1024
- -
- 100%
- +
– Не забывай меня, римлянин! – прокричал он, и смех перешел в кашель. – Пей за меня там, в своем белом ящике! Пей за Эрика!
Маркус замер, и гладий в его руке дрогнул. Он смотрел в эти голубые глаза, полные какой-то дикой, неистребимой жизненной силы. И в этот миг Эрик, собрав последние силы, рванул с пояса короткий нож и попытался ударить в пах. Инстинкт сработал быстрее мысли, и гладий опустился сам. Сталь вошла в горло под подбородком. Смех оборвался, превратившись в булькающий хрип. Ухмылка так и осталась на лице викинга. Его тело обмякло, а рука с ножом безвольно упала на песок.
Маркус выдернул клинок и отступил на шаг. Он стоял, опустив руку с окровавленным оружием, и смотрел, как тело Эрика начинает светиться. Внутри было тихо и очень тяжело. Словно все звуки съел гул в ушах, а на место чувств легла свинцовая усталость. Сквозь этот гул пробивался только хриплый смех и слова: "Пей за меня". Спустя несколько мгновений серебристый свет поглотил и его, унося с арены…
Снова трибуны для выживших и каменная скамья под палящим солнцем. Маркус сидел, не чувствуя своего тела. Он видел, как на песок выходят новые пары, слышал свист клинков и крики, но это было как сквозь толстое стекло. Он механически анализировал движения, отмечал удачные приемы, но мысли были далеко. Он видел лицо Эрика в последнюю секунду и его ухмылку.
Один бой все же пробился сквозь апатию. На арену вышел человек в длинном синем кафтане, с усами и косицей на бритой голове, а против него воин в кольчуге и тюрбане, с изогнутым ятаганом. И снова откуда-то из подсознания всплыла информация – казак-пластун против сарацина. Это был не бой, а какое-то дикое, лихое представление. Казак почти не стоял на месте. Он двигался быстрыми, скользящими шагами, то приближаясь, то отскакивая, словно дразня. В руках у него была длинная пика. Он работал ею, как живой змеей, то нанося молниеносные уколы, то используя как шест для отталкивания. Сарацин, опытный и ловкий, никак не мог его поймать. Он метался, отбивая удары ятаганом, но пика всегда оказывалась там, где он ее не ждал. В конце концов, казак, сделав обманное движение, резко бросил пику под ноги противнику. Тот споткнулся, и в тот же миг из-за голенища блеснул короткий тяжелый нож. Одно движение и клинок вошел сарацину под ребро. Бой закончился так же быстро, как и начался. Казак, не глядя на тело, спокойно вытер нож о край кафтана и пошел к выходу, подняв с песка свою пику.
Следующую пару составили мушкетёр и варвар. Щеголь в шляпе с пером, вооружённый шпагой, противостоял могучему воину в рогатом шлеме и с огромным молотом. Контраст был разительным. Утончённая техника против грубой силы. Варвар ревел и крушил все вокруг, а мушкетер с изящной, почти насмешливой легкостью уклонялся, будто танцуя. Он не пытался бить по доспехам. Он выжидал. И когда варвар совершил слишком широкий замах, тонкая шпага, будто молния, метнулась вперед и точно вошла в глазную щель шлема. Варвар замер, а потом рухнул, как подкошенный дуб. Мушкетер отряхнул кружева на рукаве, сделал изящный пируэт шпагой и склонился в насмешливом реверансе перед безликой толпой трибун. Маркус запомнил их. Казак-пластун и мушкетер. Такие разные, но оба смертельно опасные.
Когда последнее тело исчезло с песка арены, серебристый свет забрал и его. В камере он сбросил доспехи на пол. Кольчуга упала с глухим лязгом. Некоторое время он стоял посередине комнаты в мокром от пота подшлемнике и смотрел на свои руки. Они не дрожали, несмотря на пережитое. Потом подошел к репликатору. Привычные слова вертелись на языке: «Мясо. Хлеб. Вода». Но сказать их он не смог. Горло сжал спазм, а желудок отверг саму мысль о еде. Маркус отвернулся от панели. Вместо этого он подошел к темному экрану на стене. «Покажи казака-пластуна».
