Чаща

Милава тихо посапывала рядом. Её убаюкали жар печи и усталость после праздника. Ярина прислушалась к дому. Родители уже разошлись по своим местам. Из горницы доносился ровный храп отца. Мать, наверное, тоже спала. Вся деревня погрузилась в сон, и только ночь за окном оставалась неспящей. Ярина осторожно сползла с постели и накинула свиту на тонкую ночную рубаху. Босые ноги коснулись холодного шершавого пола. Ей вдруг стало необходимо глотнуть свежего воздуха.

Она выскользнула в сени, потом на крыльцо. Морозец ударил в лицо, и тело дрогнуло. Ночь стояла плотная, непроглядная. Угли костра посреди двора ещё тлели, отливая слабым багровым светом. Они едва очерчивали контуры навеса и колодца. Дымок уже не поднимался столбом — его развеял ночной ветер, тянувший с леса. Ярина спустилась со ступенек и прошла через двор к калитке. За околицей этот мир был совсем другим: поле, чёрное и бескрайнее, упиралось в стену леса. Небо очистилось от дневной пелены и усыпало себя холодными звёздами, которые почти не мерцали. Ярина пошла по знакомой тропинке к реке. Иней хрустел под босыми пятками, а холод пронизывал насквозь, но сейчас это был спасительный холод, прочищающий мысли.

Река ещё не замёрзла, но у берегов уже схватилась первым хрупким ледком. Вода здесь текла почти бесшумно, лишь изредка льдинки, сталкиваясь, позванивали друг о друга. Ярина села на большой камень, отполированный водой, и обхватила колени руками, пытаясь ни о чём не думать.

И тут она услышала стук.

Чёткий, мерный. Не по дереву и не по камню. Он доносился не из деревни, а шёл откуда-то прямо перед ней — со стороны старого Городища, заброшенного укрепления на высоком берегу вверх по течению. Того самого, куда детям ходить запрещали. Где, по преданиям, ещё до Проклятия жили их предки. Они бежали от войны, оставив после себя только оплывшие валы и камни, теперь поросшие мхом.

Стук повторялся. Раз — пауза. Два — пауза подлиннее. Три — и снова. Неужели кто-то копал в такую ночь, после Огниско-Проводов, когда любая работа, кроме самой неотложной, считалась кощунством?

Ярина замерла, вжавшись в камень, стараясь слиться с его гладкой поверхностью. Стук не умолкал. И вместе с ним, едва уловимо, начало подкрадываться другое чувство, такое, будто кто-то смотрел на неё со стороны Городища.

Волосы на затылке зашевелились. Ярина не помнила, как встала. Побежала назад по тропинке, не чувствуя мороза под ногами. Стук преследовал её, отдаваясь в висках. Девушка влетела во двор, захлопнула калитку и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что его стук, казалось, слышала вся округа. Но она была одна. Лишь угли костра почти погасли, а дом по-прежнему стоял тёмный и немой.

Ведана оказалась права — эта мысль пронзила Ярину на миг, прежде чем она бесшумно вернулась в горницу. Милава перевернулась на другой бок и что-то бормотала во сне. Ярина сбросила свиту и юркнула под одеяло, натянув его до подбородка. Тепло не приходило, и в ушах всё ещё стоял тот пугающий стук.

Утром деревня проснулась как ни в чём не бывало. Солнце, бледное и негреющее, выкатилось из-за леса, оповещая о начале нового дня. Во дворе отец уже рубил дрова для печи. Его топор издавал знакомый живой звук — совсем не тот, который Ярина слышала ночью. Мать выгоняла корову на последнюю подножную траву. Милава суетилась у печи, разогревая остатки вчерашней похлёбки.

Ярина сидела за столом, сжимая в руке деревянную ложку, и смотрела в окно. Ночной ужас отступил, растворился в обыденности, но не исчез. Он осел где-то на дне сознания тяжёлым камнем.

— Что с тобой? — Милава поставила перед ней миску. — На себя не похожа. Ночью не спала, что ли?

— Спала, — ответила Ярина и отодвинула миску. Есть не хотелось.

— Видно, что плохо, — не отставала сестра. — Может, простудилась? На холод выходила?

