… и компания
- -
- 100%
- +
– Мы знаем, что вы вмешались в обсуждение этого вопроса и что если кандидатуры моего отца и дяди Миртиля Зимлера не прошли, то не вы тому виной.
Господин Лепленье развел руками с выражением вежливой, но глубокой досады:
– Возможно, что это и так, сударь, но я что-то не припомню. Во всяком случае, никакого официального обсуждения не было. Был, очевидно, простой разговор; а подобные разговоры быстро забываются, как бы ни был интересен их предмет.
Холодная любезность ответа вконец смутила Жозефа. Не снимая перчаток, он обтер мокрый лоб и обвел гостиную взглядом.
Он не сомневался, что старик все прекрасно помнит, вернее – чувствовал это инстинктивно. Ему не хватало опыта, чтобы проникнуть в тайные причины светского притворства. Между тем Лепленье заговорил совсем другим тоном.
– Тем не менее я весьма рад, что городские сплетники Дали мне случай познакомиться с вами, господин Зимлер. Ваш батюшка, если не ошибаюсь, приобрел фабрику, как его бишь…
– Понсэ!
– Да, Понсэ. Хороший был у вас посредник? Среда них далеко не все надежны.
– Мы имели дело с Габаром.
– Ну, знаете ли, он звезд с неба не хватает.
Жозефу вдруг захотелось встать и уйти.
«Сам ты плут и хвастун», – подумал он, рассматривая седые бакенбарды и мышино-серые гетры господина Лепленье, в которых ему чудился какой-то вызов.
Однако гость не ушел; более того, через четверть часа его противник неприметно, но твердо перевел беседу в другое русло, где красноречие Жозефа не могло встретить никаких преград.
– Нам еще столько предстоит сделать, – говорил гость, – но, надо сказать, здешние коммерческие обычаи очень стеснительны, а фабриканты ведут себя как баре. Производить товар… они еще согласны, а вот заботиться о покупателе – это ниже их достоинства. Все это, конечно, очень благородно, но в таких условиях промышленность чахнет. И подумать только, что это единственный город, который производит гладкое сукно. Я рассчитывал найти здесь десятки солидных торговых фирм, самые совершенные методы и орудия производства. А что мы видим? Десяток фабрик, правда неплохих, но ведь они не дают и половины того, что могут дать. Спрашивается, как они еще ухитрялись все эти годы снабжать рынок.
– Вы молоды, господин Зимлер, – ответил лукавый старец, приставив руку к правому уху. – Вы молоды и думаете поэтому, что усердие восторжествует над обычаями, которые устанавливались десятилетиями.
– Обычаи создаются людьми, господин Лепленье. Я только вчера ночью вернулся из Парижа и снова еду туда в среду, восьмого. И так каждые две недели, а то и чаще. Ничего не скажешь, это дорого, это утомительно. Но у нас семья сплоченная, большая, мы разумно распределили между собой обязанности. Каждый раз из поездок я привожу новые заказы. Я всячески рекламирую нашу фирму. Возможно, что через полгода кое-кто из фабрикантов будет сетовать, что мы отбиваем у них клиентов. Мы боремся, но боремся честно. Почему, когда я езжу в Париж, я не встречаю в поезде никого из здешних коммерсантов?
В пылу разговора Жозеф забыл, что непристойно так часто повторять «я», и щедро уснащал этим местоимением свою исповедь.
– Не отрицаю, ваша продукция, господин Зимлер, возможно, и безукоризненна. Однако вы сами изволили сказать, эти поездки в Париж обходятся недешево. Стало быть, затраты должны быть как-то возмещены. Поверьте мне, заказчик не любит излишних надбавок на цены.
– Мы покрываем накладные расходы из прибылей, но ни в коем случае не за счет цены. Пусть прибыль будет меньше, лишь бы было больше дел. А дел у нас будет по горло.
– Вы сплочены, в этом ваша сила.
