Основы реализма. Философский трактат об общих и необходимых понятиях опыта

Однако в первый период после моей защиты докторской диссертации мы избегали глубокого обсуждения эпистемологических вопросов. Но было достаточно других проблем, в которых у нас был общий интерес. Все они лежали в сфере, которая для Риэля относилась к «ненаучной» философии, и прежде всего были три широко расходящиеся темы, вокруг которых вращались наши дискуссии, в основном во время долгих прогулок по лесу: изобразительное искусство, особенно скульптура, Фридрих Ницше и, наконец, философия культуры и истории Фихте. Все три темы сыграли свою роль в последующих работах Риэля.

«Проблема формы в изобразительном искусстве» скульптора Адольфа Хильдебранда сразу же вызвала живое участие Риэля, когда она появилась. Тогда он пожаловался мне, что никто из его фрайбургских коллег не понимает его. Подобные мысли не покидали и меня. Будучи студентом в Страсбурге, я уже был знаком с Хансом фон Мареесом и Конрадом Фидлером через Хуберта Янитшека, с которым мне разрешили провести много вечеров, болтая в «Germania». Таким образом, мы с Риэлем нашли область, в которой мы могли прекрасно общаться, не касаясь эпистемологических проблем. В своей комнате Риэль установил несколько больших фотографий, перед которыми мы упражнялись в восприятии произведений круговой скульптуры как «рельефов» и подробно обсуждали все проблемы Хильдебранда перед конкретными видами. Позже, в своих «Замечаниях о проблеме формы в поэзии» (1897/98), Риэль попытался перенести мысли Хильдебранда в поэтику. Это была одна из первых частей его «ненаучной философии». К сожалению, он остался с этим фрагментом эстетики, который как фрагмент не мог иметь такого же эффекта, как другие труды его автора.

Напротив, книга о Фридрихе Ницше, которую Риэль опубликовал в 1897 году, стала очень известной. Она возникла из лекций, которые он читал во Фрайбургском актовом зале, и выдержала множество изданий. Примечательно, что ее подзаголовок звучал так: «Художник и мыслитель». Такой порядок не случаен.

Когда я познакомился с Риэлем, Ницше только начинал становиться известным в широких кругах. Риэль лишь бегло просмотрел тома афоризмов, и он (справедливо) не принял всерьез замечания Ницше о научных философах, особенно о Канте. Я был увлечен Ницше еще молодым студентом, когда Ницше жил незаметно и одиноко в Сильс-Марии, и его невежество в научно-философской области меня еще не очень беспокоило, потому что я сам был невежественным. Моя любовь к писателю Ницше также никогда не угасала. В то время я пытался убедить Риэля читать глубже, и, наконец, мне это удалось: мы снова нашли друг друга в области искусства. Художественный мыслитель привлекал Риэля все больше и больше, и вскоре он уже больше, чем я, погружался в свои труды. Теперь ему было важно отличить поэта Заратустру от научной философии, как он ее понимал, и тем самым отдать ему справедливость. Именно с этой точки зрения следует читать книгу о Ницше, которая появилась в результате этих усилий. Тогда можно убедиться, что и сегодня она является для научных людей одним из самых поучительных трудов, которые существуют о Ницше.

Энтузиасты Ницше, разумеется, ничего не могут с этим поделать, поскольку, несмотря на всю магию, которую художник Ницше оказывал на Риэля, тот всегда сохранял по отношению к нему критическое хладнокровие теоретического мыслителя. Он не был человеком, которого можно ослепить возмутительным стилистическим искусством, и при всем своем одобрении того обилия «духа», которое мастер афоризма подавал в таком удобном и безответственном фрагменте, Риэль никогда не упускал из виду, насколько слаба была собственно философская «субстанция» Ницше не только в теоретическом, но и в практическом отношении. Это должно было стать особенно очевидным, когда он сравнивал его с действительно «великими» философами. Даже в своем последнем опубликованном томе, где он говорит об автономии Канта, Риэль заявляет:

«Ницше признавал: автономное и моральное – взаимоисключающие понятия. Но Ницше не мог понять Канта. Он также видел моральную философию Канта только в том ложном свете, в котором ее показал ему Шопенгауэр. Именно поэтому он придерживался категорического императива, простой формулы морального закона, уместность которой можно обсуждать, а не принципа. Но когда он торжествующе восклицает против Канта: императив принадлежит императору, от него только что полностью ускользнуло, что император морального мира – это, по Канту, наше собственное глубочайшее „я“, то, что он повелевает, наша истинная и сокровенная воля. На вопрос Заратустры: „Можно ли дать себе зло и добро и повесить свою волю над собой, как закон?“ Кант уже давно дал ответ: Человек был связан с законами своими обязанностями, но ему не приходило в голову, что он подчиняется только своему собственному и притом общему законодательству – ведь основанием достоинства разумного существа является то, что оно не подчиняется никакому закону, кроме того, который сам же его и дает».

