История названий железнодорожных станций. Киевский вокзал – Малоярославец

© Александр Робека, 2021

ISBN 978-5-4485-5255-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Остановка 0-я: вместо предисловия

От бывшего студента к профессору

Дорогой Арсений Станиславович,

Как это могло случиться? Мне до сих пор не хочется верить в то, что происходит в моей жизни. Но действительность всё-таки такова: уже третий месяц я служу в наших доблестных вооружённых силах. И вот уже два месяца прошло с тех пор, как мы общались в последний раз. То был разговор по телефону, и вы мне многое обещали. Вы говорили, что будете поддерживать меня во время службы – звонить, писать и иногда навещать. Только где всё это? Вы мне не пишете, не звоните, а я до вас дозвониться не могу: вы не берёте трубку. Видимо, у вас что-то пошло не так… Господи! Как я стал за вас переживать!

Но надеюсь на то, что всё у вас в порядке. Вы, наверное, попросту потеряли SIM-карту, побоялись отвечать на вызовы с неизвестных номеров и вовсе забыли мой новый адрес. Чтобы напомнить вам его и напомнить про всё остальное, я решил написать вам это письмо.

Правда, не знаю с чего начать. Мы никогда друг с другом не переписывались, и потому у меня совсем нет опыта. Но для толчка к первому своему письму я представлю, будто вы уже писали мне раньше. И в письмах вы рассказали бы мне о своих котах, матушке, коллегах, и вы задали бы мне несколько вопросов. Наверное, первое, что бы вы спросили у меня, было бы: «Как служба идёт?»

Неплохо идёт – отвечу я. Время здесь летит быстро, и вроде бы самое трудное почти незаметно промелькнуло. Это было в первые дни, когда мы проходили курс молодого бойца. Сейчас мы спокойно служим, вкусно питаемся и глубже вникаем в военный быт. Иногда мы занимаемся и чем-то полезным. Вот, например, месяц назад многих инженеров и солдат, в том числе и меня, отвезли в Колюбакино. Представляете?

Нам тогда предстояло разгребать завалы, образовавшиеся после землетрясения. Расположились мы там рядом с лагерем бедствующих и от них наслушались всякого о происшествии. Кто-то говорил, что это было испытание климатического оружия, а кто-то полагал, что это была божья кара за грехи жителей, причём неоднократная. Ведь не в первый раз в районе Колюбакино случаются катаклизмы. Помню, в прошлом году здесь был эпицентр бури с необычной грозой, а в этом, – получается, случилось какое-то странное землетрясение.

Оно разрушило почти весь городок, почти каждый домик. Старинная церковь тоже не уцелела. Она вся обвалилась, а крест с её купола как-то оказался посредине улицы. И всю эту картину, все эти руины мы расчищали в течение недели, перевозя мусор из одного места в другое. Потом вернулись в часть, где дальше потекла армейская рутина. Больше мы ничего о Колюбакино не слышали. В общем, как вы видите, моя служба не всегда однообразна.

Что бы вы ещё спросили? Вы бы после вопроса о службе, поинтересовались бы лично моим состоянием и, наверное, задали бы такой вопрос: «Тебя здесь никто не обижает?»

Конечно, никто не обижает. Дедовщины как таковой в нашей части уже нет, а в роте у меня со всеми ребятами хорошие отношения. Поэтому единственное, что меня беспокоит тут, – это офицерство. Я не хочу сказать, что оно какое-то жестокое и строгое и что обижает меня. Нет, дело вовсе не в этом. Оно в том, что (я не знаю даже, как это объяснить) все многие некоторые здешние офицеры какие-то неадекватные, что ли. Вот среди них оказался один мой старый знакомый. С ним я тут ещё больше сдружился и на его примере попробую показать, что я имею в виду.

Познакомился я с ним за два года до армии – он тогда был курсантом, а я ухаживал за его сестрой. И вот как-то однажды, когда ещё не знал его, я зашёл в квартиру любимой и вдруг наткнулся на него. Эта встреча почему-то сильно врезалась в мою память. Я уставился на него и в полном восхищении оцепенел: передо мной стоял здоровый русский парень, который, сразу видно, серьёзно занимался спортом. Он был голым по пояс, и потому я видел его могущие мышцы. Мы познакомились – и всё дальше стало хорошо.