Жозеф тут же оценил про себя общий и частный смысл этого «вы». Его вдруг словно окрылило:
– Знаете ли, я впервые увидел Вандевр всего год назад; но, поверьте, мне его интересы дороже, чем местным коммерсантам. Вандевр, по-моему, может стать в десятки раз более деятельным, более жизнеспособным городом.
– Берегитесь, старые страны труднее расшевелить, чем молодые. Это не Америка. Здесь золото не валяется под ногами, как в Колорадо.
– Чудеснейший край, господин Лепленье, чудеснейший! Такой молодой, такой новый! Что такое Эльзас по сравнению с ним? Выжатый лимон, извините за выражение. А здесь такое богатство. Стоит только нагнуться. Но здешние люди ничего никогда не делали.
Старик постарался смягчить этот несколько излишне смелый афоризм:
– Все это мне самому доподлинно известно, господин Зимлер, ибо я сын и внук фабриканта и сам был фабрикантом целых тридцать лет. И, как видите, восемь лет назад я закрыл лавочку, убедившись, что фабриканту остается либо прозябать, либо терять свои капиталы.
Самообладание вновь оставило Жозефа. Но хозяин дома пришел к нему на помощь. Улыбаясь всеми своими ямочками и плотоядно поводя клоунским носом, Лепленье заявил:
– Ну что ж, господа, попытайтесь, колонизируйте нас. Старой стране никогда не повредит приток новых сил. А я буду следить за вашим опытом в качестве сочувствующего зрителя.
Последние слова он произнес сухо и как-то подчеркнуто медленно. Жозеф не знал куда деваться. А господин Лепленье все тем же топом заговорил о бывшей своей фабрике. Внезапно Жозеф вспомнил, что в прошлом году они с Гийомом осматривали ее под предводительством все того же Габара. Фабрика выходила в узкий темный тупик. Братья сразу же отказались от нее. Помещение было слишком мало и неудобно.
Хозяин рассказывал и рассказывал, а Жозеф со все возрастающим удивлением смотрел на безукоризненную обстановку комнаты; богатство ее не бросалось в глаза, но каждая мелочь говорила сердцу и памяти ее владельцев. Он перевел взор на бритые губы холеного старика, с какой-то изящной небрежностью повествовавшего о своей капитуляции, и покраснел от стыда. Он подумал об уголках этого парка, таких привольных и в то же время заботливо обихоженных, о прекрасной молчаливой девушке с такой свободной походкой и о внимательном и мягком взоре ее синих глаз. В душе Жозефа внезапно вспыхнул слабый огонек, и казалось, достаточно легчайшего дуновения, чтобы он разгорелся ровным сильным пламенем. Жозефу вдруг захотелось прервать господина Лепленье и сказать ему, что он, Жозеф, хорошо играет на флейте. Но он никак не мог найти подходящего предлога.
Наконец хозяин дома поднялся с кресла и, закинув голову, сообщил Жозефу свои соображения насчет земельной собственности, арендной платы и Национального собрания в Бордо, в котором он не принимал участия. Он обратил внимание Жозефа на семейные реликвии, показал редчайшую мебель, с которой были связаны памятные даты или исторические имена.
Затем он повел гостя в парк и заставил осмотреть розариум. По-прежнему в его тоне не чувствовалось ни иронии, ни оживления. Говорил он спокойно, слегка напыщенно и грустно. Он почему-то надел широкополую соломенную шляпу, хотя майское солнце еще не припекало, шагал медленно, часто останавливался и, выпрямляя стаи, снова пускался в рассуждения.
Жозефу вдруг, непонятно почему, стало скучно. Он покорно слушал речи хозяина дома, но с трудом улавливал их смысл. Что, в сущности, делали, чем занимались все эти люди, чьи имена сыпались с губ старика? Когда же гость старался поддержать разговор, Лепленье едва слушал его, и тот замолкал… В конце концов старик просто маньяк. Сплошное кривлянье!
