Лимберлост

Robbie Arnott

LIMBERLOST

Copyright © Robbie Arnott, 2022

Originally published by the Text Publishing.

This edition published by arrangement with The Text Publishing Company and Synopsis Literary Agency.

© Д. Раскова, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ТОО «Издательство «Фолиант», 2026

1

Местные говорили, что в устье реки живет обезумевший кит. Обломки нескольких рыболовецких лодок не оставляли сомнений: они погибли не по вине человека. Все нападения случались в сумерках, когда лодки входили в устье на обратном пути в порт, как раз там, где кто-то якобы видел фонтаны брызг, вырывающиеся из-под воды. С крупных транспортных судов поступали сообщения о мощных мрачных вибрациях, из-за которых содрогались корпуса кораблей. Чайки облетали эти места стороной, бакланы стали пугливы. Пловцов сбивала с ритма протяжная древняя мелодия, поднимавшаяся из соленых глубин. В беспокойных водах кто-нибудь то и дело замечал хвостовой плавник кита.

Когда все это произошло, Неду было пять. Став старше, он с трудом припоминал подробности тех событий, но тогда, в раннем детстве Неда, все только об этом и говорили. Чей-то дядя утверждал, что кита загарпунили далеко отсюда, на юге, и теперь, сбежав на север, он обрушивает свою месть на каждое встречное судно. По другой версии этой же легенды, гарпун застрял у кита в мозгу, и поэтому он взбесился и стал таким жестоким. Третьи утверждали, что китобои не тронули самого кита, но погубили его стаю, и животное обезумело, наблюдая за тем, как в безжалостной бойне лишают жизни всю его семью.

Были и другие теории. В них не фигурировали китоловы, нарушение ритмов прибоя и Божья кара, однако эти версии не снискали должной популярности у местных жителей. В основном в сумасшествии животного винили китобоев с юга. Говорили о необходимости писать коллективные письма, требовать возмещения убытков, подключать местный совет.

– Это чепуха, – сказал своим детям отец Неда, когда случайно подслушал, как они шепчутся о кораблекрушениях за столом, не подозревая, что он уже вернулся домой из сада. – Нет там никакого кита. Нет никакого монстра. Рыбаки делают три вещи: пьют без меры и придумывают всякие небылицы.

Он снял куртку и повесил на крюк возле двери.

– А третье что? – спросил Билл, старший брат Неда.

Отец опустился на стул.

– Рыбу иногда ловят.

Но слова отца их не убедили. История о безумном ките глубоко запала им в душу. Сестра Неда, Мэгги, была уже достаточно взрослой, чтобы не множить слухи, но Билл и Тоби, средний брат Неда, говорили об этом беспрестанно.

Нед все слышал, и разговоры братьев вселяли в него навязчивый страх. Днями напролет он думал о разбитых кечах и шлюпках, о невидимом чудовище с застрявшим в черепе острием гарпуна. Его сновидения заполняла вода и кровавая пена. Целую неделю он просыпался в холодном поту и кричал, пока изможденный отец не потребовал объяснений, и Нед рассказал о кошмарах про кита-убийцу из преисподней.

– Ладно, – сказал отец на следующее утро, когда тост остывал на его тарелке. – Сегодня поплывем к устью реки. Покажу вам правду об этом так называемом человекоубийце.

Под вечер он повел сыновей к ближайшему причалу, и все они угнездились в маленькой лодке, которую отец взял напрокат у соседа, – редкой в тех краях лодке с мотором. Отец возился со смазанным маслом механизмом, и то, с какой торжественной заботой он относился к лодке, внушило Неду с братьями ощущение, что им оказали большую услугу. Но никто ничего не сказал. Все думали только о ките.

Вскоре заведенный отцом мотор заурчал, и в течение следующего часа они плыли вдоль берега, пока русло реки не распрямилось и впереди не возникло море, широкой полосой заполнив вечерние сумерки. Когда они добрались до устья, от солнца осталась лишь половинка оранжевого диска над западными холмами. Отец заглушил мотор.

Они покачивались на легкой морской зыби. Последний ломтик солнца скрылся за горизонтом, и небо совсем потемнело. Спустилась ясная ночь. Отец откинулся назад и, казалось, рассматривал густой звездный узор над головой. Дул холодный ветер. Нед и его братья, дрожа, прятали шеи в воротники в ожидании, что кит вот-вот вырвется из-под воды и расплющит их о морскую поверхность.