Изображение возникло сразу. «Экземпляр C-112. Имя – Охрим. Эпоха: Запорожская Сечь, XVI век. Стиль: маневренный бой с использованием пики и скрытого оружия. Мастер ближнего боя и психологического давления. Победитель второго тура».
«Покажи мушкетера».
«Экземпляр F-044. Имя – Жан де Латур. Эпоха: Франция, XVII век. Стиль: фехтование на шпагах, акцент на точность уколов и экономность движений. Использует провокации и игру на нервах противника. Победитель второго тура».
Он отступил от экрана. В тишине камеры его собственное дыхание казалось слишком громким. Маркус снова подошел к репликатору и приложил ладонь.
– Кружку самого крепкого мульсума.
Глиняная кружка появилась в нише, заполненная густой, темно-янтарной жидкостью. Он взял ее и почувствовал сладкий, терпкий запах. Подошел к стене и медленно сполз на пол, прислонившись спиной к холодной поверхности. Он сделал первый глоток. Мульсум был крепким, обжигал горло, но сладость смягчала жар. Он пил медленно, небольшими глотками, глядя в пустоту белой стены напротив. В голове по-прежнему звучали слова: «Пей за меня, римлянин». Когда кружка опустела, внутри разлилось тяжелое, сонное тепло. Голова слегка затуманилась. Он поставил кружку на пол и потянулся к стопке бумаги и письменным принадлежностям. Взял один лист, положил на колено, а потом начал писать, выводя угловатые, некрасивые буквы.
«Сегодня убил викинга. Его звали Эрик. Он смеялся, когда умирал. Сказал: «Пей за меня». Я выпил кружку мульсума и за него, и за ацтека, имени которого не знаю. И за всех, кто уже исчез с этого песка.
Наблюдал, как дерутся другие. Особенно запомнились казак и мушкетер. Они выжили, и они хороши. Значит, у них есть чему поучиться. У казака – ловкость и наглость. У мушкетера – точность и холодный расчет.
Я не знаю, сколько их еще останется. Не знаю, дойду ли до конца. Но если дойду… Если дойду, то попрошу, чтобы стерли всё. Весь этот бред. Чтобы никто больше не смеялся, глядя в лицо своему убийце. Чтобы никто не просил пить за него. А пока что буду пить сам за каждого. И буду драться, потому что назад пути нет. Только вперед, через всех, кто встанет на пути. Даже через того пустого, гиперборейца. Найду, куда вогнать клинок. Обязательно, найду.»
Он отложил лист. Закрыть глаза не получилось. Под веками тут же всплывало лицо Эрика с его последней ухмылкой. Тяжесть в теле от мульсума была, но сознание оставалось ясным. Чёрт бы побрал эту проклятую ясность. Он встал, побродил по камере, потрогал стену и снова сел. Мысли ходили по кругу, словно скот в загоне. В конце концов, он вышел в коридор. Из общей зоны доносился приглушенный гул голосов и странная, нервная музыка какого-то струнного инструмента.
Зал оглушал гоготом. В гуле тонули слова, а смрад перегара, пота и недоеденной пищи давил на обоняние. Почти все, кто остался в живых, пили. Кто-то пел незнакомые песни, а кто-то спорил, жестикулируя кубками. В углу зала два огромных воина мерялись силой, упираясь ладонь в ладонь, под одобрительные крики окружения. Маркус остановился на пороге, и его взгляд привычно скользнул по залу, ища угрозы. И сразу же нашел ее. У того же большого окна, выходящего на темную арену, стоял гипербореец, Брон. Все в той же странной одежде. Он не пил и не ел, а просто смотрел в черное стекло. Его неподвижность была пятном ледяного спокойствия в этом кипящем котле.
