Калейдоскоп

- Набивала себе цену, - как мог беззаботно проговорил он и подозвал официанта, чтобы заказать себе еще добавки, - а я, как видите, пока жив.

- Странно, - протянул Вильгельм, слегка склонив голову на бок и что-то прикидывая в уме. Вероятно, не будь Франц так безбожно пьян, он бы обратил внимание на цепкий, недоверчивый взгляд своего соседа по столу, но его куда больше увлекала новая рюмка шнапса на столе.

- И вы готовы дать показания?

Черт.

Она не достанется Нойманну, если ее арестуют, сгноят в полицейских застенках или расстреляют. Так Франц сказал себе, чтобы оправдаться перед собственной совестью. Потому что был не самый подходящий момент для того, чтобы даже мысленно признаться в том, что и отдать ее чокнутому ученому ему совершенно не хотелось.

Она слишком хрупкая и красивая. Сияющая своим серебром. Сладкоголосая. Убийца она или нет. Вампирша или обычный человек, случайно оказавшийся втянутым в это.

- Конечно, - ответил после затянувшейся паузы Франц и поспешил ретироваться, - извините.

Только поднявшись с места, он в полной мере ощутил масштабы катастрофы и количество употребленного алкоголя: удерживать вертикальное положение в пространстве оказалось той еще задачкой. Но откладывать этот разговор мужчина был не намерен, поэтому с трудом балансируя на ватных ногах, врезаясь в людей и стены по пути, он отправился к гримерным и забарабанил в комнату с криво написанной фамилией Леманн.

- Да? - донесся нежный голос из-за двери, и Франц вломился внутрь, не дождавшись приглашения. Певица при виде него встала с потрепанного кресла и нахмурилась. Она еще не успела снять свое шикарное платье, и теперь теплый свет ламп отражался на ее одежде, словно блики солнца в воде ясным летним днем.

- Я вас сюда не звала, - с ленцой в голосе протянула девушка, - что вам нужно?

Франц вошел в тесное помещение и закрыл за собой дверь изнутри, остерегаясь, что кто-то может вломиться посреди разговора не предназначенного для посторонних ушей. От него знатно несло алкоголем и в замкнутом пространстве это обстоятельство стало особенно очевидным, но едва ли это было то, о чем сейчас беспокоился мужчина. Леманн же брезгливо сморщила носик, но быстро взяла себя в руки и надела на лицо маску холодной вежливости.

- Фройляйн… Рената, если позволите, - сбивчиво начал мужчина, стараясь не думать о том, что скорее всего, это совсем не ее имя, хотя и называть ее Катариной, вероятно, было бы ошибочно, - выслушайте меня, пожалуйста, это важно.

- Вы пьяны, - без особого восторга констатировала певица и скорее спросила, чем пригрозила, - мне позвать охрану?

- Нет… постойте… минуту, - Франц уперся руками в колени, изо всех сил стараясь совладать с собой и заставить проклятую комнату перестать кружиться вокруг них. Скорее всего, он выглядел крайне жалко в это мгновение, потому что даже эта холодная женщина сжалилась и сменила гнев на милость. Она присела обратно в кресло и закурила, терпеливо дожидаясь, пока ее незваный гость соберется с силами и перейдет к сути разговора, ради которого он потревожил ее покой.

- Я не враг вам, - с трудом смог подобрать подходящие слова Франц, тщательно взвешивая их на языке, чтобы не выдать ненароком чего-нибудь лишнего или непозволительного, - за вами охотятся. Вам нужно уехать из Берлина в безопасное место. Я могу вам помочь…

- А что еще мне нужно сделать, гер Нойманн? – одернула мужчину Леманн, совершенно не впечатленная его пусть и искренней, но крайне сбивчивой и сумбурной речью, - я не нуждаюсь в ваших советах.

