнутость семейной ячейки. Смело рассуждая о всевозможных предметах, она вооружила против себя целых десять веков невежества и предрассудков.
Женщина, подобная представительницам семейства Зимлеров, душой и телом принадлежит только своему мужу, отцу, брату или сыну. Все, что выходит за пределы узкого круга семьи или хозяйства, она встречает как нечто чуждое, как угрозу. Отныне Элен стала этой угрозой из угроз, живым воплощением всех ловушек, которые испокон веков подстерегали безрассудных мужчин в этом необъятном мире.
Что могли значить для таких женщин слова предлагаемого Элен союза: «Будем друзьями и сделаем его счастливым»? Счастливым не делают. Счастье механически существует там, где женщины клана служат мужчине и покоряются ему, и было бы ересью предполагать, что оно может существовать где-нибудь вне решеток этой клетки.
Элен сдавала позицию за позицией, а гости видели кругом только ухищрения сатаны и ловушки Запада. К вечеру Элен была разбита наголову и поняла, что катастрофа неизбежна.
Во время визита радость Жозефа не омрачалась ничем. Но это-то и привело Элен в ужас. Она поняла теперь, в чем крепость и нерасторжимость его связи с семьей. Ежеминутно натыкаясь на тупую самозащиту клана, она вспомнила свое первое впечатление: муравей.
«Он, кажется, торопится уйти, чтобы поскорее узнать мнение матери», – решила она.
Элен прекрасно знала, каково будет это мнение. Она заставляла себя не думать о той минуте, когда Жозеф отдаст себя на волю семьи и ее суждений.
Теперь с минуты на минуту ей становилось все яснее существование второго фактора, о котором она, к своему великому удивлению, доныне не подозревала: какое бы подчиненное место ни отводилось этим женщинам, в их полное и непреложное ведение отходила власть в особой, женской сфере, куда поглощенные делами мужчины не смели сунуть носа. По неписаному распределению ролей женщинам предоставлялась полная свобода окончательного приговора и суждений обо всем, – только, конечно, не в области дел. Женщины наблюдали и выносили приговор. Мужчина, куда бы ни вели его тайные склонности, ждал их слова и подчинялся ему. И если вдуматься, того требовала забота о сохранении единства семьи. Мужчине – полная свобода действий на военной тропе, женщине – яростная защита семейного очага и право судить о другой женщине.
«Он не сомневается, что я им понравилась, но он не сомневается также и в том, что никогда не женится на не понравившейся им женщине», – решила она, видя, как Жозеф бережно продел свою руку под локоть матери и ведет ее по заснеженной аллее. Гермина подозвала детей. Гийом подошел к жене и совершенно таким же движением, как Жозеф, взял ее под руку.
В тот же вечер Сара добилась согласия Жозефа посетить Штернов в следующую пятницу, она сообщила ему, что хочет дать срочный заказ в «Бон марше» и попросить Минну проследить за его выполнением. Составление этого заказа потребовало нескольких часов и нескольких страниц еврейского текста.
В четверг Жозеф отправился в Планти. Впервые в жизни Элен ужаснуло ее полное одиночество. Шел снег. Даже Илэр не ходил в город.
«Вандевр может погибнуть, а я ничего, ничего не узнаю», – думала Элен с какой-то леденящей душу растерянностью. Ее отец сидел у камина и перечитывал письма своих арендаторов. – «И если я погибну здесь, этого тоже никто не заметит».
Она прождала весь понедельник, вторник и среду, не смея ждать и не смея надеяться. И когда заскрипел подмерзший снежок под шагами Жозефа, она нагнулась над вязаньем и вся ушла в счет петель.
Жозеф сообщил, что он ужасно поглощен делами. С огромным трудом ему удалось выбраться из дома. Он был такой же, как всегда. Радость встречи, после того как Элен уже твердо уверилась, что он не придет, не могла побороть горечи четырехдневного ожидания. Она боялась увидеть его холодным или смущенным, но то, что он ничуть не изменился за эти дни, показалось ей еще более грозным предзнаменованием.
Действительно, Жозеф не мог противостоять искушению прийти, но он был начеку, Между ним и матерью не было еще сказано ни слова, иначе он совсем бы не пришел или пришел с полной ответственностью за свой поступок. Но почва была заминирована, и враг готовился к атаке. Жозеф не мог себе представить, что лишится той радости, которую он каждый раз испытывал в Планти. Еще немного, и эта радость привела бы его к определенному решению. Однако это немногое испарилось, рассеялось с того самого воскресенья, – достаточно оказалось холодного молчания матери.