Совершенно другое впечатление он произвёл на меня тут, где он превратился в типичного неадекватного офицера 1-й Кантемировской дивизии. Я его даже не узнал сразу: он очень сильно изменился как в поведении, так и во внешности. Теперь это был не здоровый спокойный атлет, а какая-то дёрганая, иногда злобная, сильно похудевшая обезьяна. И, несмотря на то, что он хорошо относится ко мне, я боюсь с ним контактировать. Что можно ожидать от человека, в круге которого принято здороваться так: подходить друг к другу вплотную, утыкаться глаза в глаза, а потом орать «А!»? Как бы мне самому не заразиться этой привычкой…

Ладно. Что-то я всё время ухожу в сторону, хотя следовало бы отвечать на ваши вопросы. Думаю, что следующий вопрос был бы примерно такой: «Не скучаешь ли ты по дому?»

Скучаю, и очень сильно, невыносимо. Вы даже представить не можете, как сильно я тут тоскую. Мой родной дом, моё Алабино – мне всего этого не хватает. Но, Господи, если бы я только вас потерял! Но я потерял больше, чем родной край, гораздо больше – я потерял всю жизнь, все свои надежды! Как так, Арсений Станиславович, могло случиться?! Как?!

Я, конечно, не погиб и всё ещё жив – всё вроде бы не так страшно. У меня теперь новая жизнь, которая насыщена эмоциями и впечатлениями. Кто, например, мог бы предположить, что, служа здесь, в Подмосковье, я увижу последствия землетрясения? Или кто бы мог подумать, что за оборону нашей родины отвечают такие люди, как мой знакомый? Это всё будто компенсация за мою большую потерю. По каждой из этих тем можно было бы написать по хорошей книге: «Потрясённое Колюбакино» и «Русское офицерство: его обычаи, обряды, суеверия». Только, на самом деле, все эти книги, эмоции и прочее мне к чёрту не нужны. Что бы я ни делал, всё это никогда не заменит моего диплома. Боже, как я хотел бы вернуться в прошлое, сберечь свой диплом и защитить его. А затем по окончании учёбы найти издателя и опубликовать его: «История названий железнодорожных станции: Москва-Малоярославец». Какой прекрасный вышел бы путеводитель! Но, увы, он потерян навсегда, и теперь надо думать о будущем.

После армии, Арсений Станиславович, я собираюсь заняться новым путеводителем. На этот раз он будет не по железной дороге, а по моим родным местам – по Алабино. Там есть всё: и старинные церкви, и разрушенные усадьбы, и тихая спокойная природа – всё, что нужно для счастья и спокойствия. Вот вспоминаю то, как я бойким мальчуганом играл подле развалин усадьбы, как искал там с ребятами привидения и придумывал страшные, загадочные истории. Правда, когда я повзрослел, все эти игры и истории как-то улетучились из памяти. И тогда в этих развалинах для меня не осталось ничего загадочного, и я почти каждый утро проходил мимо них равнодушно.

И всё-таки как было хорошо даже в то время! Я уже ездил в институт, и мимо усадьбы пролегал мой путь на электричку. На ней мне приходилось ехать около часа, и за это время чем я только ни занимался: рисовал на стенах, сдирал плакаты, запирал двери. Но когда это всё надоедало, я возвращался на место и начинал смотреть на лица пассажиров, которые в основном были либо серьёзные, либо хмурые. Лишь изредка у кого-то попадалось весёлое лицо. И в этом случае иногда завязывался диалог. И знайте, каждый раз, когда я беседовал с незнакомцем в поезде, мы как-то быстро сближались и, как старые друзья, заводили разговор о чём угодно. Часто бывало так, что мы могли говорить о своих родных, друзьях, знакомых; вспоминать весёлые истории, рассказывать анекдоты, но при этом совсем забывали рассказать о самих себе. Поэтому, даже если я выпил с ним на станции пива, если он мне купил билет, я мог с ним расстаться, ничего не зная о нём, кроме имени. Может быть, я общался с известным человеком. Допустим, с писателем. А почему бы и нет?