Франц готов был бессильно зарычать из-за ее проклятого упорства, но с трудом сдержался. Вместо этого он сократил разделяющее их расстояние и плюхнулся перед девушкой на колени. Поза была унизительной, но и в ней был определенный плюс – так легче было удерживать себя в равновесии и половицы паркета перестали коварно уплывать из-под ног. Впрочем, холодное сердце Леманн – не зря она выбрала себе именно такой псевдоним – осталось равнодушным к такому широкому жесту. Когда мужчина попытался ухватить девушку за локоть, она брезгливо отодвинулась от него в сторону и осуждающе покачала головой.

Теперь Франц думал о том, что за все время, прошедшее с момента их знакомства, между ним и певицей не состоялось ни малейшего, даже случайного тактильного контакта. Словно она была бесплотным духом, который от человеческого прикосновения растаял бы в дымном полумраке помещения и вернулся бы обратно в царство теней. Или настоящей сиреной, с неведомыми целями поселившейся вдали от моря и остерегающейся быть рассекреченной – ведь ее молочная кожа на самом деле покрыта чешуей.

Или другим энергетическим вампиром, которому прекрасно известно на собственном опыте, что одного короткого взаимодействия с человеком достаточно для того, чтобы выпить его жизнь до капли. Пока мужчина пытался вспомнить доводилось ли ему наблюдать как Леманн дотрагивается до кого-нибудь в кабаре случайно и намеренно, чтобы получить подтверждение своим догадкам, ледяная статуя перед ним отмерла, вероятно, в свою очередь, дошедшая до каких-то своих выводов.

Девушка робко коснулась кончиками пальцев волос Франца, аккуратно расправив несколько спутавшихся прядей. Как будто она была настолько идеальным созданием, что малейшее несовершенство человека перед ней доставляло ей дискомфорт и она стремилась его исправить.

- У вас красивые волосы, гер Нойманн, - задумчиво проговорила певица, слегка склонив голову на бок и продолжая свое неблагодарное занятие, ведь непокорные кудри Франца все равно быстро вернуться в прежний беспорядок, - странно, что вас за них еще не отправили в концлагерь.

- Фюрер тоже не блондин, - мрачно усмехнулся в ответ Франц, тут же пожалев о своих словах. Мгновение этой нежности было таким хрупким и мимолетным, что любое неосторожное движение или высказывание могло разрушить его в прах. Тем более разговоры о политике с женщиной, которая, возможно, убивала сторонников режима.

Леманн хмыкнула, но руку не убрала.

- Вы меня, конечно, извините, - сказала она, - но вы слишком похожи на тех, кого все ненавидят, - и за одну только эту мягкую, деликатную формулировку, Франц захотелось поймать ее тонкие пальцы и расцеловать.

Она явно не из этого мира.

- Я итальянец, - нехотя признался он, изо всех сил сдерживая свои порывы, - Италия – наш союзник.

- Надо же, - Леманн кивнула каким-то своим мыслям и слегка улыбнулась, - вы слишком хорошо и чисто говорите по-немецки.

- Я живу здесь… - Франц вдруг запнулся, потому что чуть не выдал информацию, которую никому не стоило слышать и знать. Кроме Герберта. Потому что пожилой немец был слишком глубоко посвящен в эту историю и уже ничему не удивлялся. А случайного человека некоторые подробности могли здорово напугать и убедить в полной недееспособности мужчины. – С пяти лет, - с трудом выдавил из себя он, после затянувшейся паузы.

С тысяча девятьсот пятого года. За тридцать семь лет у него было достаточно времени, чтобы отточить свой немецкий до совершенства, а произношение выдрессировать до чистоты любого коренного жителя этой страны. Франц постиг такие тонкости языка, что способен был с легкостью различать диалекты в речи встреченных людей. У Леманн, например, в манере говорить присутствовала южная мягкость, но не такая, как у жителей Баварии. Ее слегка свистящие шипящие выдавали в ней причастность к славянским народам. Возможно…

Это был самый неподходящий момент для осознания, пронзившего Франца подобно удару тока, так остро, что он даже слегка протрезвел. И даже стоя на коленях, чуть не потерял равновесие.

Она полячка.

Вот и мотив для мести.