– Я пойду немножко прогуляться, – сказал Жозеф, уходя с фабрики в половине шестого. Он не сказал: «Я иду в Планти».
Элен знала это так хорошо, будто сама была там. Когда Жозеф объявил, что уезжает завтра в Париж, она не смогла совладать с поднявшейся в ней тоской. Нет, это была не ревность. То был страх перед какой-то неведомой опасностью. И этот страх принял форму галлюцинации: Жозеф, сбитый омнибусом, падает под копыта лошадей у подъезда вокзала, и осколки разбитых очков впиваются ему в глаза.
Но мадемуазель Лепленье была мадемуазель Лепленье. От этого вечера у Жозефа осталось впечатление доброжелательности, пожалуй, немного более сдержанной, чем обычно, – и только.
Когда гость ушел, отец с дочерью наспех поужинали гренками с вареньем. Старик тут же взялся за свои «Воспоминания», а Элен за свое вязанье. Сердце ее сжалось, когда она вспомнила, как на прошлой неделе Жозеф, подтрунивая над ней, спросил, сколько времени понадобится, чтобы одеть всех новорожденных младенцев в департаменте. Она ответила тогда в шутливом тоне, что новорожденных действительно несметное множество, но что вязание служит совсем для иных целей.
– Каких же? – осведомился Жозеф.
– Вязанье заменяет нам четки.
– А какая обязанность лежит на вас в монастырской общине?
И она вспомнила, что наивно ответила ему, залившись краской:
– Сестры-привратницы, сударь. Той, что смотрит, подобно сестре Анне, не пылит ли вдали дорога.
Подумав о том, чего она не сказала, но могла бы добавить, Элен покраснела еще сильнее:
«Хотя всадники, скачущие по дороге, предназначаются для леди Синей Бороды, а отнюдь не для сестры Анны».
«Сестра-привратница, сестра-привратница» – это сравнение навязчиво, как в кошмарном сне, стучало в висках.
Чтобы рассеяться, она взяла с полки томик «Поэзии и правды». Из гетевского кладезя она неизменно черпала умиротворение прошедшему и силы для будущего.
Она прочла с десяток страниц и вдруг заметила, что мысли ее далеко от книги. Внимательно проглядывая уже прочитанные фразы, она решила отыскать причину своей рассеянности и сразу поняла ее истоки и смысл, напав на следующие строчки: «Бескорыстность во всем, и прежде всего в любви и дружбе, была моим высшим желанием, моим девизом, моим жизненным правилом. И то смелое слово, которое приходит вслед за: „Я люблю тебя, но что тебе в том?“ – стало подлинным криком моего сердца…»
Возможно, что Элен и не нуждалась в мудрости Гете, чтобы прийти к подобному выводу, но Гете помог ей прийти к этому выводу именно сейчас. Таково одно из немаловажных преимуществ чтения.
Одна фраза из сегодняшней их беседы, как надгробная плита, давила грудь Элен. Говоря о воскресном визите, Элен старалась отыграться на Лоре. Но Жозеф со своей обычной прямотой в упор спросил ее:
– Какое впечатление произвели на вас моя мать и невестка?
То, что перечувствовала тогда Элен, не укладывалось в мирные слова и выражения. Она поняла, что ее подхватывает желанный ветер удачи, который не раздувает дважды одних и тех же парусов. Взглянув на Жозефа, который подался вперед всем корпусом, ожидая и боясь ее ответа и доверчиво глядя на нее сквозь очки, она поняла всю силу своей власти. Упоительная уверенность овладела ею.
«Я ведь – Победа. Я подымусь, и тогда – кто устоит против меня? Разве я уже больше не Победа?»
Ей стоило сказать всего несколько сдержанных слов, и в нужный момент взглянуть ему прямо в лицо. Она могла бы нанести сразу Саре и Гермине решительный удар и, перейдя во внезапное наступление, одержать победу, которую он сам ей предлагал.
А она все затаила в себе и смолчала. Несколько произнесенных ею слов были тем же молчанием – комплименты, приветливые банальности, обычные выражения симпатии.
С того самого часа в ней кипел гнев амазонки, обманом выведенной из боя. И, измеряя глубину невозвратимого, она содрогалась от отчаяния.
И все же Гете в этот вечер даровал одной душе покой. Элен взяла себя в руки и перестала сомневаться.