Затем Маркус увидел Брэда. Спартанец сидел в тени у одной из глухих стен, подальше от самого буйного веселья. На нем был тот же выцветший плащ, накинутый на плечи. На полу рядом с ним стоял глиняный кувшин. Он сидел, ссутулившись, одна рука лежала на согнутом колене, другая время от времени поднимала кружку. Он пил на автомате, как человек, выполнивший тяжелую, но необходимую работу. Маркус пробился к нему сквозь толпу, отстраняя пьяные объятия и отшивая предложения выпить. Он подошел и опустился на пол рядом со спартанцем, спиной к стене.
Брэд медленно повернул к нему голову. Его глаза были красными от усталости, но взгляд оставался острым и трезвым.
– Не спится? – хрипло спросил он, голос был глухим от шума.
– Нет, – Маркус мотнул головой в сторону бушующего зала. – От мыслей не убежать. Лучше среди этого гомона побыть.
– Согласен. Всем надо выдохнуть. Завтра будем жалеть об этом, но сегодня плевать. – Брэд отхлебнул из кружки. – Слышал, викинга сегодня убил. Громкий он был?
– Да. Смеялся в конце. Просил выпить за него.
– Хм. Мой сегодняшний не смеялся. Был тихий и в странных латах. Из земли, что за великими горами на востоке. Сасанид, сказали в записи. Бил красиво, с разворота, и почти снес мне голову кривым мечом. – Брэд провел рукой по шее, будто проверяя, на месте ли она. – Но я заманил его, подставив край щита, и его клинок застрял. Пока выдергивал, мое копье уже было у него в горле.
Он говорил ровно и спокойно, будто рассказывая о ремонте оружия.
– Видел бои славянина и франка? – спросил Маркус.
– Краем глаза. Казак – ловкий гад. А франк в шляпе… Он слишком много думает о том, как выглядит. Рано или поздно это его подведет. Здесь нужно убивать, а не позировать.
– А тот, у окна? – Маркус кивнул в сторону неподвижной фигуры гиперборейца.
Лицо Брэда стало каменным. Он долго молчал, смотря в свою кружку.
– Первый бой его смотрел, – прохрипел Брэд, отпивая. – Мурашки по коже. С воином можно сразиться, а с этим хрен знает, что делать. Он словно не человек.
– И как тогда с ним драться?
Брэд резко повернулся к Маркусу, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.
– Не дай бог тебе это выяснять, – Брэд резко наклонился вперед, уперев кулаки в колени. – Но если придется…
Он замолчал, сверля Маркуса взглядом.
– Забудь все, чему учили в легионе. Его ум разгадает твои приемы за пару движений. Нужно что-то безумное. Что-то… неправильное.
Он допил кружку и налил себе еще из кувшина. Жидкость была мутной и пахла дешевым кислым вином.
– А ты что не пьешь? – спросил Брэд, указывая подбородком на пустые руки Маркуса.
– Уже выпил мульсума в камере.
– И чего?
– И ничего. Только голова гудит.
Брэд коротко хмыкнул.
– И правильно. Завтра еще весь день сидеть в этой клетке. Лучше выспаться, посмотреть записи, подумать. А они… – он махнул рукой в сторону гуляющей толпы, где кто-то уже начал драться, – они завтра будут корчиться с бодуна и жалеть, что родились. Глупцы.
Маркус посмотрел на сгущающийся весельем зал, на одинокую фигуру у окна, на уставшее лицо спартанца рядом. Здесь, в этой тихой нише у стены, было единственное по-настоящему спокойное место.
– Ладно, – сказал Брэд, с трудом поднимаясь. – Я пойду. Попробую проспаться. И тебе советую. – Он посмотрел на Маркуса. – Держись, римлянин. Не становись как они. И не становись как он. Оставайся собой. Это, возможно, единственное, что может спасти.