Леманн не заметила перемены, произошедшей в мужчине. Она продолжала задумчиво гладить и распутывать его волосы, уставившись остекленелым, меланхоличным взглядом куда-то поверх плеча Франца, словно вошла в какой-то транс, тихонько напевая себе что-то под нос, почти неразличимо.

- Рената?

Девушка, должно быть, не сразу вспомнила, что должна откликаться на это имя, поэтому еще какое-то время провела в оцепенении, прежде чем перевела на Франца влажно блестящие глаза. Сложно было понять - собиралась ли она плакать или тусклое освещение в гримерке создало иллюзию этого.

- Вы сменили гнев на милость? – со слабой улыбкой поинтересовался мужчина, почувствовав острую необходимость пробудить в ней прежнюю, яростную натуру, лишь бы не видеть этой неудобной уязвимости. У него были большие проблемы с тем, чтобы утешать нуждающихся в том людей. Тем более сейчас, когда из-за алкогольного опьянения, возникли серьезные трудности с формулированием собственных мыслей.

Его жалкая попытка действительно увенчалась успехом и Леманн очнулась. Она резко отдернула руку и расправила плечи, возвращая себе прежний, отстраненный и самоуверенный вид. Судя по тому, как она сильно сжала губы в тонкую линию, она сердилась на саму себя за мгновение слабости перед посторонним человеком. Чтобы отвлечься, девушка принялась поправлять и без того идеально лежащие волны прически.

- Я растрогалась от удовольствия, - заявила певица, вздернув подбородок, - что поставила вас на колени после всех оскорблений, что вы себе позволяли в наши прошлые встречи.

- А, вот значит как, - потянул Франц, - и теперь я прощен?

- Я так и не услышала извинений, - беззаботно пожала плечами девушка и закурила еще одну сигарету, красивым, царственным жестом. Она теперь определенно чувствовала себя хозяйкой положения и наслаждалась этим, вернув себе контроль над ситуацией. И над мужчиной, по-прежнему сидевшим у ее туфель, хотя его самочувствие уже заметно улучшилось и позволяло ему снова встать на ноги, не заваливаясь в сторону.

- Вам нравится, когда перед вами стоят на коленях? – перешел в наступление Франц и его затуманенный алкоголем мозг с готовностью поддержал идею проверки границ дозволенного. Он легко коснулся пальцами щиколотки певицы и прочертил почти невесомую линию вверх.

Леманн сделала вид, что ничего не произошло.

- Грубияны? Да, - ответила она на вопрос.

- То есть вы из тех фройляйн, которые любят, когда их называют «моя госпожа»? – продолжал мужчина, пока его рука преодолевала расстояние до колена, отодвигая в сторону мягкую и прохладную наощупь серебристую ткань подола. Не встретив никаких возражений, он коснулся внутренней стороны бедра девушки и по ее телу пробежали мурашки. Впрочем, лицо певицы оставалось по-прежнему невозмутимым и абсолютно нечитаемым.

- Помилуйте, нет, - нервно рассмеялась она, но останавливать Франца не спешила, - я просто хочу уважительного отношения к себе.

- Ммм?

Мужчина коснулся губами нежной кожи рядом с острой коленкой, внимательно вглядываясь со своей позиции собеседнице в глаза. Леманн храбрилась и ее волнение выдавало только сбившееся, частое дыхание.

- Если вы позволите, прекрасная фройляйн, - прошептал Франц, обжигая ногу девушки дыханием, - я могу попросить у вас прощения по-своему.

- Я… - девушка сглотнула ком, но не нашлась что ответить. Она слабо кивнула и, словно даруя благословение на все дальнейшие действия, положила кисть на голову мужчины, снова робко поглаживая его волосы.

Этот жест окончательно выбил остатки здравомыслия из головы Франца. Он легко избавил девушку от серебряного, под тон платью, белья и за бедра пододвинул ее ближе к краю кресла, разводя шире ее худенькие коленки, чтобы поудобнее устроиться между них.