Это сопоставление слов Канта и Ницше может дать представление о том, как Риэль выразил и убедительно изложил свое мнение с непревзойденной лаконичностью. Только невежды могут поверить, что Ницше сделал хоть малейший шаг дальше Канта в вопросах этического принципа, и только энтузиасты будут считать Ницше великим «философом» в том смысле, в каком им был Кант. Но Риэль никогда не писал для энтузиастов, а всегда для людей, которые хотят чему-то научиться.

Наиболее упорное неприятие оказал Риэль во Фрайбурге на мои попытки подружить его с Фихте. Он прямо отверг «Wissenschaftslehre» 1794 года. Надежды на взаимопонимание не было. Когда в одном из первых семестров в качестве приват-доцента я объявил лекцию по Фихте, он выразил свое изумление: «Целый колледж только по Фихте?», а когда я однажды (несколько неосторожно) заговорил о «Николаях нашего времени», его глаза сверкнули на меня: «Интересно, я включаю его в их число?». Я с чистой совестью заверил его, что я далек от этого, и мы оба рассмеялись. Но тема «Фихте» на некоторое время была снята с повестки дня.

И тут мне на помощь пришел случай. Риэль хотел поговорить о Руссо, и я в шутку спросил его, не будет ли он также обращать внимание на критику Руссо, которая есть в лекциях Фихте «Определение ученого» (1794). Он серьезно ответил мне, что не знает об этом. Но уже на следующий день он прочитал ее, и теперь лед был сломан. Он посчитал, что ничего более глубокого в Руссо нет. Затем он продолжал с удовольствием читать «Фихте» и вскоре проникся самой горячей симпатией к патриоту, педагогу, философу культуры и истории в целом. В обращении, которое мы вручили Риэлю в день его восьмидесятилетия, с полным правом можно сказать, что он был не только «воспитан в критическом духе Канта» и «исполнен достойной самодисциплины Спинозы в рамках всеобщего закона», но и «вдохновлен творческим пылом немецкого провозвестника идей Фихте». Еще во Фрайбурге для меня было большой личной радостью наблюдать, как развивается и растет интерес Риэля к Фихте. Теперь я мог откровенно говорить с ним на тему, которая была мне гораздо ближе, чем Гильдебранд или Ницше.

Мои воспоминания не будут истолкованы так, будто я имел в виду, что «повлиял» на Риля в существенных моментах в этот важный период развития его духовной жизни. Я был лишь causa occasionalis [случайной причиной – wp], благодаря которой некоторые ранее далекие интеллектуальные продукты были приближены к нему. В разговоре, даже когда я знал материал лучше, чем он, я всегда выступал в роли получателя, что само собой разумеется в разговорах между зрелым человеком, который завершил большую часть своей жизненной работы, и молодым новичком. В любом случае, я не чувствовал себя призванным читать лекции Риэлю. Я хотел чему-то научиться у него, даже если я ему противоречил, и я в значительной степени достиг этой цели. Многие из бесед о Хильдебранде и Ницше, а затем о Фихте и других, по мнению Риэля, «ненаучных» философах, навсегда останутся для меня незабываемыми. Огненный темперамент, который он сочетал с проницательной проницательностью, имел в таких случаях нечто восхитительное. Риэль с поразительной быстротой вникал в новую тему, и тут же то, что он усваивал, продолжало работать в нем самостоятельно.

Вскоре «мир ценностей» стал играть роль и в его литературных планах. Уже во Фрайбурге он задумал дополнение к своей «Философской критике», в котором бы всесторонне рассматривались вопросы философии ценностей, и никогда полностью не отказывался от этой мысли. Уже в мае этого года в предпоследнем письме, которое я получил от него, говорится:

«Дополнением к моей теоретической работе могла бы стать только критика общезначимых ценностей, которую я до сих пор давал только в своих лекциях и в намеках на введение. Я не знаю, хватит ли еще моих сил для разработки учения об этих ценностях».

Что ж, работа не увидела свет, но некоторые его труды содержат чрезвычайно интересные замечания, в том числе и по проблемам философии ценностей. Было бы очень приятно, если бы лекции, о которых он мне писал, были опубликованы из его наследства.