Жозеф уже начал было злиться, как вдруг в конце аллеи мелькнуло платье из светло-коричневой тафты. Элен Лепленье, в соломенной шляпке и с тросточкой в руках, очевидно, собралась па прогулку. Она взглянула на обоих мужчин, мгновение поколебалась, быстрым кивком ответила па поклон Жозефа и пошла к дому. Жозефу стало досадно, и, сам не зная почему, он рассердился на старика.
– Это моя дочь, – с ни к чему не обязывающей интимностью сказал Лепленье, забавно двигая носом. – Весьма достойная девушка. Бедняжке невесело жить здесь после смерти матери. Мое общество не столь уж интересно.
Жозефа покоробило оттого, что владелец Планти думает только о себе.
– Но у вас, кажется, есть сын?
– Да, есть. Он лейтенант драгунского полка.
Они остановились перед деревянной калиткой. Только сейчас Жозеф заметил, что этот круг по парку был сделан с целью привести его к выходу. С ним обращаются как с младенцем. Он рассвирепел и, желая оставить за собой последнее слово, произнес, упирая на каждый слог:
– Значит, вы, господин Лепленье, решительно отклоняете нашу благодарность по поводу того случая в клубе?
Каково же было изумление Жозефа, когда на плечо ему вдруг легла рука старика и он увидел обращенный к нему почти ласковый взгляд.
– Ну довольно, довольно, не стоит говорить о таких пустяках. Но мне нравится, что вы не так легко сдаетесь. Это вырабатывает характер.
И в ту самую минуту, когда все предубеждение Жозефа испарилось, когда он снова почувствовал было симпатию к господину Лепленье, тот легонько подтолкнул его к выходу и сказал:
– Всего доброго, будьте осторожны на улице, не попадите под колеса, – затем повернулся к нему спиной и ушел.
– Странный старик, – почти вслух произнес Жозеф, едва сдерживая сильнейшее желание расхохотаться. И все же он был сконфужен. Через десяток шагов он добавил вполголоса:
– Странный дом!..
Он спустился по крутому склону, ведущему к предместьям Вандевра. Внизу лениво текла река.
Вдруг перед его взором возник образ Элен Лепленье.
«…И какая странная молодая особа!»
Он пересек улицу. Сколько воспоминаний, теперь уже полустертых временем, было связано с этой улицей: воскресные зимние вечера в пору самых напряженных забот и горьких разочарований. Приторный запах приятно щекотал ноздри. Жозеф обернулся, ускорил шаги и вдруг снова увидел полоску матово-золотистой шеи между белым рюшем и завитками каштановых волос. Он почувствовал какую-то неловкость и постарался отогнать этот образ. Лучше было думать о быстром, мягком и насмешливом взгляде больших синих глаз, затененных черными ресницами, о ясном, слегка загорелом лице.
В таком состоянии духа он обогнул решетку фабрики и вошел в помещение, «вполне пригодное для бездетного привратника». В тесном коридорчике он снял шляпу и пальто и вошел в гостиную.
Полузакрытые ставни не пропускали внутрь ликующего весеннего света. Холодный воздух угрюмо и неподвижно стоял в комнате. Вдоль стен, напоминая приемную пансиона, выстроились стулья в чехлах. На камине заботливой рукой Гермины был поставлен тощий, уже запылившийся букетик искусственных цветов в дешевой фарфоровой вазочке. Жозеф вспомнил парк на Нантском шоссе, розовые кусты, все в бутонах, ветки, усеянные клейкими молодыми листочками, в руках Элен Лепленье. Она сорвала их в ту самую минуту, когда он входил в калитку. Яростно хлопнув дверью, он вышел из комнаты и, как был, в праздничной темно-коричневой паре, направился к фабрике, стены которой дрожали от грохота станков, как дрожали в воздухе веселые лучи майского солнца.
