Он звал волков

Клеменс нагнулся, потрепал Руне по холке. Пса он любил больше камеры и диктофона вместе взятых. Руне вытянул лапу и уперся ей Клеменсу в колено.

– Приятель, тебе давно пора спать.

Клеменс быстро стянул футболку через голову, бросил ее на пол, забрался в постель и хлопнул по матрасу ладонью. Руне мгновенно запрыгнул следом, тяжело задышал и опустил морду Клеменсу на живот. Первое время Мартен немного завидовал, что Руне предпочитает спать в комнате младшего брата, но быстро смирился с этим. Он знал, что Клеменсу одиноко.

– Знаешь, что сегодня случилось, Руне? Знаешь? Ни за что не догадаешься. Я познакомился кое с кем. Рассказать тебе?

Клеменс часто так делал. Разговаривал с Руне перед сном, потому что так было легче. Он был уверен, что пес его действительно слушает.

– … А потом начался дождь, и они проводили меня домой. Завтра мы опять встретимся. Теперь я надеюсь, что Эсбен попадет в один класс со мной, – тут Клеменсу в голову пришла мысль, которая тут же его расстроила. Прежде он об этом не думал. – Руне, а вдруг в школе он найдет кого-то другого, с кем захочет дружить? И Кайса тоже. Что же тогда делать?

Руне закрыл глаза и ткнулся лбом ему в сгиб локтя.

– Ты что спишь что ли? Я вообще-то с тобой разговариваю. Что будет, если все пойдет не так? Но это же не будет честно, правда? Я первый их нашел. Точнее… это Эсбен и Кайса нашли нас, но какая разница. Ру-не.

Клеменс постарался расслабиться. Он посмотрел на часы. Почти полночь, а он все еще не спит. Клеменс заерзал, выключил ночник и запустил пальцы в теплую собачью шерсть. Он снова себя накручивает. Мама всегда говорит, что он слишком много думает о плохом. Успевает выдумать проблему еще до ее появления. Мартен вот совсем не такой. Он уж точно никогда не тревожится по пустякам.

– Все будет хорошо, – тихо прошептал Клеменс. – Я ничего не испорчу. Ведь правда же, Руне? Ты мне веришь?

Он едва справился с желанием вновь встать и высунуться на улицу, чтобы еще раз посмотреть на окна соседнего дома. Вскоре на первом этаже затих телевизор. Клеменс услышал скрип лестницы – родители поднимались на второй этаж. Спустя несколько секунд дверь в его комнату приоткрылась – это заглянула мама. Клеменс притворился, что спит. Он делал так каждую ночь, и родители всегда верили ему. Или делали вид, что верили. Для Уллы никогда не было важным спят ее сыновья или нет. Главным для нее было видеть, что они находятся в своих постелях в позднее время; видеть, что они в доме и в порядке.

– Йорген, ты посмотри. Руне вновь к нему забрался, – раздался ее шепот.

Ее муж тихо рассмеялся.

– Твой отец был бы в шоке.

– Тише-тише. Ты разбудишь Клеменса.

Дверь снова закрылась, но голоса не стихли. Клеменс услышал, как отец отчитывает Мартена за то, что тот еще не в постели. Старший брат попытался что-то возразить. Уголки губ Клеменса дрогнули. Отец никогда не злился на них с Мартеном по-настоящему. Он просто не умел этого делать. Даже в тот день, когда Мартен случайно подпалил шторы в гостиной, отец ограничился шуткой о том, что они все равно ему никогда не нравились.

Родители закрыли дверь в свою спальню. Все стихло. Через маленькую щелку в окне проникал свежий ночной воздух. В комнате пахло дождем. Клеменс любил этот запах. Ему нравилось, как пахла сырая земля и мокрая листва. Той ночью Клеменс впервые засыпал с мыслями о том, чтобы утро наступило поскорее. Ему не терпелось проснуться, собраться и отправиться в школу, рассказать доклад, отсидеть все уроки, а потом отправиться на прогулку с новыми соседями. Он представлял, как это будет и желал лишь одного – чтобы все прошло нормально.

ГЛАВА 3

ГОЛОД ПАМЯТИ

март, 2019 год

«Каждый день мы ждали его домой.

Моя жена отказывалась запирать входную дверь.

Мы просто ждали».