Он кивнул, развернулся и пошел, слегка пошатываясь, но твердо ступая, в сторону своего коридора. Маркус посидел еще немного, наблюдая, как пьяный воин пытается плясать на столе и падает с него под гогот окружающих. Потом встал и пошел к себе. Проходя мимо окна, он на миг встретился взглядом с Броном. Тот смотрел не на арену, а прямо на него. Все тот же пустой, ничего не выражающий взгляд. Маркус первым отвел глаза.
В камере было тихо. Гул из общего зала доносился сюда как отдаленный шум прибоя. Он лег на койку, уставясь в потолок. «Оставайся собой», – сказал Брэд. А кто он теперь такой? Человек, который пьет за убитых им людей. Который боится пустого взгляда у окна. Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Смех Эрика звучал у него в уме, не умолкая. Маркус вдавил голову в подушку и начал насильно прокручивать в памяти увиденные сегодня приемы: выпад, укол, уклон. Все что угодно, лишь бы заглушить. И это сработало. Измученное сознание наконец сорвалось в бездну сна.
Глава 5. Принцип работы
Жан открыл глаза. Он не спал, а просто лежал, глядя в белый потолок и слушал ход собственных мыслей. В ушах стоял гул от обрушившейся на него информации. Проекция сыпала знаниями, как повар специями в суп. Вкусно, но после шести часов он уже не понимал, где соль, а где перец. Он сел и провёл рукой по лицу. Кожа была гладкой и упругой. Он сжал пальцы в кулак, и сухожилия заиграли под кожей предплечья, как тугие струны. Тело снова было молодым, и в это даже спустя четыре дня, верилось с трудом. В нём не было привычных старческих болей, которые сопровождали его в последние годы жизни. Жан встал, прошёлся по камере. Четыре шага туда, четыре обратно. Мышцы ног работали идеально. Чёрт возьми, да он даже дышал как-то иначе. Воздух наполнял лёгкие с непривычной лёгкостью, будто в нём было больше кислорода. Жан остановился перед матовой панелью репликатора. Сегодня он заставил Проекцию объяснять ему удивительные открытия будущего…
– Объясни принцип работы паровой машины простыми словами, как если бы я стоял перед котлом и должен был её запустить.
– Покажи, как устроен насос. Почему вода поднимается, когда тянешь поршень?
– Что такое электрический ток? Ты говоришь «поток заряженных частиц». Частицы – это как песчинки? Они текут по проводу, как вода по трубе?
Проекция отвечала на все вопросы. Иногда её ответы были ясны. Но чаще они порождали десятки новых вопросов. Жан чувствовал себя слепцом, которому вдруг начали описывать солнце. Он понимал отдельные слова: «давление», «расширение», «замкнутый контур». Но целое ускользало, как ртуть, и это его бесило и заводило одновременно. Сегодня день отдыха, и можно провести его с пользой. Он бросил взгляд на белую стену, где висело тёмное стекло с изображениями десяти лиц. Десять задач, которые нужно было решить, прежде чем они порешат тебя. Он отвел глаза. Заставлять их пялиться друг на друга, как быков перед корридой, накачивая ненавистью или страхом – примитивная психология. Его пальцы сами потянулись к листам бумаги, испещрённым схемами. Вот она, настоящая реальность. Реальность в линиях, соединяющих котёл и цилиндр, а не в боях на песке. В цифрах давления и коэффициентах полезного действия. В вопросе, который он не успел задать Проекции о материале уплотнителей. Это было достойно анализа, а всё остальное – просто шум и фон. Если уж он оказался в этой клетке, то разберёт её на винтики и поймёт принцип работы всего этого мира. Турнир? Пусть идёт своим чередом. У него была своя война – война с невежеством… Его взгляд упал на репликатор. Он приложил ладонь к прохладной поверхности.
– Белый хлеб. Сыр. Яблоко. Кружка воды.