II
Он открыл деревянную дверь, и сорок голов обернулись к нему. В полутьме он увидел бледные женские лица и одновременно различил движение станков. Казалось, каждая из сорока работниц – только придаток машины. Вибрация машин передавалась человеку. Даже воздух дрожал. Очки ритмично подпрыгивали на носу Жозефа. Сорок женщин делали сорок движений в секунду, и сорок челноков со свистом рассекали воздух, как ударом хлыста. Все эти звуки сливались в один раскаленный, неподвижно висящий под потолком гул, до краев наполнявший мастерскую.
Жозеф вспомил фразу, которую он час тому назад сказал Лепленье: «Их заказы перейдут к нам», – и ему вдруг стало не по себе. К чему был бы весь этот грохот, если б не было такой перспективы?
Старик Зимлер восседал в застекленной конторке, откуда он следил за работой ткацкой мастерской. Старший мастер, в белой блузе, почтительно стоял возле его кресла. Старик повернулся к сыну, па лице его было усталое и злобное выражение.
– За одну только неделю испортили четыре куска сукна. Ни к черту не годятся твои станки! Дядя Миртиль жалуется на чесальную машину. Пойди к нему.
И, не дожидаясь ответа, фабрикант повернулся к рыжеволосому мастеру, который рассматривал какие-то бумаги, поднеся их к красным, воспаленным глазам.
– Это еще что за выдумки? Знать не хочу ваших дневных выработок. Незачем менять станки, если работницы не желают работать.
– Жюли Дадион говорит, что она нынче нездорова; Селина Кайон беременна.
– Идиот! Дурацкая башка! И это ты, Зеллер, смеешь рассказывать мне разные басни? Ты просто стал такой же дурень, как здешние жители.
– Но, господин Ипполит…
– Отстань от меня. Если Селина и Жюли не могут работать, пусть берут расчет. Моя жена отнесет им супу. Пусть я лучше заплачу доктору, чем они будут здесь лодырничать. А может быть, Ноэми тоже беременна? Почему она за эту неделю выработала на полкуска меньше? А Аделаида Куртуа? Тоже нездорова? Или ей мешает работать вон тот букетик, что стоит у нее на станке? Ты, Зеллер, дурацкая твоя голова, видишь, что получается? А Фернанда Бребино, почему она никак не возьмется за дело? А ты сам почему не следишь за ними?
– Но, господин Ипполит…
Рыжий мастер растерянно пощипывал бородавку, сидевшую па его небритом подбородке.
– Хватит с меня, Зеллер, хватит. Ты сегодня же дашь расчет Фернанде, Аделаиде, Ноэми, Анжеле Бюэ, Марин Дезетан, а Селину и Жюли пошлешь вечером ко мне.
– А па их место прикажете взять новых?
– Кто тебе хоть слово говорил о новых? – злобно воскликнул Ипполит. – Мы будем работать с тридцатью тремя станками, а если дело так будет продолжаться и впредь, скажи им, Зеллер, – ты слышишь меня? – что я остановлю хоть двадцать станков, но всех этих лентяек и шлюх выгоню па улицу.
Зеллер снова потрогал свою бородавку, хотел было возразить, но передумал и, поклонившись, вышел. В полуоткрытую дверь на мгновенье ворвался грохот станков. Жозеф увидел бледные пятна – это сорок женских лиц повернулись навстречу мастеру, как незадолго до того они повернулись к нему, Жозефу.
Господин Ипполит в бешенстве перебирал бумаги, лежавшие на столе, и отбрасывал их прочь.
– Воры! – ворчал он. – Бездельники! Лучше уж давать работу на дом. Возьму и закрою всю эту лавочку.
Потом, не подымая головы, спросил тем же тоном:
– Ты получил заказ от Дюпомерейля?
– Нет.
– Нет? Жулик он! Всех к черту! Ты только посмотри – выпуск упал на одну треть! Этот кретин Зеллер ни за чем не смотрит. Стоит только солнцу заглянуть в окно, и все уже забыли о работе. А клиент из Тура ответил? Нет?