Она оказалась влажной, горячей и терпкой на вкус. И все такой же сдержанной, потому что Леманн тут же прикусила кулак, не позволяя стонам вырываться изо рта. Можно было предположить, что особа, работающая в кабаре, будет раскрепощенной и смелой в любовных делах, но девушка словно стеснялась собственных проявлений страсти. Она позволила себе лишь сильнее сжать кудри Франца в кулаке, при этом отчаянно стараясь не издать ни звука. Как будто кто-то мог услышать их за гомоном пропоец в зале. Как будто кому-то вообще было дело до того, чем тут занимается фройляйн Леманн и с кем. Впрочем, вопреки всем трудам Рената, влажные хлюпающие звуки и тяжелое дыхание были вполне красноречивыми.

Кончая, она прокусила собственную руку до крови и чудом не выдрала Францу клок волос. Колени девушки затряслись так сильно, что даже будучи изрядно пьяным, мужчина испугался, что у нее случится приступ эпилепсии или какой-нибудь припадок контузии. Она соскользнула с кресла и оказалась на полу рядом с ним, отчаянно цепляясь Франца за плечи, словно теперь и у нее пол уходил из-под ног и ей срочно понадобилась какая-то опора среди этой круговерти.

На щеках Леманн были слезы. Она прижалась лбом ко лбу Франца и закрыла глаза, тяжело дыша.

- Ты… в порядке? – хрипло спросил он, продолжая чувствовать на губах и языке вкус девушки.

- Да… да… - певица даже не возмутилась по поводу более фамильярного обращения, куда более уместного после того, что между ними только что произошло, и очень тихо и смущенно добавила, - у меня так не было раньше.

- Только не говори, что ты девственница, - усмехнулся Франц и коротко поцеловал девушку в нос, пользуясь ее растерянностью, - это ужасно.

- Нет, но…

Леманн резко отстранилась от него и отползла в сторону. Она сжала колени и обняла их руками, уткнувшись в них лицом.

- Просто… - она вдруг всхлипнула, но судя по резкой смене эмоций на ее лице, тут же взяла себя в руки и сказала очень сухо, словно зачитывая научный факт из учебника или газетную хронику, - мужчины только пользовались мной. Никого не интересовало, что я чувствую. Чтобы я получила удовольствие. Кроме одного, но…

- Мне начинать ревновать?

- Он умер, - певица беззаботно махнула рукой, словно говорила о чем-то простом и житейском вроде похода к дантисту или в рыбную лавку, - это уже не важно.

Франц с трудом удержал вздох облегчения, вспомнив, что беззаботный тон этой девушки обманчив. Просто она слишком хорошо держит под контролем все свои эмоции. Как и сам он… В этом они были чертовски похожи. И это делало ее еще более идеальной в его глазах, тем более после того, как феерически она кончила от его языка. Сколько всего он еще мог с ней сделать, открывая ей заново мир простых, но приятных плотских удовольствий. Какие перед ними были заманчивые перспективы!

Нет, никаких перспектив.

Он должен был уговорить ее уехать, а не трахнуть. Хотя бы попытаться проверить вампирша ли она.

Черт.

Францу захотелось врезать самому себе по лицу за то, что он позволил себе дать слабину и пустил под откос свой план. Следом за планом Нойманна, грезящего получить новый экземпляр в свою коллекцию. А еще вляпался с этим рыжим индюком, в наивной попытке прибрать бардак, устроенный этой сладкоголосой пташкой.

- Тебе лучше уйти, - оторвала его от этих невеселых размышлений Леманн. Она резко поднялась с пола, и, совершенно не смущаясь присутствия Франца, стянула с себя платье и направилась к вешалке в углу, позволив мужчине полюбоваться своей точеной фигуркой в одних только тонких чулках. Искушение прижать ее к двери или гримерному столику и как следует поиметь было слишком велико, тем более член еще после их маленьких шалостей стоял колом, требуя к себе внимания. Франц стиснул зубы, проклиная физиологию и заодно то, как на него влияла эта девушка.

Леманн тем временем напялила на себя довольно скромную комбинацию и простое, неказистое платье в мелкий цветочек. Она принялась смывать косметику, продолжая напрочь игнорировать присутствие мужчины.