Предметы появлялись в нише без звука. Он взял яблоко и откусил с сочным хрустом. Потом сел на койку, положил лист бумаги на поднятое колено. Взял авторучку – ещё одно гениальное изобретение будущего и начал писать.
«Я узнал:
Воздух имеет вес. Давит на всё. 1 килограмм на квадратный сантиметр. (Проверить? Как?)
Пар, запертый в котле, давит сильнее, чем воздух. Если дать ему выход, он может двигать поршень.
·Молния – это электрический разряд. То же самое, что крошечная искра от шерсти, но в масштабе тучи.
Вопросы:
Откуда берутся заряженные частицы?
·Почему пар сильнее воздуха? Температура? Объём?
·Можно ли создать маленькую молнию искусственно?»
Он отложил ручку, отломил кусок хлеба и заел им сыр. Жевал медленно, глядя в стену. Его мозг, отвыкший от такой интенсивной работы за последние… сколько там лет? – в висках уже нарастала пульсация, предвестница головной боли, – протестовал сонливостью. Он встряхнулся. Спать? Нет. Сон – это смерть для времени. Он снова подошёл к репликатору.
– Проекция.
Голубое сияние материализовалось в центре комнаты.
– Продолжим, – сказал Жан. – Про пар. Ты сказала – давление. Как его измерить? Чем?
– Существуют приборы – манометры, – голос звучал ровно. – Принцип действия основан на деформации упругого элемента под действием силы.
– Упругого элемента… Пружина?
– Аналогично.
– Хорошо. Допустим, я создал давление и нагрел воду в замкнутом котле. Пар давит на поршень, и он движется. Как заставить его двигаться обратно? Чтобы работа была непрерывной.
– Необходим кривошипно-шатунный механизм, преобразующий возвратно-поступательное движение во вращательное.
Жан замер с ручкой в руке. «Вращательное…» Он мысленно нарисовал схему, как пар из котла давит на поршень в цилиндре. Поршень толкает шатун, тот поворачивает кривошип, а кривошип вращает колесо. Но после полуоборота колесо останавливается. Чтобы продолжить движение, надо выпустить пар и вернуть поршень назад.
– Верно. Для эффективной работы требуется система клапанов, впускающих свежий пар и выпускающих отработанный.
Жан начал быстро чертить на бумаге. Схема получалась корявой, но в воображении она обретала чёткость…
– А если подключить такое колесо к повозке? – спросил он, не отрываясь от чертежа. – И исключить лошадь.
– Это называется локомотив. Первые модели были созданы в начале XIX века вашего летоисчисления.
Жан откинулся назад и его спина упёрлась в холодную стену. XIX век. Всего через два столетия после его смерти. Люди сделали это без всякого волшебства. Просто поняли принцип и построили. Он вдруг почувствовал острое, почти физическое унижение. Он всю жизнь считал себя просвещённым человеком, учёным-любителем. Копошился в алхимии и астрологии, пока где-то в будущем обычные кузнецы и механики строили железных коней, пожирающих уголь и изрыгающих пар. Его мир, мир шпаг, кружев и придворных интриг, показался тонкой позолотой на невежественном варварстве. Гнев на себя и на всю свою эпоху комом подступил к горлу. Они страдали ерундой над ретортами, а надо было просто измерить давление и рассчитать длину шатуна. В груди всё сжалось в холодный узел, будто он упустил целую жизнь, потратив её на пустые поиски. Он глубоко вдохнул и загнал гнев и стыд в дальний угол сознания.
– Покажи мне, – сказал он Проекции. – Покажи изображение этого… локомотива.