После того, как во Фрайбурге мы нашли область внетеоретической философии, в которой мы прекрасно общались, хотя Риэль по-прежнему не хотел ничего знать о научной трактовке этих проблем, мы, наконец, глубоко обсудили друг с другом эпистемологические вопросы. Я многому научился в ходе обсуждения. Для Риэля было важно, чтобы я хотя бы понимал его, даже если я не мог с ним согласиться, и ему действительно удалось в разговоре приблизить свои мысли ко мне ближе, чем это было возможно через печатную формулировку. Тогда он связал мотивы, побудившие его придерживаться «вещи-в-себе», прежде всего с проблемой иррациональности, которая действительно содержит в себе полную реальность. Отсюда он обосновывал необходимость утверждения в качестве «реального» того, что никогда не может быть поглощено познающим субъектом, и что, будучи вещью-в-себе данной реальности, познаваемой независимо от любого субъекта, всегда будет сохранять свое бытие вне сознания. Это затрагивало проблемы моей книги о границах научной понятийной мысли, над которой я в то время работал и мысли которой мне разрешили подробно развить для него. Риэль сказал, что здесь я был таким же «реалистом», как и он. Так мы, наконец, нашли друг друга в теоретических вопросах, которые были в центре нашей научной работы, и в то же время, в наилучшей личной гармонии, мы установили те точки, которые навсегда разделили нас фактически.

К сожалению, во Фрайбурге Риэль в некоторых отношениях чувствовал себя неуютно. Он был урожденным католиком, но позже оставил церковь. Это поставило его в неловкое положение в университете. Теологам, которые без возражений посещали протестантский колледж Виндельбанда, было запрещено посещать его лекции (в том числе, кстати, и мои), и это его очень не устраивало. Когда в 1896 году пришел вызов в Кильский университет, он последовал ему. Ему было нелегко покинуть Фрайбург. Он любил город, собор, великолепные окрестности, а в своем доме он и его жена культивировали живое общение, которое не могло быть более изящным и стимулирующим. Но он желал иметь иную академическую сферу, чем та, что была во Фрайбурге. По случаю его развода я также познакомился с щедростью его личного характера. Он сделал все возможное, чтобы я стал его преемником, хотя прекрасно знал, что я буду отстаивать на его любимом кафедре мысли, диаметрально противоположные тому, что он считал правильным в решающих моментах. Он побудил меня опубликовать первые главы моей еще не законченной книги о границах формирования понятий в естественных науках в качестве «первой половины». Вскоре после этого я получил его кафедру, где оставался в течение двадцати лет. Таким образом, я лично во многом обязан Риэлю. Чувство этого никогда не угаснет во мне, и я чувствую необходимость выразить его публично.

После того, как Риэль покинул Фрайбург, он работал сначала в Киле, затем в Галле и, наконец, с 1905 года – в Берлине. Впервые после смерти Лотце столица Рейха увидела на кафедре своего университета выдающегося систематика. Берлинская академия, конечно, закрыла перед ним свои двери. Но они также не смогли прибегнуть к помощи Фихте. Поэтому Риэль был в хорошей компании. Он имел сильное влияние на берлинское студенчество, и число его учеников было очень велико, хотя он и не создал «школы». Во многих отношениях берлинский период был, вероятно, высшей точкой его жизни.

Он не создал второй всеобъемлющей работы, подобной его «Критике». Его «Einführung in die Philosophie der Gegenwart» (Введение в современную философию), возникшее на основе лекций и являющееся существенным дополнением к его основному труду, широко читается. В остальном, кроме уже упомянутых совершенно новых работ, появились лишь небольшие трактаты. Последний период был посвящен сбору урожая. В 1922 году Риэль опубликовал том под названием «Ведущие мыслители и исследователи», в котором он обобщил свои исторические эссе, а этой осенью наконец появилась вторая антология, о которой говорилось в начале этого некролога.

Возможно, кто-то удивится тому, что продуктивность Риэля в последние десятилетия его жизни, кажется, стала ниже, чем в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого века. Но это можно признать верным лишь в ограниченном смысле. В любом случае, этот человек никогда не был праздным. Позже его основной работой стал новый замысел его основной работы. Однако долгое время это происходило лишь в тишине. Она началась еще во Фрайбурге, но только в 1908 году первый том «Критицизма» был снова опубликован. С другой стороны, как говорит сам Риэль, «из этого выросла почти новая книга». Не более трети нового текста совпадает со старым. Точка зрения и расположение мыслей остались неизменными, но Риэль самым подробным образом обработал ставший за это время доступным исходный материал и с непревзойденным мастерством использовал его для обоснования своей точки зрения. Каждый, кто хочет познакомиться и понять реалистические моменты кантовской философии, фактическое существование которых никто не может отрицать, должен обратиться к этой работе, которая недавно вышла в третьем издании, фактически без изменений.

Вторая и третья части «Критики» еще не поступили в книжную торговлю в измененном издании, но, насколько мне известно, Риэль переработал и эти два тома, о чем уже объявил издатель, и можно надеяться, что они скоро появятся. Все, кому небезразлична научная философия, должны ждать их с самым живым нетерпением. В них Риэль в принципе не изменит своей точки зрения, но можно предположить, что и здесь он дополнит и расширит аргументацию. Таким образом, эта работа может иметь сильное влияние и после смерти ее автора.