– из книги Йоргена Янссона «Мы спасены в надежде»

В Раттвике не так уж много мест, куда можно сходить. Еще меньше, где можно найти свежие фрукты и овощи. Кайса знала всего одно такое, но и этого было достаточно. Рано утром, когда Эсбен все еще спал, она надела теплый шерстяной свитер и высокие сапоги, которые принадлежали Софии. В окна бил ветер, смешанный со снегом, поэтому Кайса прихватила из гардероба одну из теплых курток, которых было полным-полно на изогнутых вешалках. Она заправила волосы за уши, перекинула через плечо вязанную сумку, которую нашла на ручке двери кладовой и вышла на улицу. Под ногами захрустел снег. За ночь на крыльце вырос небольшой сугроб, а перилла покрылись ледяной коркой. Кайса переступила с ноги на ногу и подняла голову, чтобы взглянуть на солнце, но его едва ли можно было различить за плотными облаками. Она медленно двинулась вперед. Холодный ветер пробирал до костей, забирался за шиворот и холодными призрачными лапами скреб по щекам и шее. Кайса натянула на голову капюшон, сунула руки в карманы и ускорила шаг. Когда она добралась до фермерского рынка, погода окончательно испортилась. Оказавшись внутри крытого павильона, Кайса стряхнула снег с куртки, сдернула капюшон с головы и встряхнула волосами. Она огляделась. Ее губы тронула улыбка. Раттвик был одним из тех мест, где ничего не меняется. Или меняется, но происходит это так медленно, что трудно заметить. Рынок оставался прежним – те же выцветшие вывески, тот же запах домашней выпечки. Возможно, те же самые люди, что и тогда, в детстве, но этого Кайса с точностью не могла сказать. Она вдруг ощутила желание вернуться в прошлое, в один из тех дней, когда вместе с Софией и Эсбеном бродила между рыночных рядов со сладостями, присматривая торт на день своего рождения. Каждый год она выбирала один и тот же. «Принцесса». Бисквит, ванильный крем и марципан. София рассказывала, что раньше этот десерт назывался «Зеленым тортом», но позже поменял название на «Торт принцесс», из-за того, что был любимым угощением дочерей принца Карла13 – Марты, Астрид и Маргариты.

Кайса прошла вдоль рядов с рыбой и встала напротив прилавка с овощами. Она не успела рассмотреть его содержимое, потому что ее локтя кто-то коснулся. Кайса обернулась, и глаза ее распахнулись от радости и изумления. Перед ней стоял мужчина за сорок в длинной куртке цвета хаки. Он был неаккуратен – неровно остриженные каштановые волосы, мятый ворот рубашки, выбивающийся из-под расстегнутой куртки, щетина, съехавшие набок очки. В руках он держал головку мягкого сыра и плоскую коробочку засахаренных фруктов. Узкое лицо мужчины могло бы показаться некрасивым и отталкивающим, но тепло его улыбки скрадывало всю неряшливость облика, превращая изъяны в харизматичные отличительные черты.

– Боже мой! – воскликнул он. – Кого же я вижу? Кайса Лундквист!

Кайса широко улыбнулась ему в ответ. Она хорошо знала этого человека. Любимый учитель – как и первая поездка в парк аттракционов или первая любовь – не забывается. Его звали Юнатан Бергман. Он преподавал литературу. Даже спустя столько лет воспоминания об его уроках отзывались у Кайсы теплотой под сердцем. Она помнила его старомодный настольный набор – деревянный лоток для бумаг, подставку для карандашей и ручек, многоразовый перекидной календарь. Помнила и обветшалый кожаный портфель с застежками, в котором он носил домой сочинения учеников для проверки. В кабинете Бергмана всегда пахло цедрой – он предпочитал чай с лимоном. На стене рядом с классной доской размещалось широкое полотно с изображением детей из романа Харпер Ли «Убить пересмешника». Кабинет располагался на солнечной стороне, поэтому ранней осенью и поздней весной по партам и лицам учеников скользили теплые блики. В самые холодные дни, которых в Раттвике было немало, Бергман раздавал своим подопечным пакетики горячего шоколада и кипятил электрический чайник, чтобы все желающие могли немного согреться.

– Ох, это вы!

Кайса протянула руку для рукопожатия. Бергман склонил голову на бок, перехватил покупки под мышку и пожал ее ладонь.

– Как же я рад! – он вдруг несколько стушевался. – Слышал о вашей утрате. Очень соболезную тебе и Эсбену. Прошу прощения, что не удалось попасть на похороны. Я только на днях вернулся в Раттвик.

Кайса коротко кивнула.

– Спасибо. Вы все еще работаете в школе?