– Базэн? Н-нет.
– Нет? Жулик! Я выкину вон не семь человек, а побольше. Слушан, Жозеф, дело у нас так не пойдет! Работают они, конечно, мало, а все-таки товар сбывать некуда. Сегодня я разочту десять, а не семь. Слышишь, десять! А Дельмот?
– Я послал ему сегодня еще письмо.
– Сегодня? И он, должно быть, тоже заказывает в Эльбёфе. Запрещаю тебе писать Дельмоту. Я не желаю иметь с ним дело.
– А я сейчас был у Лепленье.
– Ну и что?
Ипполит произнес это «ну и что» с подчеркнутым презрением. Его мясистое лицо исказилось.
– Принял он меня прекрасно. Я извинился за тебя, папа. Странный все-таки тип! Ничего и слушать не захотел. Он притворяется, что ничего не помнит. Но принял прекрасно.
Все прочие свои наблюдения Жозеф предпочел держать про себя. Нагнувшись над бумагами, Ипполит слушал сына чрезвычайно внимательно, но вдруг резко заявил:
– К чему нам теперь все это? Одни только сплетни и потеря времени. Ты бы лучше… Займись-ка своими заказами. Дядя Миртиль тоже ждет.
Жозеф встретил Миртиля у дверей прядильной. Дядя нахмурил свои густые брови и крепко сжал губы.
– Весна! Ну, что за городом?
Он открыл дверь, и прядильная встретила их оглушительным грохотом. Жозеф вошел в мастерскую вслед за дядей.
Станок бросил ему навстречу свою каретку. Пятьсот ниток сматывались в непрерывном вращении с катушек и, вытягиваясь, казалось, останавливали каретку. Машину трясло как в лихорадке; шпульки завертелись еще быстрее; в своем вращении будущая нить походила на шелковый прозрачный конус; каретка, секунду помедлив, тронулась в обратном направлении и скользнула под станину. Мальчики бежали следом за пей и на ходу, ловким движением большого и указательного пальцев, ссучивали порвавшиеся нитки.
Пять других кареток непрерывно двигались взад и вперед. Учащенный и однообразный шум ткацких станков, доносившийся с верхнего этажа, вносил свою беспокойную ноту в мелодию прядильной.
Разве мог идти в какое-нибудь сравнение с этим опьяняющим грохотом мощных станков робкий шум маленькой белой фабрички, укрытой каштанами, фабрички, где но было ни котельной, ни прядильной. Приятно видеть дело рук своих! В сетке солнечных лучей ритмично сотрясался упругий воздух. Мириады пылинок пересекали их в легчайшем дуновении. Двадцать рабочих силою своего внимания укрощали этот волшебный хаос. Над машинами дрожал удушливый и жирный запах. Жозеф ступал бережно, почти не сознавая уже, где кончается его тело и где начинается корпус машины. Весна ласково касалась его своими лучами. Нагретый майский воздух сотрясался у стен фабрики, словно именно здесь, в прядильной, зарождалась эта жаркая дрожь, – сотрясался, как и сам Жозеф. Разве его, точно пылинку, не вовлекало в этот трепещущий свет?… Стук хлопнувшей двери прервал его мечты. Слова Миртиля, как искры, вырвавшиеся из-под ржавого лезвия, визжавшего на точильном камне, осыпали Жозефа с головы до ног:
– Поздравляю тебя, ты прекрасно выглядишь. Очевидно, прогулка пошла тебе на пользу.
Почему вдруг прервалось это веселье солнечных пылинок, плясавших под ритмичный грохот?
– Твое поручение, дядя Миртиль, я…
– Ничего я тебе не поручал. К чему мне все эти господа?… Напрасно твой отец интересуется их мнением. Много чести!
– Но господин Лепленье принял меня прекрасно.