В это можно верить тем более, что Риэль до конца оставался духовно «молодым» и не терял связи с движениями того времени. В своем последнем письме от 30 июля 1924 года он писал мне: «Подробное чтение Вашего Канта дало мне приятное ощущение, что я еще не слишком стар и застыл, чтобы понимать и внутренне усваивать новое». Он действительно не ошибся, о чем свидетельствует его письмо. В некоторых отношениях он должен был видеть «Канта как философа современной культуры» совсем иначе, чем я, и все же то, что он написал мне о моей книге, наполнено тончайшим пониманием моих намерений. В то же время это было последнее подтверждение дружбы, которую я приобрел более века назад.

Неизменная связь Риля с течениями времени даже в преклонном возрасте недвусмысленно проявляется в его многократно цитируемой речи о значении философии в настоящем. Для него научное мышление того времени коренилось в критике Канта. Но он не строил иллюзий по поводу того, что период философии, одним из представителей которого был он сам, многим уже кажется вновь пройденным, более того, прослеживал изменения еще в прошлом веке.

«Молодое поколение девяностых годов, – говорил он, – демонстрирует, по сравнению со своими предшественниками, новую духовную конституцию, измененное направление своего мышления. Они почувствовали неудовлетворенность простой наукой. Ницше был их выразителем, жизнь, увеличение жизни – их лозунгом».

Враждебен ли сейчас Риэль этим течениям? Конечно, нет. Он признает право на изменение взглядов.

«Наука, или, что в то время означало почти то же самое, естествознание, как бы захватила власть. Она распространила свои притязания на господство за пределы своей законной сферы, но не со стороны своих действительных представителей, а со стороны тех, кто догматически присвоил ее результаты».

В качестве примера Риэль особо отмечает, что историки всерьез пытались сделать точную науку из самой истории, и продолжает:

«Человек рассматривался ими как продукт своей среды. Они не видели, если перефразировать пословицу, деревьев перед лесом, массовых явлений и их статистики перед личными силами истории».

Напротив, согласно Риэлю, реакция была неизбежной. Молодое поколение считало науку «бесчеловечной». Она не могла заменить религию, как и искусство. «Она только думает, она не действует, ее царство – мертвые, живые застыли перед ее концепциями». Таким образом, Риэль воспроизводит взгляды молодого поколения еще до войны с лозунгами, которые сегодня звучат повсюду, и он прекрасно понимает, почему они должны были возникнуть.

Но с другой стороны, он так же хорошо знает, что, как обычно встречное течение качается в противоположную сторону, так и реакция против интеллектуализма науки, которая вышла за пределы цели.

«Снова стали философствовать без науки и против науки. Снова литература возобладала над философией, и в лучшем случае продукты, принадлежащие к ней, рассматриваются как литературные продукты».

Это и сегодня, особенно сегодня, бьет в самую точку, и в отличие от этого Риэль совершенно ясно говорит об этом еще до войны:

«Эта новая философия интуиции на самом деле является лишь возрождением романтизма. Романтизм тоже был реакцией чувства и воображения против разума и ясности; в нем тоже поэзия господствовала над философией; он тоже обозначает по сути литературную эпоху. И совершенно романтическим является миф о творческом развитии».

Против такого рода натурфилософии, которая не является ни философией, ни естественной наукой, говорит Риэль, поздний Фихте уже сказал правильное слово:

«Не имея возможности обосновать свои неясные мысли, она вместо оснований ссылается на способность, которой она бредит, и называет ее интеллектуальным Anschauung. Сегодня эту способность называют интеллектуальной симпатией, интуицией».

Такие и подобные предложения Риэля от 1913 года без ограничений относятся к настоящему времени. Послевоенные годы лишь довели до ума то, что уже было до этого. В принципе, «Zeitgeist» остался таким, каким его изобразил Риэль более десяти лет назад. Недавно опубликованная речь выглядит так, как будто она была произнесена совсем недавно.

В крайнем случае, можно сказать: похоже, что реакция против науки уже подходит к концу, и что скоро мы должны ожидать от молодого поколения несколько большего интереса к строго научному мышлению в философии, чем от молодежи, которая выбрала своим лидером Ницше [FN/riehl_nietzsche]. В конце концов, невозможно выдержать потакание «духу» или «глубине» и броским речам, с помощью которых каждый раз заново обжимается приготовленный человечеством шницель. Усталость от этого рано или поздно должна наступить. Однако, кроме первых признаков перемены, пока ничего не видно, но это тем более верно, что «Критика» РиэляЯ может стать хорошей школой для самой молодой молодежи, насколько она жаждет простых и ясных мыслей, изложенных с убежденностью в их объективной истинности образцовым объективным языком, если она, наконец, решит снова серьезно заняться философией.