Я ведь добираюсь до Москвы по Киевской дороге, и потому каждый раз проезжаю станцию Переделкино. А как вы помните, там находится писательский посёлок. Поэтому вполне возможно, что с кем-то из писателей оттуда я уже встречался. Просто их я не узнавал, да и не могу узнавать: в современной литературе я не разбираюсь. Вот если бы я жил в шестидесятых годах, то это было бы другое дело. Только представьте: сижу, смотрю в окно; поезд останавливается в Переделкино, и в вагон заходят Ахмадулина, Евтушенко. Они подсаживаются ко мне. Затем вдруг появляется лысоватый грузин с гитарой и нежным голосом запевает свою песню. А? Как вам? Это было бы прекрасно. В подобной литературной атмосфере я точно стал бы талантливым писателем.

Хотя, вы знаете, я и так неплохо пишу без всякой такой атмосферы. Взять, к примеру, мой путеводитель… Он был воистину написан живейшим увлекательным языком. Издай я его, и всё – обрёл бы имя. Это действительно был бы не просто справочник по станциям, это было бы величайшее достояние мировой литературы.

Несомненно, каждый прочитал бы мою книгу, даже тот, кто далеко живёт от Киевской дороги. Все бы читали и восхищались! Эта книга была бы во все времена в первой десятке самых потрясающих произведений! И в будущем, и в настоящем, и даже, чёрт его дери, в прошлом она светила бы ярчайшей звездой! Все великие люди зачитывались бы ей – и живые, и мёртвые. Даже Ленин бы проснулся, чтоб прочитать мою книгу и написать предисловие к ней! Он бы написал: «Эту книгу я бы желал видеть распространённой в миллионах экземплярах и переведённой на все языки, так как она даёт правдивое и…»1 так далее, и тому подобное. Понимаете?! Я был в двух шагах от того, чтобы стать известнейшим человеком!

На меня точно обратили бы внимание, и всевозможные премии посыпались бы на меня: и Букеровская, и Пулитцеровская, и даже Нобелевская. Я поднялся бы на трибуну, мне вручили премию, и я произнёс бы, произнёс: «Господа! Понимая величие своего вклада в мировую литературу, я должен вам сказать, что всего этого могло и не быть, если бы не поддержка любящих меня людей. И потому я хочу выразить благодарность своим родителям, учителям, преподавателям, своей школе, своему родному институту. И особую благодарность я выражаю своему наставнику – Арсению Станиславовичу Дежурову. Без него, господа, я не сделал бы ничего!»

Н-да… Многое мы потеряли, и в связи с этим мне хочется спросить ещё раз: Арсений Станиславович, как это могло случиться? Я дал вам флешку и несколько раз предупредил, что на ней единственный экземпляр моего диплома: у меня поломался компьютер. Вы должны были только скопировать диплом и проверить на ошибки. Как флешка могла отформатироваться?! Что у вас там произошло?! Я понимаю то, что вам трудно, что вы чувствуйте вину, но, знайте, мне ещё труднее, чем вам. Господи! Почему, когда я был уверен в своём будущем счастье, моя жизнь резко покатилась в пропасть?! Что я сделал в этой жизни плохого, кому я мог помешать? Арсений…

Это вышло чертовски забавно… Каким я был глупцом! Как я мог раньше не догадаться? Я вам верил во всём, я вам доверял каждую секунду. Но сейчас наконец-то я понял, Арсений, что случилось с моим дипломом. Я всё вспомнил и всё понял. Вы постоянно повторяли: «А? Замкадыши… Понаехали тут!», «А это всё потому, что ты не москвич», «Вспоминаю Александра и радуюсь тому, что я не живу за МКАДом». Мне тогда казалось, что это вы шутите, но теперь я отлично понимаю, что вы и вправду смотрели на нас, провинциалов, с презрением. И вы понимали то, что я сделал отличный путеводитель и что если бы я заработал на нём, то сразу же купил бы себе квартиру в пределах Садового кольца. Вы этого не хотели допустить. Теперь я знаю ваши мотивы. Так значит: «Понаехали тут!»?

Ничего, Арсений Станиславович, ничего. Мне осталось до демобилизации 270 дней. Так что держитесь.

Любящий вас ученик

рядовой Робека Александр

Не беси меня, мальчик. Я собираюсь издать свой путеводитель.