2

Десять лет спустя Нед лежал на влажном берегу реки, наблюдая за пасущимся кроликом. Занимался рассвет. Утренние лучи играли в ворсинках кроличьей шерсти. Нед прицелился, выстрелил, промахнулся. От звука выстрела его несостоявшаяся добыча пустилась наутек и исчезла среди зарослей папоротника в роще голубых эвкалиптов. За деревьями берег спускался к реке, широкую бирюзовую поверхность которой то тут, то там взрывали глубокие бурные водовороты.

Нед потратил патрон впустую, а звук выстрела, должно быть, распугал всех других кроликов в окрестностях. Он смотрел на воду вдали, борясь с досадой и ощущением безысходности, понимая, что на сегодня охота окончена. Настроение улучшилось на обратном пути к дому, когда он проверил капкан, который поставил возле лаза под одним из заборов.

Устанавливая капкан накануне вечером, Нед беспокоился, что насторожил его слишком чутко, что любое пробегающее мимо живое существо может привести его в действие, не попавшись при этом в пасть капкана. Но жирный кролик лежал у Неда под ногами, металлические зубья сомкнулись у животного на шее. Если не считать этих пунктирных ран, шкурка осталась невредимой. Нед достал убитого кролика и снова насторожил капкан. Он провел пальцами по добыче, отметил густоту меха, смертельное оцепенение. Почувствовал, как жар сжимает ему горло.

Нед двинулся дальше сквозь Лимберлост, отцовский сад. Застывшее тело кролика оттягивало его руку. Из трубы над крышей дома сочился дымок. Сияние рассветного солнца перекинулось на садовые яблони. За спиной у Неда сверкала река, бирюза, мерцая, сменялась аспидными и лазурными переливами, обнажая великую правду цвета.

Стояло лето, и в его долгом белокуром свете Нед вознамерился поймать как можно больше кроликов. Шкурки можно было продать в армию, где из них делали хорошие фетровые шляпы с начесом. Зарабатывать по-другому он не мог. В прошлые годы отец платил ему за летнюю помощь в саду, но в военное время это стало невозможно.

Если бы он убил достаточно кроликов, то смог бы купить себе лодку. О собственной лодке Нед мечтал с тех пор, как отец взял его с братьями посмотреть на обезумевшего кита той ясной звездной ночью. Ничего сверхъестественного, просто небольшая однопарусная шлюпка, на которой он мог бы ходить по реке, куда захочет: вниз по течению, где вода бежит сильнее и напористее, вплоть до широкого устья на севере. Рифы, кишащие кальмарами, заросшие лесом бухты, косяки блестящего лосося, морские впадины с черепахами, одинокие причалы, уединенные пляжи, на прохладном песке которых он мог бы жечь костры вдали от всего мира, – все это стало бы доступно Неду, если бы у него появилась лодка. Если бы он убил достаточно кроликов.

Уже январь. Пока меньше десятка попались к нему в капкан или встретились с его пулей. Нед подозревал, что этого едва ли хватило бы и на весло. Но его мысли уже были просолены морской влагой, ум загрубел на ветру. Нед постоянно думал о лодке: о том, как будет за ней ухаживать, куда поплывет, что ощутит, отправляясь навстречу ветру. Но больше всего его волновало, что скажут братья, когда вернутся с войны и увидят его там, на воде, как он покачивается на волнах, уверенно двигает руль и не оглядывается назад, чтобы помахать им, стоящим на берегу, пока сам не решит, что уже пора.

Подходя к дому, Нед заметил на веранде отца с кружкой чая в руках. От кружки поднимался пар. Отец рассматривал деревья в отдалении, но, когда Нед подошел ближе, перевел взгляд на руку сына. Увидел мертвого кролика. Сделал глоток горячего чая.

– Доволен небось охотой.

Нед кивнул и протянул отцу добычу для ревизии.

Отец взял кролика за задние ноги и уши. Растянул. Осмотрел мех и раны. На лице его читалось сдержанное одобрение.

Нед почувствовал, как гордость румянцем заливает щеки. Одобрение отца не могло сравниться с одобрением Билла или даже Тоби – старик был слишком отстраненным, слишком погруженным в тихие омуты своих раздумий и переменчивых привычек, – но все же Неду было важно его получать.