– Конечно. Я бы не смог заниматься чем-то другим. Особенно здесь. А как твои дела? Как поживает Эсбен? Вы оба живете в Стокгольме?

Они немного отошли от прилавка, чтобы не смущать других покупателей, и Кайса начала короткий рассказ о том, как сложилась ее жизнь. Бергман слушал внимательно, иногда кивал или одобрительно улыбался.

– А мне и рассказать нечего, – вздохнул он, когда Кайса закончила говорить. – Здесь все как прежде. Солнце встает вон там, а садится во-он там. Окна все еще скрипят от холода, а школьные собрания все еще проводятся в старом зале с фортепиано.

– Кажется, вы уже третий, кто это мне говорит. Что здесь ничего не меняется.

– Потому что это правда. Так что ничего удивительного, – взгляд Бергмана вдруг стал очень пристальным. – До чего же странно вновь видеть своих учеников. Обычно они уезжают, поступают в колледж и никогда не возвращаются. Видят Раттвик только на открытках, которые им по почте высылают родители или другие родственники.

– Здесь совсем никто не остается?

– Единицы. Из вашего класса осталось всего четверо ребят, включая Фредерика Норберга, но ему, понятное дело, незачем уезжать.

При упоминании этого имени Кайса нахмурилась, что не укрылось от Бергмана.

– Вы уже виделись?

– Нет, только с его родителями.

– Они пришли на похороны?

– Нет. Навестили нас перед ними. Принесли бутылку вина.

– Ну конечно, – фыркнул Бергман. – Вы надолго здесь останетесь?

Кайса обхватила себя руками за локти.

– На пару недель. Нужно разобрать вещи Софии, привести дом и ее дела в порядок.

– Она ведь оставила его вам? Дом.

Кайса кивнула.

– Что вы решили с ним делать? – Бергман чуть наклонил голову.

– Мы с Эсбеном поговорили и пришли к выводу, что будет лучше… будет лучше продать его.

Она отчего-то смутилась. Кончики ее ушей покраснели. Для Кайсы одна только мысль о продаже дома звучала дико, но это было единственным правильным решением. Они с Эсбеном жили в больших городах, и дом Софии существовал для них в другой реальности, в прошлом, в давно минувших днях их детства. Оставить дом себе, чтобы выбираться в него два раза в год было не лучшей идеей.

– Раттвик никогда никого не забывает. Он будет помнить вас всегда, – сказал Бергман, глядя куда-то за спину Кайсы. –Уже нашли покупателей?

– Нет, еще нет.

– Я верю, что у вас все получится, – он поправил очки. – Ты пришла сюда пешком? На улице какой-то кошмар. Я на машине, могу подбросить тебя до дома.

– Я еще даже ничего не купила…

Бергман махнул свободной рукой.

– Я помогу тебе. Мне все равно торопиться некуда. Еще слишком рано, чтобы садиться за проверку школьных сочинений. Я не готов к таким потрясениям с самого утра.

Кайса рассмеялась.

– Все настолько плохо?

– Ты даже себе не представляешь! Ненавижу интернет за то, что там можно найти краткое содержание к любой книге. Только вот краткие содержания на то и краткие, что из них выбрасывают половину сути и большую часть действующих лиц. Дети думают, что шибко умные или считают меня идиотом, но работу, написанную на основе сокращенной версии книги вычислить проще простого, – Бергман отрывисто усмехнулся. – По этой причине я оцениваю даже самые скудно написанные сочинения выше, чем такие подделки, – он вдруг понизил голос. – «Да, малыш, думать ты не умеешь, но хотя бы нашел время сесть за книгу». Сейчас это почти достижение.

Теперь они вместе бродили вдоль рядов с продуктами, продолжая разговаривать о школьных буднях. Бергман попросил Кайсу обращаться к нему по имени. «Все зовут меня просто Юнатан, кроме моих учеников, разумеется. Иначе мне становится не по себе». Чуть позже, когда они сквозь снег пробирались к машине, Кайса подумала, что встретиться с бывшим учителем – это все равно, что вернуться в свой залитый солнцем старый класс.

Также хорошо.

Часы появились в кабинете задолго до того, как Эрлинг Магнуссен стал директором школы. Они принадлежали прежнему владельцу маленького кабинета на первом этаже учебного заведения. Напольные часы немецкой фирмы «Hermle» служили не только для того, чтобы показывать время, но и позволяли не засыпать на рабочем месте – каждый прошедший час сопровождался громким боем. Это был секрет двух директоров. Прошлого и нынешнего. Когда-нибудь Эрлинг Магнуссен расскажет об этом кому-нибудь третьему.