Ярина резко подняла на неё глаза. Откуда Милава могла знать? Но сестра смотрела с обычным любопытством, без всякого подвоха.

— Не выходила, — повторила Ярина и встала. — Просто голова тяжёлая после вчерашнего дыма... Пойду проветрюсь.

Под пристальным взглядом сестры она вышла во двор и сделала вид, что поправляет вязанку хвороста у забора. Но глаза сами искали направление к реке, к Городищу. Только отсюда его не было видно — лишь верхушки дальних сосен за изгибом берега. Всё выглядело как обычно спокойно, но сердце Ярины отчего-то не находило места.

— Здравы будьте, Гридя, Радослава, — неожиданно раздался знакомый голос из-за угла дома. — Мы за делом.

Из-за калитки показалась Ведана. Не одна — с внуком Славом. Старуха, сухая и прямая, быстро прошла во двор. Её глубоко посаженные глаза обвели всё вокруг и почему-то остановились на Ярине. Девушке вдруг показалось, что старуха могла знать о её вчерашней ночной прогулке, и сердце волнительно подпрыгнуло к горлу, сжав лёгкие необъяснимой тревогой.

— Добро пожаловать, Ведана, — отец вышел из дома. Мать тут же показалась у него за спиной. — Садись, хлеба свежего откушай.

— Не до хлеба, — отмахнулась старуха, но всё же подошла к лавке и села. Слав остался у калитки, скрестив руки на груди. Он по-прежнему избегал смотреть в сторону Ярины, его взгляд был устремлён туда, куда смотрела сама девушка с минуту назад. В сторону Городища.

— Ночь прошла тревожно.

Ведана приняла чашу из рук матери, поднесла к губам и отпила ровно один глоток. Жидкость потекла по её сморщенному подбородку, но старуха не вытерлась. Поставила чашу на лавку и обвела двор тяжёлым взглядом.

— Земля ворочалась. Воздух гневно звенел. Да и гадание вчерашнее было неполным, не всё сказало.

— А что не сказало? — спросила мать, заинтересованно присаживаясь рядом. Её руки скрестились на коленях, а пальцы нервно перебирали складки домотканой юбки. Ведана помолчала ровно столько, чтобы все во дворе затаили дыхание. Даже отец опустил топор. Его лезвие воткнулось в чурбак, а звон металла замер в воздухе.

— Знаки были тёмные, перевёрнутые... — голос старухи стал ниже. — Я смотрела в горящую траву, и пламя показывало что-то, что было изломлено. Ветка полыни упала корнями к востоку, и угли сложились в кривую дорогу. Иными словами, что-то мешало мне видеть, скрывая истину.

Милава, стоявшая в дверях, переступила с ноги на ногу. Деревянный порог скрипнул. Ярина заметила, как сестра побледнела, но ничего не сказала. Только поёжилась, обхватив себя руками за плечи.

— Нужно идти на Городище, — произнесла Ведана твёрдо. — Проверить.

Во дворе наступила такая тишина, что Ярина услышала, как, подскакивая, ударялось о грудную клетку её собственное сердце. Она смутилась оттого, что этот звук показался ей слишком громким. Милава выглянула из дома и тихонько подошла ближе, остановившись за спиной сестры.

— На Городище? — Гридя нахмурился. Он отошёл от чурбака, поднял топор и воткнул его в колоду плашмя, показывая, что работа ждёт. — Давно туда из местных никто не ходит. Место-то недоброе после Проклятия, сама знаешь. Трава там не растёт, и птицы стороной облетают.

— После Проклятия там и появилось то, с чем надо разобраться, — перебила Ведана. Её костлявый палец указал в сторону леса, за которым скрывалось Городище. — Я стара, мне одной не дойти. Слав пойдёт со мной, но нужен ещё кто-то. Чуткий и спокойный, такой, кто не закричит при первом шорохе.

Её взгляд обошёл всех по очереди: отца, мать, Милаву, задержался на Славе у калитки, который так и не поднял головы, и наконец нашёл Ярину.

— Ярина пойдёт.