Пока отец вертел кролика в руках, Нед представлял, что сделает с добычей дальше: вспорет брюшко ножом, вытащит внутренности, снимет шкуру. Он повесит шкуру на крюк в пустом яблоневом сарае (все яблоки, которые отец вырастил в прошлом сезоне, реквизировала армия, их отвезли на новый консервный завод в Биконсфилде) – и там она будет сохнуть вместе с другими, которые он планирует добыть на этой неделе. Он думал о том, как добудет эти другие шкурки, мысленно блуждал по саду, вспоминал тропинки, схожие с той, где он так удачно поставил капкан. Нед представлял себе папоротник, в котором спрятался кролик, избежавший пули, продумывал способы устроить засаду поближе к зарослям. Он воображал, как медленно дышит, нажимая на спусковой крючок непринужденно, почти со скукой. Нед так и видел, как захлопываются все новые и новые капканы, снова и снова представлял их железные челюсти. В мечтах он по миллиметру приближал неизбежное: собственную лодку. Темные волны, что бьются о борт, туго натянутый парус…

– Хорошая получится шляпа.

Голос отца прервал видения Неда. Старик смотрел на него сверху вниз, новая морщина пролегла на лбу. Пальцы то погружались глубоко в мех, то выныривали наружу.

Дыхание Неда выровнялось.

– Надеюсь.

Беспокойство разъедало его изнутри. Нед никому не раскрывал истинной причины, побуждавшей его охотиться на кроликов: ни друзьям, ни отцу. Он мечтал, что, когда наконец привезет свою лодку домой, сделает всем двойной сюрприз: во-первых, он приобрел такую серьезную вещь, во-вторых, так долго держал свою цель в секрете. Он получит и лодку, и восхищение людей – его способностями, такими неоспоримыми и естественными. Сразу две победы.

Но теперь, когда отец тщательно изучал добычу, Нед понял, что никогда не задумывался, как его новое увлечение охотой будет выглядеть в глазах старика. Теперь он видел: старших сыновей отца утащил за пределы постижимого далекий левиафан войны. Этим самым утром, как и утром всякого другого дня, где бы они сейчас ни были, лица Билла и Тоби ожесточались и грубели под шляпами из кроличьей шерсти. Такими элегантными шляпами, одновременно жесткими и мягкими, так похожими на ту, что их отец носил четвертью века раньше на своей войне, на своих полях сражений в далеких странах: скалистые бухты, серые пространства грязи и льда. Шляпа скрывала глаза отца, когда прежний он исчез, переродившись в этого молчаливого отрешенного мужчину, недосягаемого и непостижимого для собственных сыновей.

Тем временем его младший остался дома и проводил летние месяцы, беззаветно избегая праздности, чтобы обеспечить армию кроличьими шкурками для производства фетровых шляп. Нед понимал, как это выглядит, как он невольно исказил свои истинные намерения. Как в глазах отца нарисовался ложный образ младшего сына, благороднее, чем тот мог и мечтать. Нед втянул носом горький чайный пар.

Отец по-прежнему ощупывал убитого кролика. Он больше не смотрел ни на Неда, ни на сад, ни на что другое.

Нед почувствовал, как кровь ускорила бег. Защипало в глазах. Он начал методично убеждать себя, что отец все понял правильно. Что его сын на самом деле ходит на охоту с единственной целью – обеспечить армию столь необходимыми фетровыми шляпами, солдатской гордостью. Что пока братья на войне, он играет единственную доступную ему роль. Добывает шкуры в первую очередь ради шляп. И уже потом ради лодки.

После завтрака он пошел в сад вместе с отцом. Два часа работы глазами и руками среди деревьев – он проверял состояние яблок, выискивая следы болезней, – помогли Неду постепенно привести мысли в порядок. Многое встало на свои места. Он решил провести лето за охотой, и отец одобряет это занятие. Вот и все. Нет нужды усложнять.

После обеда он пошел на рыбалку с соседом. Для пятнадцати лет Джек по прозвищу Скворец был низковат, даже ниже Неда, и все время суетился и ерзал. Мальчики были соседями всю свою жизнь, а с сентября по май учились в одном классе в школе. Однажды Нед вытащил Скворца из отбойной волны и резкими нажатиями вытолкал океан из его тощей грудной клетки. Через год Скворец заехал камнем по щеке старшеклассника, повалившего Неда на землю на школьном дворе. Пробил плоть насквозь, так что парень присвистывал, когда дышал; дырка в щеке полностью зажила только через пару недель.