Матео Кастро сидел на одном из стульев у директорского стола и смотрел на часы. Пятнадцать минут назад они пробили полдень. Мальчик нервничал. Он кусал губы и тер вспотевшие ладони о джинсы. Его брат, Рамон, сидел рядом и нервничал значительно меньше. Он выглядел раздраженным. С его щек не сходили красные пятна, а с костяшек пальцев – белые.

– Что теперь будет? – прошептал Матео и покосился на брата.

Рамон нахмурил темные брови.

– Ничего не будет. Успокойся.

– Ты врезал Магнусу!

– Он сам виноват.

– Да, но тебе не нужно было его бить!

В глазах Рамона сверкнула ярость.

– Ему следовало меньше трепать языком, – прошипел он.

Матео протяжно выдохнул и быстро потер лицо ладонями. Он запрокинул голову вверх и оттянул ворот кофты. Рамон сунул руки в карманы худи, скривил губы и вытянул вперед тощие ноги. Они сидели рядом. Братья-близнецы. Смуглая кожа, миндалевидные карие глаза, широкие брови, темные буйные волосы. В облике Рамона было две вещи, которых не было у Матео – родинка на левой щеке и маленькая серьга в ухе.

– Этот сукин сын расист! – не выдержал Рамон. – Чертов грязный расист.

– Dios! Vas а callarte?14

– Тебе все равно, когда с тобой так обращаются? Un burro sabe mas que tu…15

Матео выпрямился на стуле.

– А ты будешь каждому по морде давать? Серьезно?

Рамон неприятно рассмеялся и процедил брату в лицо:

– Если потребуется, то буду.

– Ты не успокоишься, пока мы не сменим еще десять школ?

– Мы не из-за этого постоянно переезжаем.

Матео громко фыркнул.

– Неужели?

– Только последний раз! Это не считается, – Рамон заговорил спокойнее и тише, чем прежде. – Мы везде чужие, Матео. Это ты понимаешь? Замечаешь все эти взгляды? Знаю, что замечаешь. Больше всего я бы хотел вернуться домой. Когда-нибудь я так и сделаю, но пока что мы должны защищаться, – его горячие пальцы мягко легли Матео на шею. – Мы с тобой. Если для этого нужно драться, то мы будем драться. Нельзя давать себя в обиду. Если проиграем сейчас, то нам всегда будет доставаться. Podemos hacerlo, hermano16.

Матео судорожно перевел дыхание и кивнул. Рамону никогда не составляло труда убедить его в чем-то. Это был юный Белисарио Домингес17, который не привык терпеть несправедливость. За дверью послышались шаги, но быстро стихли. Братья по-прежнему оставались одни. Часы показывали половину первого.

– Ты правда веришь, что мы справимся? – спросил Матео, ерзая на стуле. Он не умел сидеть спокойно.

– Само собой.

Матео запустил пальцы в волосы.

– Почему они так долго, как думаешь? Мы уже минут сорок тут торчим.

Рамон пожал плечами, выплюнул жвачку себе на ладонь и прилепил под сиденье.

– Не знаю, – он вдруг поднялся с места, обошел директорский стол и дернул на себя один из ящиков.

Матео несколько раз моргнул.

– Ты что делаешь?

– Ставлю все деньги мира на то, что старина Магнуссен хранит спиртное у себя в кабинете.

– Дурак, – прыснул Матео.

– Кто первый найдет, тот не моет сегодня посуду.

– Это какую? Коробку из-под пиццы?

Рамон улыбнулся. Их отец редко что-то готовил сам.

– Да плевать. Давай просто поищем.

Вопреки распространенному мнению, что один из близнецов тихоня, а второй обязательно сорванец, оба брата любили проделки и почти никогда не отказывали себе в удовольствии развлечься.

Матео, с грохотом отодвинув стул, вскочил вслед за братом. Они распахивали дверцы шкафчиков, заглядывали на полки, рассматривая благодарственные письма, фотографии и отчеты. Матео находил бумаги скучными, но Рамон изучал их с дотошностью палеографа.

– Ну и ну! – присвистнул он, выуживая папку в голубой обложке из стопки таких же.

Матео заглянул ему через плечо.

– Что там?

– Личные дела проблемных учеников или типа того.

– А наши там есть?

– Сейчас поищу, – Рамон сунул папку ему в руки и принялся изучать остальные.