— Что? — У Милавы вырвался удивлённый выдох. Голос сестры прозвучал тонко, почти по-детски. Она сделала шаг вперёд, загораживая Ярину собой, словно это она была старшей сестрой. — Ярину? Зачем? Она же не жрица.

— Не жрица, — согласилась Ведана спокойно. — Но она может услышать то, что я уже отвыкла слышать. У неё слух острый, и сердце не заговорённое. Ты, Милава, слишком много знаешь, чтобы быть чистой. А она ничего не знает — потому и увидит правду, если та покажется.

В ответ на её слова Милава лишь обиженно фыркнула и обернулась к сестре. Ярина почувствовала, как под ложечкой собирается холодный ком. Мать привстала с лавки, но не сделала ни шагу, только сжала губы. Отец смотрел на Ведану тяжело, исподлобья, но молчал.

— Я пойду, — сказала Ярина.

Её собственный голос прозвучал слишком твёрдо для той, кто ещё несколько минут назад не могла проглотить ложку похлёбки из-за гнетущего внутри беспокойства.

— Ярина… — начала мать. Её рука дёрнулась, будто хотела схватить дочь за рукав, но замерла на полпути, остановленная отцом.

— Пусть идёт, — неожиданно сказал Гридя. — Если Ведана зовёт, значит, надо.

Милава всхлипнула. Прикрыла рот ладонью и отвернулась к стене дома. Старуха между тем кивнула.

— Собирайтесь, — она поднялась с лавки. Её спина хрустнула, но жрица, ничего не замечая, оперлась на свой посох обеими руками и посмотрела на запад, туда, где над лесом появлялось низкое, белое солнце. — Надо успеть до вечера. Пойдём навстречу закату, чтобы узнать, какую тьму он к нам ведёт.

***

Они шли к реке напрямую, через поле. К тем соснам на высоком берегу, где почти не бывало лишних глаз. Тропинка, прежде прямая, как струна, вдруг начала нервно петлять, огибая невидимые препятствия, а затем и вовсе сжалась до едва заметной звериной стежки. Она больше не вела к соснам — теперь тропа ныряла в сумрак чащи, где вековые ели смыкали кроны, не пропуская солнечного света. В голове Ярины тут же всплыло сказание, что жило в деревне столько, сколько она себя помнила:

За околицей, где частокол кончается и гнилой придорожный крест стоит, начинается густой лес «Городище». Место там нечистое, проклятое. Ходить туда одному равносильно искать себе погибель. В чаще той, среди бурелома и гнилых болот, водятся люди-пауки. Хотя и не люди это вовсе, а поганая оборотная тварь. Ликом на христиан похожи, только ног у них осемь, рук осемь, и всё тело жёстким волосом поросло — как у лесного чудища. Сидят они в кромешной тьме и плетут сети из болотного тумана и людских жизней. Кто за черту деревни ступит и в Городище забредёт, тому назад дороги уже нет. Набросятся на него люди-пауки со всех сторон, опутают невидимыми нитями, сил лишат. И утащат окаянные беднягу в самую глубь, в подземные логова. Никто ещё от них уйти не мог, как и никто из плена не возвращался. Потому и заказан нам путь в тот лес. Там — верная смерть.

Солнце клонилось к западу, и тени от их собственных тел вытягивались вперёд. Лес перед ними рос. С каждым десятком шагов сосновая стена поднималась выше, чернела, становясь только плотнее. Ветер шумел в сухой траве, и сквозь этот шум Ярина снова уловила стук. Тише, чем в первый раз. Приглушённый... Едва различимый. Но он точно был.

Слав обернулся. До этого он смотрел только вперёд или по сторонам, но не назад. Их взгляды на секунду встретились. Лицо его было сосредоточенным: губы сжаты, а между бровями залегла глубокая складка. Парень отвёл глаза.

— Ты слышишь? — спросил он тихо, чтобы Ведана не услышала, и огляделся.

Ярина кивнула. Её подбородок, кажется, слегка дрогнул.

— Что это?

Слав покачал головой. Каштановые волосы качнулись в такт ветру и упали ему на лоб. Он не смахнул их, потому что пальцы правой руки снова сжались в кулак. А затем он внимательно посмотрел на Ярину. Так, как вообще не смотрел никогда прежде. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти беспомощное, как будто испугался за неё по-настоящему, до дрожи в груди. Или, может, это была просто тревога из-за того, что они шли к Городищу?