В воздухе перед ним всплыла голограмма, и он забыл про еду, про турнир, про всё… Существовали только образ локомотива и голос проекции, сыпавший терминами, за которые он цеплялся, как утопающий за обломки. «КПД… Трение… Передача мощности…»
Ночью он проспал не больше четырёх часов. Любопытство и жажда знаний протестовали против сна. Он продолжал общаться с проекцией, и когда внутренний голос объявил: «Третий тур. Подготовка. Выход через шестьдесят минут», – Жан вздрогнул, словно его ударили. Он смотрел на схему паровой турбины, и услышанные слова звучали как оскорбление.
– Что? – пробормотал он. – Сейчас?
– Вы обязаны участвовать, – напомнила Проекция, всё ещё вися в воздухе рядом с турбиной.
– Да, да, чёрт побери, я знаю! – вырвалось у него с неожиданной яростью.
Он сгрёб со стола свои бумаги, швырнул их в угол и на автомате начал одеваться. Натянул камзол, штаны и сапоги. Плащ, как и шляпу, в этот раз проигнорировал. Проверил рапиру с кинжалом и пристегнул их к поясу. Он вышел из камеры и, минуя общий зал, направился в коридор, ведущий к арене. Шёл быстрым шагом, разминая кисти рук. В ладонях уже нарастало знакомое покалывание – предвестник напряжения перед боем. В голове, поверх мыслей о механизмах, начал проигрывать возможные сценарии. Вероятность встретить думающего противника максимальна, и нужно быть готовым ко всему. Главное – сохранять дистанцию и контроль.
Рев трибун ударил по ушам, и Жан на секунду зажмурился, стиснув зубы. Открыв глаза, отметил, что погодные условия изменились. Всё небо затянуто тучами, и идёт проливной дождь. Уже через секунду он почувствовал, как капли стекают за воротник куртки, а песок внизу превращался в бурую кашу. Его противник появился с противоположной стороны. Невысокий, коренастый, с плоским лицом и узкими глазами. На нём была броня из лакированных пластин, похожих на рыбью чешую. В руке он держал изогнутую саблю. В голове, как всегда, всплыла информация о противнике. Кочевник-монгол. Жан не видел его предыдущих боёв. Не было времени. Но стиль читался по позе и по тому, как он начал двигаться. Монгол перемещался семенящими шажками, почти не скользя в грязи. Выглядело это легко и опасно. Его взгляд скользнул по тонкой рапире Жана и по мокрой рубашке. В узких глазах мелькнуло что-то вроде презрительного понимания. «Без брони.»
Жан отступил на шаг, ощущая под подошвами сапог зыбкую и предательскую мягкость песка. Под ногами хлюпала жижа, и каждый шаг грозил потерей равновесия. Словно сама земля пыталась вывернуть ситуацию против него. Дождь хлестал по лицу, и он протёр глаза тыльной стороной левой руки, в которой уже был зажат кинжал-дага. Правой он вытянул рапиру, и в этот момент монгол атаковал. Резкий выпад, сабля свистнула, целясь в клинок, чтобы выбить или отвести хлипкую на вид шпагу. Стандартный приём против фехтовальщика. Жан отвёл клинок, позволив сабле пройти впустую, и тут же контратаковал уколом в кисть. Быстро и точно. Но монгол был не из тех, кто замирает. Он дёрнул руку назад, и остриё рапиры лишь скользнуло по металлическому наручу, высекая сноп искр. Расстояние снова увеличилось. Они закружили друг вокруг друга, чавкая сапогами по вязкой жиже. Дождь лил сильнее, превращая арену в большую грязную яму. Жан чувствовал, как холод пробирается по коже, а мокрые волосы прилипают ко лбу. Он понимал, что бой нужно заканчивать быстро. Долгая возня в таких условиях – верный путь к ошибке.
Монгол начал делать короткие, резкие выпады, вынуждая Жана реагировать, двигаться, тратить силы. Он метнулся влево, и сабля промелькнула у головы Жана. Потом рванул вправо, и в его левой руке в воздухе сверкнул небольшой топорик. Жан отпрыгнул, а топорик монгола вонзился в грязь в том месте, где только что была его стопа. «Понятно, – холодно подумал Жан. – Основное оружие для ближнего боя, а метательное – для сковывания.»