Они удили рыбу с речного причала. Нед держал палец на леске в надежде ощутить долгожданную поклевку. Возможно, день был слишком ясным, а солнце чересчур ярким. Билл как-то сказал, что рыба не клюет в хорошую погоду, а ведь рыбаков лучше него Нед вообще не знал. Это было как-то связано с ветром, который пробуждал в рыбе активность, с дождем, наполнявшим соленую толщу воды кислородом, с прямым солнечным светом, от которого рыба становилась вялой. Нед силился вспомнить, но он лишь однажды случайно слышал, как Билл рассказывал об этом Мэгги или, возможно, Тоби.

Скворец постучал большим пальцем по своей леске.

– Поклевки есть?

– Ни одной.

Скворец не оставлял удочку в покое, поднимал и опускал грузило, царапал им по дну. Он то и дело проверял наживку. Та крепко сидела на крючке.

– С лодкой было бы лучше.

Неда передернуло.

– Где нам взять лодку?

– Просто говорю. Что лучше ловить с лодки.

– Конечно, лучше. Но лодки у нас нет. И если ты не знаешь что-то, чего не знаю я, то в ближайшее время это не изменится.

Голос Неда был ровным, хотя кровь так и бухала в ушах.

Какое-то время оба молчали. Неду не хотелось думать о лодках. Он вспоминал пальцы отца, блуждающие по кроличьему меху. Вспоминал братьев. Он злился на Скворца, злился, что его друг не довольствуется тем, что у них есть, не радуется этому солнечному безветренному дню.

Скворец снова накрутил леску на катушку.

– От Тоби что-нибудь слышно?

– Давно уже нет. Наверное, он еще в резерве. Их обещали отправить на фронт, только если положение ухудшится.

– Ага. – Скворец снова закинул удочку, подождал, пока грузило уйдет на глубину. – Думаешь, нас призовут?

– В газетах пишут, скоро все закончится.

– Точно. – Он приложил удилище к плечу, как винтовку, будто прицеливаясь в группу яхт, заякоренных недалеко от берега. – А Билл?

Нед наблюдал за тем, как у Скворца запутывается леска.

– Что Билл?

– В газете ничего не писали про его дивизию?

– После сдачи Сингапура ни слова.

– А письма приходили?

– Насколько знаю, нет.

Скворец резко дернул удочку, покачался из стороны в сторону.

Нед заметил в нем какую-то нерешительность.

– Если хочешь что-то сказать, говори.

Скворец все колебался. Но не задать свой вопрос не смог.

– А старик твой как там в саду? Справляется?

Пульс Неда снова участился.

– Вот ты прицепился. Это дела семейные, с чего мне тебя в них посвящать?

– Ладно, ладно. Я просто спросил. Люди всякое болтают.

– А то как же.

Они снова замолчали. Солнце опустилось ниже, кроны деревьев, пронизанные его светом, отбрасывали тени на воду. Скворец заметил несколько поклевок или сумел убедить себя, что заметил, но ни одной рыбы не вытащил. Через некоторое время он завел речь о том, как ястреб повадился красть у них цыплят и как его младшая сестра Келли теперь расхаживает по огороду с отцовским дробовиком, полная решимости отпугнуть птицу или даже пальнуть по ней.

Нед попытался представить Келли с тяжелым дробовиком в руках. Ей было никак не больше тринадцати. Волосы цвета соломы, непроницаемое лицо. Крепкий орешек. В руках у такой девчонки даже дробовик смотрелся уместно.

Ни разу за все время, проведенное на причале, Нед не ощутил поклевки. Он убеждал себя, что расстраиваться не стоит – этим летом он выбрал себе роль охотника на кроликов. Нестрашно, если рыбная ловля не задастся. И все-таки на душе у него скребли кошки. Он дважды резко осадил Скворца. И все эти разговоры: про армейские шляпы, про утерянную отцом гордость, про братьев, превратившихся в далекие тени войны. И это его жгучее желание обзавестись собственной лодкой. Никогда в жизни он ничего так не хотел. Все его существо заполняло желание, и никакой стыд или сила воли не могли выдавить его из души Неда.