От этой тихой, непривычной доброты у Ярины перехватило дыхание, и она почувствовала, как щёки заливает жар, хотя ветер был холодным. Девушка отвела глаза во тьму, не понимая, отчего её сердце вдруг забилось быстрее.

— Чего встали, как пни?! — резкий голос Веданы раздался из темноты. Жрица уже стояла у первых деревьев, раздвигая руками колючие ветви. — Идти надо, пока тропа вовсе не пропала!

— Мы идём, — буркнул Слав, но с места не сдвинулся — всё смотрел на Ярину, пока она не шагнула первой, неловко переступив через цепкий стебель.

Сухая трава шуршала под ногами, цеплялась за подол юбки девушки. Ярина несколько раз наступала на сухие лопухи, которые хрустели под ногами с противным треском, заставляя её вздрагивать от неожиданности. В лесу уже стемнело настолько, что она даже не сразу заметила тонкие, едва поблёскивающие нити, оплетающие кусты. Сначала это были отдельные пряди, переброшенные между стеблями репейника. Серебристые, они висели неподвижно, игнорируя касания ветра. Потом нитей стало больше. Они теперь вообще были повсюду: висели на кустах орешника густыми прядями. Ярина провела ладонью по лицу, смахивая липкую паутинку, и краем глаза заметила, как Слав шёл за ней — ближе, чем обычно.

Когда они подошли к оплывшему валу, поросшему мелким ельником, лес у подножия Городища уже не был зелёным. Он стал белесым. Но не было ни мух, ни пауков, ни мошек. Ни единого живого движения. Здесь стояла гробовая тишина — такая плотная, что уши закладывало. Но всё же её нарушал тихий, мерный стук. Он звучал прямо у них над головой, с вершины холма.

Ведана резко остановилась. Её костлявые пальцы впились в посох с силой. Она медленно подняла голову, скользнув взглядом по оплетённым деревьям и земле, покрытой белым «снегом».

— Нет, — прошептала она. Её голос дрогнул — не на высокой ноте, и не на низкой, а посередине, там, где держится обычная речь. Дрожь прошла по горлу, и слова вышли сдавленными. — Не может быть... Так скоро...

— Бабушка?

Слав сделал шаг вперёд. Его нога опустилась на белый мох, и он тут же отдёрнул её, в нежелании ступать дальше. Шагнул в сторону, заслоняя Ярину плечом.

Старуха резко отмахнулась от него. Рука с посохом описала дугу, но Слав успел пригнуться, устремляя взгляд в сторону, куда вела жрица. Она не отрывала глаз от паутины.

— Пророчество, — заговорила она быстро, глотая слоги. — Оно не о будущем, оно о сейчас. «Идёт по снегу не одна…» Это не про снег, а про след их. «Стук по дереву…» это ткацкий челнок... Ткут они свою дорогу сюда. Идут за своим…

— Кто? Кто идёт? Ведана, говори ясно! Ткачи? Не байки это, деревенские?

Голос Слава прозвучал чересчур громко. Эхо ударилось в сосны, раскатилось по лесу и замерло не постепенно, а резко, как проглоченное. Старуха повернулась к ним. Лицо её стало пепельным, серым, с тёмными тенями в морщинах. Каждая складка на щеках и лбу казалась теперь впадиной. Глаза смотрели поверх их голов, в то место, откуда они пришли.

— Ткачи, — выдохнула она, подтверждая. — Те, кто прядёт ткань мира. Они рвут то, что кажется им неправильным, — Ведана перевела взгляд на Слава. — Они забрали много наших перед Проклятием. Тех, кто ушёл в Городище и не вернулся. А теперь ткачи идут за тем, что осталось.

Старуха развернулась. Каблуки её сапог вдавились в мох, оставив две глубокие ямки. Она зашагала вдоль вала быстрыми семенящими шагами, слишком быстрыми для её костлявых ног. Посох стучал по земле часто и нервно: тук-тук-тук-тук. Она не смотрела на ребят и не оборачивалась. Жрица полностью ушла в поиск тропы наверх, бормоча что-то себе под нос.

