Немец Поволжья. Часть третья. В полярной преисподней

Уголовники

В восемь часов барак вывели на ужин в столовую. Стояла глубокая ночь, по всей территории лагеря горели фонари.

Столовой был длинный барак. Вдоль стен тянулись ряды столов, за ними была раздаточная, а за раздаточной, наверное, кухня.

На первое был жидкий суп, на второе ложка пшенной каши и две крепко солёных маленьких рыбёшек. Пища не насыщала. Назад Майер шёл голодным.

Плоткин на идиш рассказывал Ройзману о Ваське Макарчуке. Васька был матёрым бандитом. Нынешняя ходка была для него четвёртой: он мотал двадцатилетний срок за вооружённое ограбление кассы и убийство кассира. Он сколотил вокруг себя целую банду, которая держит в страхе всю камеру, а может и весь барак.

— Он бесстрашный, наглый, жестокий и мстительный. Боюсь, Александр, он не простит вам невежливого отношения к своему лицу. Учитывайте, что этот человек не умеет терпеть сопротивление. Если будете бороться с ним, он может убивать вас ножиком.

— А надзиратели? Ведь постоянно всех обыскивают! Как у бандитов в камере могут быть ножики?!

— Никто не может отвечать на ваш вопрос, потому что все имеют предположение, что у него есть свои лица среди начальства, поэтому боятся жаловаться. Всех, кто приходит, они грабят, но нельзя предсказать, когда: может сегодня, может завтра или через неделю. Но запомните: нельзя сопротивляться и сильно кричать.

Сашка лежал на верхних нарах и обдумывал то, что сказал Плоткин. Ему было не по себе. Но вокруг всё было тихо и мирно. Ройзман читал какую-то книгу. Бандиты играли в карты. Играя, Макарчук мурлыкал песню:

Майер успокоился и стал опять думать счастливые думы об Эльзе Вестенфельдер. Она одна стояла перед его внутренним взором, отодвигая всех на задний план. Да как же может быть иначе, ведь она, наверное, родила его ребёнка! Неважно, сына или дочь, важно, что его ребёнка!

После вечерней поверки часов в десять внезапно погас свет. Сашка не успел опомниться, как камера наполнилась топотом бегущих ног. Он накатывался именно на него, поднялся как морская штормовая волна и обрушился ему на голову. Несколько сильных рук схватили его за ноги и сдёрнули с нар. Падая, он успел схватиться за чью-то одежду, и только поэтому не разбил голову. Кто-то схватил его за волосы. Ему сжали и вывернули руки, стали сдирать с плеч пиджак.

Он рванулся изо всех сил, но сил было мало. Вокруг, едва различимые в темноте, колыхались неясные тени. Грабили молча, только сопели, кряхтели, рычали, смрадно дышали в лицо. Майеру всё же удалось выдернуть ногу и пнуть кого-то в живот, и тогда на него посыпались удары. Били в грудь, в лицо, по рёбрам, голове.

Темнота поплыла и закружилась перед ним. С него стащили, наконец, пиджак. А в пиджаке, в нагрудном кармане были часы фрау Вестенфельдер!

— Помогите, помогите, на помощь! — это кричал Ройзман, и это было последнее, что он услышал.

Сашка очнулся, когда в камере горел свет. Болело всё тело. Рядом с ним лежал его пиджак с полуоторванным рукавом. Он схватил его… Часов в кармане не было.

Ройзман в одном исподнем, с глазом, заплывшем чёрной опухолью, колотил в дверь. Барак словно вымер, и за дверью не слышалось ни шороха. Урки лежали на своих местах, словно ничего не было.

В камере свежо и люто пахло морозом. У окна под потолком Казачок поднял голову и щурился на свет, будто спросонья:

— Что орёте?! — завопил он. — Дайте же наконец поспать!

Плоткин лежал, натянув на голову серое тюремное одеяло.

— Отдайте часы, гады! — крикнул Майер, пытаясь подняться.

— Молчи, падла! — ответил Макарчук. — А ты, жид порхатый, перестань колотить в дверь, никто не придёт. — крикнул он Ройзману.

Он был прав: никто не пришёл.

В пять часов включили свет и сыграли подъём. В комнате было холодно. У встававших с нар зэков клацали зубы. А уже через четверть часа заклацали замки: выносите парашу! А кому выносить? Конечно вновь прибывшим.

И к новому для себя времени Майер не мог привыкнуть: половина шестого, а уже брезжат сумерки. Это посреди зимы, когда во всей России глубокая ночь!

В пять тридцать обитатели седьмого барака, не умываясь, не чистя зубов, пошли на завтрак. На небе уже занималась заря.

— Что делать, Яков Давидович? — сказал Сашка, когда они вышли на тридцатиградусный мороз. — Они отобрали мои часы — самое дорогое, что у меня было.