Итак, пока темнели речные воды, а рыба оставалась равнодушной к наживке, мечты Неда о лодке вернулись к своему истоку, к далекой ночной встрече с безумным китом. Воспоминание придало остаткам этого дня – золотистого дня без намека на добычу – мрачный окрас ужаса, отчужденности и звездного света.

3

Десять лет спустя Нед снова вспомнил о ночной встрече с безумным китом. К тому времени он покинул Лимберлост и ушел в леса на востоке. Он работал в бригаде лесорубов, валил огромные эвкалипты, древних колоссов с твердой древесиной призрачного оттенка. Некоторые из них поднимались ввысь на сотню ярдов, чтобы щекотать листьями щеку неба. Ароматный сок, похожий на кровь, сочился из ран, которые наносили деревьям мужчины с топорами.

Нед был самым молодым на лесоповале. А еще он был бригадиром. Он получил эту должность благодаря тому, что мало пил, а остальные лесорубы пили так, будто им за это платили. В конце каждого рабочего дня они возвращались в свой лагерь и там измывались уже над самими собой с тем же ожесточением, какое обрушивали на Белых Рыцарей (так они прозвали огромные бледные эвкалипты). Они заливали себе в глотки целые озера пива и целые реки коричневатого жгучего рома. Развалившись в тени Белых Рыцарей, они пели, дрались и кричали до рвоты, звали жен и валились без памяти в свои палатки.

Когда Неда сделали главным, начальство поставило перед ним одну-единственную задачу: оставаться трезвым, чтобы хаос не поглотил весь лагерь. В рабочие дни он номинально руководил лесорубами – людьми опытными, закаленными десятилетиями войны с деревьями. Они редко испытывали нужду говорить друг с другом, даже когда валили самых больших Рыцарей, обрубали им ветви и стаскивали бледные, словно светящиеся стволы в лесовоз. Никто из них не нуждался в руководстве Неда, хотя обычно лесорубы послушно дожидались его кивка, сощурившись в свете заходящего солнца, и только потом заканчивали рабочий день.

Пока Нед вел грузовик обратно в лагерь, мужики начинали пить уже в кузове. Вечерами он сидел, откинувшись, улыбался и потягивал лагер, не позволяя себе больше одной бутылки, а лесорубы на его глазах превращались в лесных гоблинов, пьяневших не только от спиртного, но и от сладкого липкого сока поверженных врагов. Нед будил их на рассвете, затаскивал в грузовик, отвозил на делянку с останками искалеченных деревьев и вываливал рядом с холодными топорами, рядом с пилами в пятнах сока.

Однажды вечером после особенно изнурительной борьбы с Рыцарями разговоры в лагере приобрели совсем уж непристойный характер. Речь шла о шлюхах, о мокрых щелях, о содомии. Высказывались мнения, что занозы от сношения со смазанным воском древесным дуплом в конечном счете лучше долго не заживающих ран, полученных в неудачном браке. Нед не считал себя ханжой, но ощущал крайнюю неловкость, слушая такие разговоры, особенно трезвым. Подбросив полено в костер, он вернулся на свое место, а потом и вовсе ушел гулять по ночному лесу, незамеченный разгоряченными лесорубами.

Он медленно двигался между деревьями. С каждым осторожным шагом голоса лесорубов становились все тише. Через некоторое время они так отдалились, что больше напоминали лай и повизгивания. Свет звезд сочился вниз, выделяя из темноты комковатые формы, очертания влажной листвы. Вскоре Нед добрался до разлившегося ручья, и его мерное журчание окончательно заглушило шум лагеря.

Нед сел на землю в надежде, что ночная прохлада и лесной покой усмирят его мысли. Но вместо этого им овладела тревога. По кустарникам пронеслось хриплое рычание, верный знак, что где-то поблизости разъяренный зверь. За рычанием последовали другие, более глубокие, гортанные звуки – рев, ворчание, а затем раздались визгливые вопли, полные безнадежности и безысходного ужаса. В этой какофонии Неду чудились ярость, негодование, боль, но отчетливее всего звучала мучительная нота неукротимого голода. Ночные крики заполнили его сознание. Он больше не слышал ручья.