Слав и Ярина поспешили за ней.

***

Пробираться через оплетённый лес было жутко. Паутина липла к одежде вязкими сгустками, тягучими, как холодный кисель. Ярина шла, опустив голову, пригибаясь под низко висящими прядями. В тот момент, когда одна нить случайно коснулась её щеки, девушка вздрогнула всем телом и замерла на мгновение, боясь пошевелиться, но уже в следующую секунду, оступившись на ровном месте, шагнула в паутину.

Целое белоснежное гнездо пряталось в высокой траве у подножия старой сосны. Ярина не заметила его. Её нога провалилась по щиколотку во что-то рыхлое и упругое, подающееся под весом, как снежная каша. Она рванулась вперёд, пытаясь вытащить ногу, но тонкие волокна обвили лодыжку, потом голень и сжались кольцом. Не больно, но плотно, как чужая ладонь, перехватившая руку.

Паника ударила в голову. Ярина вскрикнула — коротко и сипло, потому что воздух вдруг кончился в груди.

Слав мгновенно обернулся. Увидев, что Ярина борется с паутиной, он оказался рядом через два шага, в момент, пока его правая рука уже выхватывала нож из-за пояса. Лицо юного волхва стало сосредоточенным, не оставляя ни следа от прежнего смущения и мягкости, с которой он обычно смотрел на неё в деревне. Сейчас его губы были сжаты, ноздри раздувались от частого дыхания, а в глазах стояла холодная собранность защитника, готового пойти на всё, чтобы спасти Её.

— Держись, Ярина, не двигайся.

Слав присел на корточки так, что его лицо оказалось на уровне её колена. Левая рука легла на ткань её платья, на голень чуть выше щиколотки, слегка сжав тёплыми пальцами. Правой он начал подрезать нити, сжимавшие ногу.

Лезвие скользило по материи с трудом. Нож не резал паутину, а рвал её, и каждый раз, когда нить поддавалась, раздавался тихий скрипучий звук. Слав стиснул челюсть и заработал быстрее, не обращая на звук внимания. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи там, где подол сбился выше щиколотки. Прикосновение было коротким, он отдёрнул руку, как только освободил ногу, но Ярина успела почувствовать тепло и шершавую сухость его ладони. Их взгляды вновь встретились, когда он выпрямился и подал ей руку, чтобы помочь подняться. Привычное смущение промелькнуло в его глазах — на одно короткое мгновение, ровно настолько, чтобы Ярина успела это заметить, но тут же растаяло, сменённое тем же холодным вниманием. Девушка оперлась на его руку и отступила от проклятого места. Нога слушалась, но мелкая дрожь всё ещё отдавалась от лодыжки до колена.

— Спасибо, — прошептала она.

На платье и обуви остались клочья оторванной белой паутины. Они темнели прямо на глазах — из молочных становились серыми, а потом и вовсе совсем чёрными. Слав кивнул, сунул нож за пояс и бросил взгляд на бабушку.

Ведана не оборачивалась. Притихшая, она стояла на месте, в десяти шагах от них. Её спина согнулась сильнее, чем раньше, а посох торопливо дрожал в её руке.

— Назад, — бросила она отрывисто. — Нужно возвращаться. Сейчас... Прямо сейчас!

Жрица попятилась от вала, делая короткие шаркающие шаги назад. Её глаза были прикованы к чёрному проёму между древними брёвнами ворот Городища. Проём едва виднелся сквозь завесу белых нитей, узкой щелью, уходящей в непроглядную темень. Оттуда, из темноты, вновь донесся стук. Только теперь он слышался отчётливее, и Ярина поняла, какой у него ритм. Два коротких удара, три длинных. Два коротких, три длинных...

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Слав схватил Ярину за локоть и потащил за собой, не спрашивая разрешения. Его пальцы сжались на её руке так сильно, что на коже точно должны были остаться синяки. Ведана уже бежала впереди, быстрее, чем можно было представить. Сквозь белоснежный мёртвый лес, паутину и тишину, которая давила на уши, прерываемая лишь настойчивым, мерным звуком, — тук-тук-тук