– Поздравляю. Ты, значит, не потерял зря сегодняшнего утра.
– Если даже это и не принесет нам пользы, то во всяком случае не повредит.
– Все, что не относится непосредственно к делу, нам вредит. Добрые они или злые – нам с ними не по пути. Если наши дела пойдут хорошо, все они будут любезны. А наши дела не в таком состоянии, чтобы мы могли без толку разгуливать по будням.
От опьяняющей мечты не осталось ничего. Вокруг Жозефа были сейчас только эти стены, только угрожающая и сердитая поступь станков. В конце концов дядя Миртиль прав. Достанет ли у них сил, чтобы прокормить эту ненасытную утробу? Жозеф виновато опустил голову и робко, поверх очков, взглянул на дядю Миртиля.
– Что? Чесальная машина не в порядке?
Из темной впадины, пересекавшей лицо ниже линии бровей, сверкнул злой взгляд.
– Все не в порядке. И машины и заказчики. Было бы побольше заказов, остальное пойдет.
– По ведь чесальная машина…
– Чесальная еще кое-как, пока с нее больше и не требуется. Вот ты, купец, дай-ка побольше работы, тогда можно будет ее и отремонтировать. Ясно, она не в порядке. Да и что вообще в порядке на этой проклятой фабрике? Я сейчас говорил с твоим братом. Одна песня – что в аппретурной, что в прядильной. Сегодня вечером я останавливаю два станка.
Два замолчавшие станка в прядильной, семь в ткацкой, одна чесальная машина, шесть сушильных, две промывочных, семнадцать работниц, получивших расчет, ни слова от Дюпомерейля, ни слова от Дельмота и Базэна, ни одного письма ни в утренней, ни в дневной почте, да еще эта ненасытная утроба – вот примерно какие мысли томили Жозефа, когда он шел к себе на склад.
Он вспомнил обращенные к нему лица сорока женщин. Не страх ли перед завтрашним днем был написан на этих лицах? И неужели же пойдут насмарку все усилия двадцати ткачей?
Запах клея и плесени, плававший на складе, вряд ли способен был исцелить начавшее сдавать мужество. Жозеф прошел в контору. Его взгляд упал на букетик белых левкоев – первый и единственный знак внимания Сары. Поникшие головки цветов беспомощно свисали из вазы. Неужели это все, что может дать весна, если даже на помощь ей приходит женщина?
Копчиками пальцев он перелистал бумаги, лежавшие на столе, поднял очки на лоб. Какое безумие бороться, рисковать, верить… «Быть фабрикантом в наших условиях – означает либо потерю всего капитала, либо жалкое прозябание». Неужели предсказания пророка с Нантского шоссе сбудутся? Ему, должно быть, нравится смущать занятых людей! «Жалкое прозябание», – если бы так, а то ведь все заложено до последней рубашки. Лучше бы… лучше бы…
Но Жозеф не мог решиться произнести окончательного приговора. И вдруг кровь бросилась ему в лицо: он вспомнил, – он глубоко, всей грудью, вдохнул воздух, – он вспомнил, что скоро снова поедет в Париж и что там есть одно место, где можно забыть все, где можно найти счастье. Пусть даже третьеразрядное счастье. Важно, что там его ждет наслаждение, пусть не разделяемое этим купленным телом. Значит, не все еще потеряно, раз на свете существует счастье.
Звук поворачиваемой дверной ручки вернул его на землю, вернул в Вандевр. В комнату вошла Гермина, улыбаясь своей виноватой, принужденной улыбкой.
– Я тебе не помешала?
– Нет, нисколько, садись.
– Я на минуточку. Я хотела только тебя спросить… Да я правда тебя не беспокою?
– Брось, Гермина! Как ты можешь меня беспокоить?!