Нед знал природу этих звуков. Это тасманские дьяволы поймали добычу – или, что более вероятно, стащили ее у сумчатой куницы – и теперь дрались за мясо. Он много раз слышал такие крики. Ему был знаком ужас, который ненасытные твари внушали друг другу во время кормежки. Но прежде, когда он слышал рев дьяволов в ночи, с ним рядом всегда кто-то был: отец, братья, Джек Скворец. Никогда еще он не слушал этот кошмарный оркестр в таких подробностях, сидя в холодной темноте вдали от дома.

Именно в это мгновение, снова чувствуя липкий страх от близости невидимых чудовищ, он перенесся в ночь знакомства с безумным китом. Ощущение было очень похоже на испытанное тогда в лодке, в таких же обстоятельствах: вечер разгула демонов, близость кровавой расправы. Неда охватила дрожь, он понял, что совсем замерз. Лесной холод не сильно его беспокоил, покуда Нед сидел у костра с другими мужчинами, но здесь, у ручья, он чувствовал, как тепло по капле уходит из тела.

Тогда, сидя в лодке посреди устья реки, он тоже дрожал. Дул резкий и ледяной океанский ветер, и Нед вспомнил, как в какой-то момент укутался полами толстой шерстяной куртки. Без сомнения, чьей-то. Своей куртки у него не было до подросткового возраста. Она не могла быть отцовской, иначе он буквально утонул бы в ней. Скорее всего, это была куртка Тоби или Билла. Нед не помнил, от кого получил ее. По многим причинам было бы логичнее предположить, что от Тоби, хотя с той же вероятностью от него можно было получить не куртку, а насмешки за проявленную слабость.

Но Тоби сидел с другой стороны лодки, между ними расположился отец. Нед прижимался к Биллу, пока они ждали, как поведет себя кит. Может ли быть, что это Билл одолжил ему свою верхнюю одежду? Нед с трудом мог припомнить, чтобы старший из двух его братьев когда-нибудь с ним разговаривал. Но тепло шерстяной куртки он запомнил очень хорошо.

4

После бесплодной рыбалки с Джеком Скворцом Нед убил за неделю четырнадцать кроликов. Это была самая крупная его добыча за весь сезон. Нед не делал ничего особенного, просто начал раньше вставать по утрам, часто до восхода солнца, ожидая в темноте, когда мир прогреется и кролики полезут, подергиваясь, из укрытий. Он научился успокаивать пульс, прежде чем нажать на спусковой крючок, а не палить по животному, как только оно выдаст себя. По мере роста точности своих выстрелов Нед стал предсказывать, в каком положении застигнет каждого кролика смерть, просто наблюдая, как тот сидит в траве. За мгновение до выстрела ему четко представлялось, какую форму примет кролик, когда пуля вонзится в его плоть, – как он резко подскочит и рухнет без движения.

Капканы тоже стали эффективнее. Нед научился отличать голые участки земли, которые плохо снабжались влагой, от тех, где кролики протискивались под забором, приминая и вытаптывая всю растительность. Он стал ориентироваться на эти углубления и устанавливать западни посередине ямки, прикрывая их горстями сухой травы. Попалось всего несколько кроликов, но даже если животным удавалось избежать печальной участи, капкан обычно срабатывал. Нед засчитывал эти наполовину удавшиеся попытки как игру в ничью и перенастораживал капкан с минимальными изменениями.

Ему доставляло удовольствие возиться с капканами, искать кроличьи тропы и обманывать животных. Но при этом совсем не нравилось в едва забрезжившем лиловом свете дня находить в капканах еще живых кроликов – с израненными лапами, с пропитанным кровью мехом, с дрожащими от неодолимого страха усиками. Чаще всего кролики доставались ему уже мертвыми, даже если зубья не сомкнулись на шее или на голове. Обычно у попавших в капкан животных останавливалось сердце. Но если рано поутру Нед обнаруживал в ловушке живого кролика, он чувствовал, как в желудке поднимается желто-зеленая волна, и никак не мог заставить себя быстро добить зверя. Прижимая израненных зверьков к земле и наступая ботинком им на шею, он напоминал себе, что это дикие животные. К тому же вредители. Единственная настоящая польза, которую они могли принести, это стать после смерти солдатскими шляпами. И все же он испытывал необычайное облегчение, когда добыча переставала трепыхаться под его ботинком. В такие мгновения он отводил взгляд от кролика и смотрел на небо, на озаренные рассветным солнцем кроны деревьев, на просыпающуюся реку, как будто безмятежность сада могла избыть гнет содеянного.