С беспримерным уважением

твой любимый профессор

Арсений Дежуров

Остановка 1-я: Киевский вокзал

Эта станция обозначается как Москва-Киевская. В начале 1930-х годов её объявляли как Москва-Брянская. А ещё раньше она значилась просто как Москва I, рядом с которой была товарная станция Москва II. Кроме того, она известна как Киевский, бывший Брянский вокзал. О словах «вокзал», Брянск и Киев дальше пойдёт речь.

Вокзал. Это слово возникло в Англии ещё задолго до железных дорог. В начале XVII века там жила одна дама по имени Джейн Вокс. Недалеко от Лондона у неё было своё имение, которое вскоре прославилось, ибо в нём Джейн любила устраивать балы. Они выходили настолько торжественными и впечатляющими, что со временем там побывал весь высший свет столицы. Название её имения уже было у всех на слуху, и люди называли его залой Вокса, или говоря по-английски Vauxehall. Позже это название стало именем нарицательным и стало обозначать любое другое заведение, где проводились подобные вечеринки. В конце концов слово распространилось и в Европе, а оттуда попало в Россию. Здесь оно превратилось в слово «воксал», которое к середине XIX века зазвучало как «вокзал».

К тому времени в России уже провели первые железные дороги, и паровозы вошли в жизнь. Однако те машины тогда не казались чем-то обыкновенным: они были самым передовым достижением техники. Поэтому прибытие или уход поезда на станцию начали пышно отмечать: собирались толпы, играли оркестры, а пассажиры празднично наряжались. Всё это торжество, действительно, стало походить на воксал, и слово мгновенно прикрепилось к новому явлению. Теперь им обозначают крупные железнодорожные станции, здания которых обыкновенно выглядят так же торжественно, как когда-то проходили воксалы.

Брянск. От этого города в 1895-м году начали тянуть железнодорожную линию на Москву. Впервые он был упомянут в Ипатьевской летописи в 1146-м году. Тогдашняя форма его написания и произношения отчётливо указывала на основу слова – город именовали Дебрянском, и его название исходит из слова «дербь». В широком смысле оно означает долину или глубокий овраг, заросшие густым косматым лесом.

Киев. С открытием Брянской железной дороги между Москвой и этим городом появилось прямое железнодорожное сообщение. История его названия значительно отличается от брянской. Она записана в Повести временных лет: из полян, которые отошли от славян и стали править своим родом отдельно, вышли три брата: Кий, Щек и Хорив. Они и построили на берегу Днепра город и прозвали в честь старшего из них. После Кий правил в нём долгое время и даже был в почести у византийского царя.

Таково происхождение этих слов, из которых впоследствии образовалось название одного из девяти2 московских вокзалов. Его история началась с конца XIX века. В 1895-м году Московско-Киево-Воронежскому обществу указом императора было разрешено провести Брянскую линию. Правление общества в конце этого года обратилось в городскую думу с просьбой выделить земли под вокзал и склады в Дорогомилово. Однако в думу также обратились промышленники Замоскворечья, которым было выгодно расположить вокзал у них, и потому обсуждение об его местоположении затянулось. Лишь в сентябре 1896-го года Министерство путей сообщения утвердило место под вокзал в Дорогомилове. Со следующего года здесь было развернуто активное строительство.

1-го августа 1899-го года состоялось торжественное открытие дороги. Окроплённую святой водой белую ленту перерезали, и первый почтово-пассажирский поезд под крики «ура!» отправился в Брянск. Пассажирские платформы, небольшие площадки, само здание вокзала – всё было искусно украшено на этом празднике, особенно здание. В будние же дни оно выглядело не привлекательным. Оно было так называемым «временным». То была полностью деревянная постройка с одним этажом и двумя подъездами, которая напоминала больше огромный сарай, чем вокзал. Так Московско-Киево-Воронежское общество не только сэкономило, но и успело завершить все работы к сроку.

В 1912-м году в истории вокзала наметились большие перемены: его близость к набережной обеспечила обществу стабильный доход, и в этом году оно выделило средства на новое здание. Разработать проект поручили архитектору Ивану Ивановичу Рербергу. Он и раньше сотрудничал с обществом, перестраивая для его правления дом на Чистых прудах. Теперь ему предстояло построить новый Брянский вокзал. В мае 1914-го года недалеко от старого здания на свободной площадке заложили первый его камень. В будущем году вокзал планировали уже завершить, но началась первая мировая война и помешала всем планам. В 1916-м году главного архитектора Ивана Ивановича как военного инженера мобилизовали в армию. И уже без него в год революции закончили основную работу, но ещё до 1920-х годов устраняли недоделки.