Матео опустил взгляд и прочитал имя на обложке. Сив Сандберг. Что-то знакомое. Он раскрыл личное дело и посмотрел на фотографию на первой странице. Рыжая. Волосы точно пламя. Равнодушное выражение лица. Голубые глаза в светлых ресницах. Матео видел эту девушку в городе, но в школе – никогда. Он нашел год ее рождения – девяносто девятый. Это значит, что школу она уже закончила. Директору бы следовало избавиться от дел бывших учеников.

– Тут ничего, – сказал Рамон, складывая папки обратно, а потом присвистнул. – Нет, кое-что все-таки есть. Что я говорил! Шотландский виски! – он сдвинул документы в сторону, потеряв к ним интерес, достал с полки бутылку с черной этикеткой и покрутил ее в руках.

Матео рассмеялся.

– Отлично, наш директор алкоголик.

– А его заместитель – стерва, – добавил Рамон.

Братья переглянулись. Оба отлично знали, что слово «стерва» слишком мягкое по отношению к Юханне Норберг. Она разняла недавнюю драку. «Бедного» и «несчастного» Магнуса Острема отправили домой, а Рамон и Матео оказались в кабинете директора.

– Если никто не появится через десять минут, предлагаю достать ее вновь, – сказал Рамон, убирая бутылку на место.

Матео несколько раз кивнул и снова упал на стул.

– Так и поступим.

Они замолчали. Матео вновь вгляделся в напольные часы, чтобы в очередной раз подумать о том, что времени на самом деле не существует. Это просто цифры. Три глупые стрелки, бегущие по кругу. Люди в прошлом были глупцами, если решили, что двадцати четырех часов будет хватать для жизни.

В коридоре опять зазвучали шаги. Совсем близко к двери. Рамон нахмурился. Матео поджал губы. Братья приготовились себя защищать.

У них были зубы. И они умели кусаться.

Сив Сандберг курила и думала о своих проблемах. Рыжие волосы свесились на лицо, и она не пыталась их убрать. Сив сидела, ссутулившись, на низком ржавом заборе за школой и наблюдала за младшеклассниками, пихающими друг друга в плечи. Дети громко переругивались и смеялись. У ног Сив лежала раскрытая черная сумка, из пасти которой выглядывали полупустая пачка сигарет, смятая банка Åbro Original18, спутанные провода наушников и книга в твердой обложке – «Кладбище домашних животных»19.

В детстве она хотела заниматься балетом, но в Раттвике не было балетной школы, а о переезде не могло быть и речи. Чуть позже Сив увлеклась пением, но одних видеоуроков было недостаточно, чтобы овладеть этим мастерством. Чуть позже она стала зачитываться Гюго и мечтала переехать во Францию, но и этого не случилось. Ее мечты рушились одна за другой, оставляя на месте воздушных замков руины и пепелище. Теперь Сив курит «Lucky Strike» и превозносит Сартра20. Последняя запись в ее дневнике, который она бросила вести два года назад, когда окончила школу, гласила: «Я один на этой белой, окаймленной садами улице. Один – и свободен. Но эта свобода слегка напоминает смерть»21. Это настолько сильно откликалось внутри Сив, что она даже подумывала сделать татуировку с этими словами. Ей отчаянно хотелось вырваться из Раттвика. Остальные видели в этом городе спокойствие, она же – трясину и мертвое затишье. День за днем она думала о другой жизни и ночь за ночью проживала ее у себя в голове, когда не могла заснуть. Сив могла часами лежать в постели и воображать себя на улицах Парижа или на площади где-нибудь в Праге. Эти мысли помогали ей справляться с настоящим, но вместе с этим вселяли еще больше ненависти к Раттвику. Сив хотела уехать сразу после школы, но у нее не было достаточно денег, чтобы поступить куда-нибудь учиться. Отец обещал помогать, но ей не хотелось пользоваться этим. Сив твердо решила, что заработает на обучение сама. На протяжении двух лет она помогает отцу на хоккейной площадке. Они часто ссорятся, но отец для Сив все равно самый важный и главный человек в жизни.

Так всегда случается, когда от ребенка отказывается мать.

Несмотря на выходящее за рамки дозволенности поведение Сив, отец никогда не поднимал на дочь руку. Он сделал это лишь однажды. Когда ей было восемь. Сидя за рождественским столом, в окружении соседей и нескольких папиных воспитанников-хоккеистов, она громко сообщила, что ненавидит свою мать и назвала ее таким словом, которое восьмилетним детям знать не положено. Отец тут же вывел ее из-за стола в спальню и отвесил ей пощечину. Сив не заплакала. Только посмотрела на него прямым и твердым взглядом. Ему тут же стало стыдно. Нильс Сандберг крепко прижал дочь к себе и несколько минут шептал, что ему жаль. Сив ответила, что ей тоже.