— С меня сняли джемпер и отобрали тёплый шарф, который я вам повязал вчера. Жена дала мне их во время ареста, она словно предвидела, что путь мой лежит в холодные края.

— Мне порвали пиджак… Как думаете, кому жаловаться?

— Я вас умоляю! Не надо ни на кого жаловаться! — взмолился Плоткин. — Если хотите найти своих часов, то это бесполезно. Они выкинули их в окошку, и там их давно подобрали такие, как они.

— Вы видели, как они выбросили наши вещи в окно?

— Зачем я буду видеть, я это давно знаю. В окошке есть шибка, которая как будто разбита и заткнута подушкой. Когда им надо что-то выбрасывать, они вынимают подушку и выбрасывают, потом ставят подушку на место.

— Зачем же вы молчали!

— Вы хотите спрашивать, зачем я не хочу, чтобы меня зарезали? Я хочу ещё встретиться с моей любимой женой и моими дорогими детьми. И ещё у меня есть мечта уехать в Палестину. Вы, молодой человек, наверное, хотите сказать, что я трус. Но лучше быть живым трусом, чем мёртвым героем. И какое «хорошо» я бы вам причинил, если бы сказал, что они выкинули ваших вещей в окошку? Вы не могли встать с пола, как же вы собирались бежать на улицу босиком? Я вас умоляю: делайте такую мину, что ничего не было. Никого не просите искать — не найдут! А если найдут и вернут ваших часов, будет ещё хуже. Они будут вам отомстить и заколют ножиком или заточкой. А может придумают такое, что будет для вас похуже.

— Да что же может быть хуже!

— О! Это никто не может знать, чего они могут придумывать!

— Я буду требовать отселить меня от них, — сказал Ройзман. — Это с их стороны просто неразумно: держать меня, кандидата наук, специалиста по горному делу в одной клоаке с этой нечистью, заставлять испражнятся на их глазах в одну с ними парашу! Ведь я могу ещё приносить пользу! Вы посмотрите, как они меня избили, я еле вижу правым глазом.

— Уважаемый Яков Давидович, здесь никто не может ничего требовать. И по-нашему никогда не будет. Это бесполезно. Ничего не видеть, ничего не замечать, ничему не сопротивляться — только так мы можем выживать.

На завтрак были тот же суп, что вчера, и та же каша. Но дали ещё пятьсот граммов хлеба.

После завтрака их вывели из столовой на улицу, сделали перекличку, пересчитали. Всё сошлось, сколько человек было по списку, столько же было налицо, и их передали охране. Эта процедура длилась достаточно времени, чтобы все успели замёрзнуть.

Несколько человек, в том числе Майера, вывели в лагерную зону на хозяйственные работы. Впрочем, он вызвался сам, чтобы не быть в одной комнате с избившими его ночью уголовниками.

Через несколько дней в их камеру привели новых заключённых. Одного из них звали Харченко. Он был невысок, но широкоплеч, и когда пожимал Сашке руку, тот почувствовал твёрдость чугуна. Он рассказал, что был старшим лейтенантом, и уже в конце войны дал в морду командиру батальона. Его осудили на пять лет, но Харченко отсидел полгода и бежал. Ему дали десять лет и отправили в Воркуту.

— Ай, ай! — говорил слушавший это Плоткин. — Как неразумно, как глупо вы поступали! Терпеть надо, смириться надо!

— Не умею я смиряться! Ведь я правильно ударил того майора, а мне пять лет! За что?! И правильно я бежал! Меня, боевого офицера, в тюрьму! Я вам кто: советский офицер или уголовник? Я сразу на суде им сказал, что убегу!

Майер, сел с ним рядом на нары и шёпотом рассказал о грабеже:

— У вас есть с собой что-то ценное?

— Есть. Во всяком случае, есть такое, что я буду защищать до конца и живым не отдам в их поганые руки.

— Я вас умоляю! Только не сопротивляйтесь! — выпучив глаза прошипел Плоткин. — Они всех нас будут резать ножиками!

— Посмотрим, — сказал Харченко.

— Как погаснет свет, будьте готовы — это сигнал для атаки, — сказал Майер.

— Понятно. Ты с нами?

— Да.

— И мои ребята… Это Лёша, это Коля. Четверо. Их сколько?

— Человек пятнадцать.

— Что ж, полезут, примем бой. А бой, как говорил товарищ Некрасов, решит судьба.

Ройзман сидел на нарах рядом с ними и молчал. Его лицо — в чёрных, фиолетовых, жёлтых пятнах — говорило лучше всяких слов, что Майер сказал правду.

— Я пойду спать, — тихо сказал Плоткин и пошёл на своё место под потолком, чтобы тревожно сверкать оттуда глазами, как кот из тёмного угла, на непредсказуемо жестокого хозяина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

ПФЛ

2

ВОХР — военизированная охрана.

3

Это очень опасные люди (идиш).