«Если я его люблю – что ему до того? Раз он хочет счастья, не требующего ни выбора, ни разлуки с семьей, так ли уж я уверена в ценности моего дара, чтобы навязать ему этот дар? Разве недостаточно мне сознания, что я могу это сделать? Пусть решает судьба, пусть гибнет то, что неспособно жить. Я живу, и я не борюсь более. Пусть он будет со мной, если он должен быть со мной. О верное сердце, постоянное, застывшее и пылающее сердце. Я теряю единственного человека, которого я встретила на своем пути. Но если я его люблю, что ему в том?»
Комната мадемуазель Лепленье была белая, продолговатая, полупустая – келья монахини или полководца. Она пожелала отцу спокойной ночи и, запершись у себя, занялась, как сообщила в письме к своей дорогой Ренэ, выщипыванием перьев у «Бескрылой победы», – «на всякий случай, если они вдруг вздумают вновь отрасти».
XVIII
«А ведь они действительно неплохие люди», – думал Жозеф в купе поезда, уносившего его на следующий день из Парижа в Вандевр. Штерны и впрямь были сама любезность. Вспомнив, как мило пришепетывала Элиза, Жозеф расхохотался, но не зло. Он подумал даже, что толстушка-то ведь перестала жеманиться.
– Ну что, пойдем нынче в Пасс-Лурден? – спросил в следующее воскресенье Жозеф племянника, спустившись в столовую, чисто выбритый, благоухающий душистым мылом, разрумянившийся от холодной воды. Жюстен при свете лампы учил уроки. Еще не рассвело.
Сара налила кофе с молоком в огромные фаянсовые чашки с голубыми цветочками. Жозеф съел по меньшей мере половину кугеля, пару яиц, большой кусок холодного мяса с корнишонами.
– А почему бы тебе не пойти с ними? – заискивающе обратилась Сара к Гийому. Решено было прихватить с собой и Лору. Полоска зари прочертила на востоке сверкающую гладь холодного ночного неба.
Когда они дошли до Пасс-Лурдена, Гийом вытаращил от изумления глаза.
– Правда, очаровательный уголок?
– Н-да… Но нам-то он к чему?
Жозеф снисходительно усмехнулся:
– Чтобы здесь жить!
Гийом нахмурился и энергически прикусил кончик уса.
– Не понимаю… Как так «жить»? И ничего не делать?
– Нет, делать то, что необходимо.
Но в представлении Гийома «необходимое» тесно смыкалось с «возможным».
– Послушай, да уж не думаешь ли ты…
– Как сказать… А почему бы и нет?…
– Но фабрика, Жозеф, наши долги…
– Ну, это само собой разумеется… Кто же говорит о том, чтобы бросать фабрику? Конечно, долги надо выплатить. А что касается остального…
– Чего «остального»? Что ты называешь «остальным»? Послушай, Жозеф, я не понимаю твоих теперешних мыслей. Все это вздор. Неужели ты серьезно думаешь поселиться здесь? Но на какие средства? Ты будешь жить один? Нет? Так с кем же?
Вопрос был поставлен уж слишком в лоб. Жозеф растерялся. Он считал это дело решенным. Правда, все оставалось скорее в области чувств, чем фактов. С другой стороны, Гийом никогда еще не требовал от брата столь прямого объяснения, если не считать, понятно, вопросов, касающихся очесов и пряжи. Очевидно, его направляла чья-то рука. Жозеф не рассердился, он скорее встревожился.
– Иди побегай с Жюстеном, – обратился отец к Лоре.
– Нет, пусть остается. Кажется, все уже переговорено. Впрочем, ты теперь сам видел. Можно вернуться в Вандевр по этой дорожке.
– А мы не зайдем к господину Лепленье? – спросила Лора.
Жозеф сделал вид, что не слышит, и ускорил шаги.
Тем временем Сара получила от Минны письмо. Она его никому не показала, но завела за завтраком дипломатический разговор. Ипполит, сама Сара и Гермина не скупились на похвалы по адресу Штернов. Об утренней прогулке не было сказано ни слова. Но после завтрака Сара имела долгий разговор со старшим сыном.
Случается, что предвзятость приписывает самые безобидные поступки дурным намерениям. Так случилось и с визитом, который мадемуазель Лепленье нанесла Зимлерам в это же воскресенье. Казалось бы, чего проще: хозяйка Планти отдает долг вежливости дамам с бульвара Гран-Серф, любезно посетившим ее неделю тому назад. Элен подвезла господина Лепленье до Коммерческого клуба, а оттуда отправилась к Зимлерам в сопровождении Илэра.