- Мы можем продолжить, - зачем-то сказал он, проклиная себя за это. Певица слегка покачала головой и выдернула шпильки, удерживавшие прическу в таком безупречном порядке.

- Нет, - возразила она и тяжело вздохнула, - не можем. Это не должно повториться. И этого не должно было быть…

- Почему? – обескуражено спросил Франц, хотя у него самого был целый перечень возможных ответов на этот вопрос.

Потому что, скорее всего, она польская диверсантка и едва ли обрадуется, обнаружив в его шкафу форму СС и военные ордена.

Потому что она вполне может быть другим вампиром.

Потому что Герберт мечтает препарировать ее как лабораторную зверушку, чтобы получить наконец-то лекарство для себя и возможный секрет бессмертия и вечной молодости для всего человечества.

Потому что за ней охотятся рыжий засранец и все полицейское управление Берлина.

Потому что ей опасно здесь оставаться.

Потому что Францу не нужны привязанности. А он уже почти к ней привязался, иначе не приходил бы каждый вечер в «Зеленый фонарь».

Нет, это же всего лишь секс с красивой девушкой. Красивой настолько, что сводит зубы. Он всегда просто относился к таким вещам. Так его воспитал Герберт, не имевший за собой привычки чрезмерно усложнять человеческие отношения.

Секс – это всего лишь физиологическая потребность, которая есть и у мужчин и у женщин, в равной или неравной степени. Вступая в интимную близость, они заключают между собой взаимовыгодное соглашение, в результате которого каждый получает то, на что рассчитывал. Франц всегда успешно двигался этим путем и прекрасно обходился без драм и проблем с противоположным полом. Если партнерша не была в этом заинтересована, он отступал. Если давала зеленый свет – получал желаемое. Даже в услугах особ легкого поведения при таком раскладе не возникало необходимости.

Только с этой певицей все было по-другому. Она играла с ним, манила, как далекий, заколдованный огонек в океане, заставляя преодолевать препятствия в виде километровых смертоносных волн. А приблизившись – отдалялась. Как сейчас. Когда он вкусил сладость запретного плода и только позволил себе представить какими неслыханными удовольствиями обладает этот сад, прежде скрытый за семью печатями.

Ее обидели, Франц был уверен в этом. Нойманн великолепно научил его читать людей, даже когда они всеми силами старались усложнить эту задачу. Поэтому мужчина не сомневался, что возможно, эта прекрасная девушка однажды была жертвой насилия. Тем более, если бежала из Польши.

Насилие.

Польша.

Черт.

- Я сейчас вызову охрану, если ты не уйдешь, - в голосе Леманн прозвучали прежние стальные нотки. Пока Франц бродил в лабиринтах своих невеселых мыслей, она успела полностью переодеться, и стояла отстраненная и собранная. Непривычно было видеть эту сияющую сирену в скромной одежде и неприметной шляпке с вуалью, без яркого макияжа и звонкого серебра. Такой человечной и простой, как соседка по лестничной клетке в его многоквартирном доме. Но даже это обстоятельство не сделало ее менее привлекательной и желанной.

Мужчина нехотя поднялся на ноги, удивляясь тому, что незаметно для себя успел протрезветь.

Одно его воспоминание было подобно ледяному душу и теперь ему никак не удавалось затолкать его обратно в самый дальний черный ящик в своей голове. Оно горчило на языке, заставляя забыть даже сладкий вкус удовольствия Леманн.

- Не приходи больше, - попросила девушка уже в дверях и Франц не нашел в себе сил, чтобы что-то ей возразить. Что-то искреннее. Или хотя бы что-то колкое.

Воздаяние. Вот что такое, черт возьми, воздаяние. За то, что он сделал и о чем так старался забыть. Оно аукнулось ему спустя много лет, когда он подумал, что сполна испил чашу ненависти и отвращения к себе.

Первая и единственная женщина, которую он возжелал не только телом и разумом, но и душой, отвергла его со всеми его благими намерениями. Словно позорные слова были незаметно для всех людей высечены у Франца на лбу, и только Леманн легко считала их с самой первой встречи.

Потому что сама побывала в роли жертвы. И сразу распознала насильника.