Его терпение, и без того истощённое необходимостью отвлекаться от обучения, начало лопаться. Эта возня в грязи была унизительна. Он сейчас жаждущий знаний человек, а не дуэлянт. Монгол, видя, что дистанция снова безопасна, принялся дразнить Жана. Он подпрыгивал на месте, дёргал плечами и гримасничал. Он пытался вывести Жана из равновесия и заставить сделать необдуманный выпад. Жан сделал нарочито медленный шаг вперёд, имитируя усталость. Его рапира снова вытянулась в линию, пытаясь уколоть в грудь. Этим самым прямолинейным и глупым ударом он хотел спровоцировать монгола, и тот клюнул. Его сабля взметнулась вверх для парирования, чтобы отбить клинок и тут же рубануть по открывшейся голове. В этот миг Жан ослабил хват, позволив гарде сместиться в пальцах. Лезвие сабли со звоном врезалось в эфес, на миг связав оружие. Используя эту краткую задержку и импульс, переданный в его руку, Жан провернулся на пятке. Мокрая грязь проскользнула под сапогом, но он устоял, сделав это соскальзывание частью движения. Сократив дистанцию до расстояния, при котором сабля была бесполезна, он резко распрямил левую руку, до того прижатую к груди. И короткое лезвие даги вошло в щель между пластинами брони на животе монгола. Там, где по логике конструкции должна была быть гибкость для наклона. Жан вложил в удар вес всего тела, провернувшегося вокруг оси. Сталь вошла глубоко, встретив на пути только мягкое сопротивление. Монгол ахнул, как человек, которого внезапно толкнули в спину. Его узкие глаза округлились от неожиданности. Он посмотрел вниз, на рукоять кинжала, торчащую из его живота, а потом на лицо Жана. В его взгляде был только немой вопрос. «Как так?»
Его пальцы разжались, и сабля с глухим шлепком упала в грязь. Он попытался сделать шаг, пошатнулся и грузно опустился на колени. Изо рта вырвался пузырь розовой пены. Он ещё секунду сидел так, глядя пустым взглядом перед собой, а потом медленно завалился на бок. Жан стоял над ним, тяжело дыша от выброса адреналина, который теперь отступал, оставляя после себя пустоту и мелкую дрожь в коленях. В ушах всё ещё стоял гул от ударов сердца, будто барабанная дробь, не желающая затихать. Дождь смывал с его лица капли, смешанные с потом. Он наклонился, выдернул кинжал из тела, и тёплая кровь брызнула ему на руку. Он вытер клинок о мокрую штанину монгола, вложил в ножны, а потом поднял свою рапиру.
Серебристый свет окутал его прежде, чем он услышал объявление победы. Ощущение было таким же, как всегда: лёгкое головокружение и вспышка в глазах. И вот он уже сидит на каменной скамье под навесом. Он был сухим, чистым и в свежей одежде. Жан глубоко вдохнул и выдохнул. Отогнал остаточные образы завершившегося поединка и заставил себя смотреть на арену. Следующей парой были два воина с мощными, но разными секирами. Он смотрел и не видел, потому что его мысли уже возвращались к паровому цилиндру. К вопросу о клапанах. Нужно было уточнить у Проекции и понять всё до конца…
Потом на арену вышел римлянин, которого Жан не раз замечал в общем зале и видел записи его боёв. Боец дисциплинированный, упрямый и порой чересчур эмоциональный. Но эта эмоциональность не мешала ему, а словно наоборот, подпитывала удары, придавая им вес. Противником Маркуса оказался гладиатор-самнит с небольшим квадратным щитом и коротким мечом. Эти ровесники по эпохе были словно зеркальные отражения друг друга. Тот же мир, те же принципы боя… И начался поединок, от которого Жан забыл обо всём и даже о паровых машинах.