Теперь Брянский вокзал стал похож на величественный современный дворец, а не на сарай. Все его тогдашние платформы с четырьмя путями полностью зашли внутрь и спрятались под огромным дебаркадером без центральных опор. Его строительством занималась фирма «Бари», где главным инженером был Владимир Григорьевич Шухов. Та огромная над платформами арка в тысячу тонн – воплощение его проекта.

Со временем у вокзала сделали огромную площадь, его реконструировали и добавили к нему новые постройки, и самого его в 1934-м году переименовали в Киевский.

Остановка 2-я: Москва-Сортировочная

В 1929-м году на Брянской железной дороге появилась станция, главное назначение которой понятно из её названия. На ней сортируют вагоны с разнообразным грузом, формируют различные составы, а также, используя транспортный узёл, соединённый с Малым кольцом Московской дороги, направляют их в том или ином направлении. Вместе с тем в принадлежности этой станции появилась пассажирская платформа, на которой осуществляется высадка и посадка пассажиров. Её полное обозначение в теперешнем виде (Москва-Сортировочная-Киевская) существует с 1959-го года. До этого, согласно железнодорожному справочнику Архангельских, её именовали Москвой-Сортировочной.

Остановка 3-я: Матвеевская

В XIX веке историк Иван Егорович Забелин в книге «Кунцево и древний сетунский стан» писал, что Матвеевка известна с XVII века. Однако современные краеведы-историки знают об её существовании и в XV веке. Тогда, по их мнению, и возникла деревня, которая приобрела своё название от имени владельца. Его звали Матвеем Голенище-Кутузовым; он был внуком Василия Ананьевича, основателя села Троицкого-Голенищева. Больше о нём ничего неизвестно кроме одного – от него пошёл род Кутузовых, из которого потом выйдет известный полководец.

История же самой деревушки так же осталась малоизвестной: её жизнь в те времена была не особо примечательной. Поэтому многие историки, рассказывая историю этих мест, большее внимание уделяют соседним сёлам Аминьево и Волынское. Матвеевка среди них оставалась в тени. В середине XIX века в ней числилось не более двухсот пятидесяти человек. Та была маленькая деревня, и она к 1930-м годам стала в несколько раз больше. Часто указывают на причину такого роста близость Брянской железной дороги. Однако платформы рядом с Матвеевкой в то время ещё не было. Самая ближайшая станция была в Кунцево на Брестском направлении, в трёх верстах от поселения. Матвеевская же платформа появилась в 1935-м году. Рядом с ней был и зал ожидания, и буфет.

Когда впервые здесь поезд остановился, пассажиры в окне увидели следующее: два длинных шеста с красным полотнищем, на котором была надпись: «Колхоз Матвеевский». С тридцатых годов здесь обустраивали крупное хозяйство – появился колхоз, центр которого был в деревне. Позже Матвеевка присоединилась к ещё большему «Сталинскому колхозу», а в шестидесятых годах здесь был образован крупнейший в Москве садово-питомнический совхоз. Название он перенял у деревни – «Совхоз Матвеевский».

Она к этому времени уже вошла в пределы Москвы, и её адрес был таков: «город Москва, деревня Матвеевка». По-прежнему стояли её деревянные дома и дворы, рядом с которыми выстраивали жилой комплекс. В него постепенно переселяли деревенских жителей и последнего переселили, как принято считать, в 1996-м году. Но это оказалось не совсем так: некоторые жители так и не смогли расстаться со своими домами. Поэтому в тот год Матвеевка лишь официально перестала существовать. А так от неё всё же осталось два деревянных дома, в которых всё ещё живут. Название же деревни теперь закрепилось за улицей, районом и платформой.

Остановка 4-я: Очаково

Когда в 1899-м году провели Брянскую железную дорогу, здесь сделали разъезд. Его обозначили под номером 11. Потом наконец-то построили платформу и назвали её Очаковской, ибо поблизости было село Очаково.