Невестка поблагодарила его робким взглядом серо-зеленых глаз. Увидев эти глаза, в которых не было ничего женского, Жозеф заранее почувствовал усталость от одной мысли, что ему придется пробыть с Герминой некоторое время наедине. Но сегодня он с радостью встретил бы даже самого судебного пристава. И вообще почему бы ему не любить ее, жену своего брата, чистой родственной любовью.
– Я хотела узнать… как насчет коричневого сукна на пальтишко Жюстену?
– Ах да! Я совсем забыл. Иди-ка сюда.
Взобравшись на стремянку, Жозеф начал перебирать куски материи. Гермина тихо обратилась к нему:
– А для Лоры мне бы хотелось что-нибудь полегче – серенькое, для лета, вроде саржи. У нас саржи нет?
– Саржи? Нет. Нужно спросить дядю Вильгельма. Он получил на днях шотландку, может быть, тебе поправится.
Он спустился ступенькой ниже, держа кусок сукна на вытянутых руках, как новорожденного младенца.
– Ну, смотри, подходит?
– Что ж! – она пощупала материю длинными белыми пальцами в легких рыжеватых веснушках. – Очень только тяжелая.
– Тяжелая? Ну, знаешь ли, твой Тэнтэн уже достаточно большой. Такой молодец не согнется под двумя метрами сукна.
Она смущенно улыбнулась его шутке.
– Значит, я режу два метра.
– Два метра… да…
– А может быть, лучше два с половиной?
– Пожалуй, лучше два с половиной. Так ты говоришь, что дядя Вильгельм…
– Если увижу его, непременно спрошу о шотландке.
Уже давно за дверью исчезла смущенная благодарная улыбка Гермины, а Жозеф все еще неподвижно стоял, поставив одну ногу на ступеньку стремянки.
И это женщина! Подумать только! Жозеф вдруг вспомнил, что ни разу, ни на минуту со дня помолвки Гийома не подумал о том, что корсаж Гермины скрывает женскую грудь. Верность братским чувствам? Но разве сама Гермина, благоразумная мать двух его племянников, отчасти не повинна в этом? К чему эта безответная покорность? Гермина ведь не школьница. И разве он, Жозеф, не видел женщины, у которой под строгой одеждой горячо трепещет грудь? У которой так сладко пахнет кожа?
Довольно! Откуда такие мысли? И вот Жозеф сразу превращается в усердного приказчика, торговца, он носится по складу, без нужды передвигает стремянку, укладывает штуки сукна, поправляет этикетки, поспешно подбирает образчики для своей будущей поездки. Или, быть может, фабрикант Жозеф Зимлер просто хочет трудом и усталостью прогнать преследующую его мысль?
III
Белесые лучи послеполуденного солнца прорезают воздух вертикально, как древко знамени. Неподвижную пелену низко нависшего неба буравит пронзительный крик кузнечиков. Тусклый небосвод печален, как зрачок слепого. И такая же безнадежно серая расстилается внизу земля. Все живое притаилось и ждет, вечно ждет. Июль зажал Вандевр в своих раскаленных ладонях.
И ребенку, который сквозь щелку в ставне глядит не отрываясь на ослепляющий асфальт двора, может, пожалуй, представиться, что во всем свете только один он живой и ведет счет убегающим минутам.
Однако позади, в полумраке гостиной, время от времени слышится подозрительное шушуканье. Пусть фабричное здание как бы наполовину истаяло в непереносимом свете, мальчик мысленно летит сквозь плотную завесу солнца туда, на фабрику, где происходит нечто важное и таинственное.
В полдень мужчины, которые ушли из дому с самого утра, забежали перекусить; лица у них были красные, зубы блестели. Ели они молча, вытирая потные лбы. Дядя Жозеф снял пиджак. Папа украдкой следил за движением выхоленных жирных рук Якова Штерна и жадно пил пиво. Дядя Абрам Штерн собрал лицо в сардонические складки. Дедушка Миртиль в тесном черном галстуке сидел красный и надутый еще больше, чем всегда. А о дедушке Ипполите лучше вообще не вспоминать.