Тоже жаль, что ее мать… И она повторила то слово, которое нельзя произносить вслух.

Сив сидела за школой больше часа. Ей не хотелось возвращаться домой. Ей вообще ничего не хотелось. Вот бы покрыться льдом от пальцев ног до кончиков волос и перестать существовать. Иногда Сив чувствовала себя слишком маленькой. Иногда ей не хватало целого мира. Она потушила сигарету и немного оживилась, когда увидела человека, проходящего мимо. Они не виделись больше пяти лет, но Сив мгновенно узнала его. Эсбен Лундквист почти не изменился. Только стал выше и старше, но возраст порой не меняет людей. Она позвала его по имени и махнула рукой. Эсбен застыл, нахмурился и посмотрел на нее. Не узнал. Тогда Сив качнула головой и покрутила пальцем возле виска. Выражение лица Эсбена изменилось. Он подошел ближе.

– Сив?

– Я.

Она знала, что Эсбен запомнил ее ребенком. Настырной девчонкой с пожаром волос, осыпающей его глупыми прозвищами. Теперь она – нечто среднее между Ритой Хейворт22 и Линдси Лохан23. Голубые глаза, густо подведенные черной подводкой. Длинный клетчатый шарф, свисающий до самой земли.

– Ты присядешь? Или как? – спросила Сив.

Эсбен опустился рядом. Он погрузил руки в карманы пальто и тоже ссутулил спину. Некоторое время они сидели молча.

Сив первой нарушила тишину.

– Как тебе здесь?

– Странно.

Сив кивнула, достала новую сигарету и предложила Эсбену. Он не удивился тому, что она курит. Вероятно, был бы удивлен обратному.

– Не курю. Я думал, что ты уедешь отсюда сразу же, как появится возможность, – пробормотал Эсбен.

– А с чего ты взял, что у меня есть эта возможность?

Он пожал плечами и проводил взглядом черного кота, крадущегося мимо. Небо над ними было темное, в грязно-серых разводах. Метель закончилась совсем недавно, но грозилась начаться вновь.

– Почему ты сидишь здесь?

– Радуюсь тому, что я больше не часть этого, – Сив кивнула в сторону школы.

Эсбен фыркнул и потер переносицу.

– Я видел твоего отца. Он сказал, что ты теперь помогаешь ему.

– Вроде того.

– Нравится?

Сив отбросила волосы с лица, сощурилась.

– Нравится ли мне таскаться за малолетними засранцами и учить их держать клюшку? Большое удовольствие!

– Может, это твое призвание?

Сив ткнула его локтем.

– Заткнись, Лундквист.

Эсбен закатил глаза. Она обратила внимание, что взгляд Эсбена прикипел к пустой бутылке в ее сумке. Должно быть, от него не укрылся запах, исходящий от нее. Вишня и спирт. Девчонка, всюду таскающая с собой лимонные леденцы в карманах, превратилась в девушку, читающую истории короля ужасов и ненавидящую все, к чему прикасалась.

Эсбен наклонился и вытащил из сумки «Кладбище домашних животных» за корешок.

– Тебя не учили, что трогать чужие вещи плохо? – спросила Сив, но взгляд ее оставался равнодушным.

– Нравится Кинг?

– Нравится. Считаю, что его нужно читать, а не смотреть. Многие фильмы не то чтобы посредственность, но рассказывают о другом. Кинг работает с внутренним миром людей. В кино нас хотят напугать с помощью классных спецэффектов, знаешь, но они ведь совсем не страшные. Куда больше пугает реалистичность, с которой ты сталкиваешься в его книгах.

– Разве фильм «Сияние» не считается одним из самых…

Сив не дала ему договорить.

– Считается, но сам Кинг его терпеть не может. Я серьезно. Он ненавидит этот фильм. Ему не нравится ни Шелли Дюваль24 в главной роли, ни отношение к этому всему Стэнли Кубрика.

Эсбен раскрыл книгу, зашуршал страницами. На одной из них он увидел отпечаток помады, на другой – след от кружки с кофе. Сив не отличалась аккуратностью.

– Брось это. Лучше расскажи мне о том месте, где ты сейчас живешь. В каком-то большом городе, да?

– В Мальмё.