Поскольку история и время его возникновения неизвестны, происхождение названия можно лишь предполагать. Есть несколько версий. Согласно одной из них поселение Очаково названо так по речке, на которой оно стояло. При этом первоначальное произношение гидронима должно быть не Очаковка, а Очаховка. Это слово происходит от глагола «очахнуть», что значит «ослабеть». Так по своей характеристике речка могла получить такое название: очень мелкая и нередко пересыхает. По другой версии Очаково могло произойти от имени, прозвища или фамилии. Мол, здесь когда-то был некто Очаков. Иная же версия привносит сюда тюркские корни: название поселения образовалось из «очага», или из «оджака». Это может означать либо место, где горит огонь, либо место проведения обряда огнепоклонников. Тут уж два варианта на выбор: здесь был тёплый уютный дом или языческая площадка. Однако это всё лишь догадки и предположения: как было на самом деле – никто не знает…

Одни историки считают, что 1623-й год – это самое раннее время, когда в писцовых книгах впервые было упомянуто Очаково. Другие же историки начинают свой рассказ о том поселении со времени Куликовской битвы. Первое его упоминание они связывают с именем Дмитрия Боброка Волынского. Он верно служил Дмитрию Донскому, участвовал во всех его походах и стал одним из самых приближенных к нему. Во время Куликовской битвы он вместе с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским был во главе засадного полка, который решил исход сражения. Приблизительно в то время, ещё до сражения, Дмитрий Донской выдал за него замуж свою сестру и одарил его большими землями под Москвой. Тут впервые и была упомянута деревня Очаково. Дальнейшая её судьба как во владении Волынского, так и далее до того самого 1623-го года неизвестна.

В том году она оказалась в вотчине некого боярина по фамилии Лобанов-Ростовский. После смерти все его деревни и сёла отошли к разным владельцам. Деревня Очаково попала к его двоюродным братьям. К концу XVII века она уже принадлежала вдове ещё одного боярина из рода Лобановых-Ростовских. Её звали Анна Никифоровна, и она была бездетной. Поэтому всё свою заботу и любовь она отдала племяннику – Якову Лобанову-Ростовскому. Он оказался очень интересной личностью. В 1680-х годах он служил стольником у царя, в основном накрывая на стол маленьким царевичам. Карьера его потихоньку шла вверх, как вдруг произошёл случай, раскрывший в нём не очень хорошую сторону. В 1888-м году он вместе с дворянином Иваном Микулиным совершил разбойное нападение на Троицкой дороге. Они ограбили карету, везущую так называемою государеву казну; при нападении убили двух мужиков и скрылись с награбленным. Их быстро разыскали. Якову Ивановичу, как главарю банды, грозила смертная казнь. Однако его тётушка Анна Никифоровна заступилась за него и слёзно упросила смягчить наказание. Поэтому у Якова попросту отобрали четыреста дворов и прилюдно отстегали кнутами; у его напарника Ивана отобрали вообще всё, его тоже отхлестали, а после сослали в Томск; слугу Якова, участника разбоя, повесили.

После такого наказания, пишут, что Яков Иванович образумился и уже в 1690-х годах в чине капитана участвовал в Азовских походах. Далее о нём стало известно как о майоре лейб-гвардии Семёновского полка. В звании полковника Казанского полка он вышел в отставку. Когда его тётушка умерла, в начале XVIII века, деревня Очаково перешла по наследству к нему. Здесь он построил церковь Похвалы Богородицы – деревня теперь превратилось в село. Яков Иванович ещё долго жил после этого и умер в 1732-м году, не оставив наследников. Так что следующие владельцы Очакова были не из его рода – им владели князь Долгорукий; Опочинины; жена поэта Елизавета Васильевна Хераскова и другие.

В 1812-м году село было разграблено и разрушено. После войны жизнь продолжилась, и Очаково росло. В середине XIX века в нём числилось около трёхсот человек, однако к концу века оно разрослось значительно, превращаясь всё больше в дачную местность. К этому времени здесь жило уже свыше тысячи человек, и многие из них занимались то ремеслом, то садоводством, а некоторые даже – промышленным производством. Так, крестьянин Герасим Блудов, выкупив себя у барина, поставил у железной дороги маленький кирпичный завод. Он построил здесь семнадцать сараев для сушки, привёз из Европы печь для обжигания и нанял около ста человек. В основном все они были из Очакова. Вскоре блудовский кирпич очень полюбился московским домостроителям и приобрёл высокий спрос. С этого маленького завода и началась промышленность Очакова.