Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Продолжаем. После Заповедей Блаженства – серия утверждений, начинающихся формулой: вы слышали, что сказано – а я говорю вам... Это формула прямого противопоставления своего учения предшествующей традиции. Не дополнения – именно противопоставления. Я говорю вам – иначе!

«Вы слышали, что сказано древними: не убивай. А я говорю вам: всякий гневающийся на брата своего напрасно – подлежит суду».

Это принципиальное расширение. Закон запрещает действие – убийство. Иисус переносит запрет в сферу внутреннего состояния – гнев. Не только убить нельзя – нельзя питать гнев, потому что гнев является корнем убийства. Проблема не в действии – в состоянии, из которого действие вырастает. Это психологически точно. Это понимает любой, кто серьёзно думал о природе насилия. Насилие не возникает из ниоткуда – оно растёт из состояния. Из гнева, из презрения, из обесценивания другого человека. Иисус говорит о корне – а не о плоде. Это не упрощение закона – это его углубление до такой степени, что соблюдать его становится принципиально сложнее. Не убить физически – это возможно. Не питать гнев – это другая задача.

«Вы слышали, что сказано: не прелюбодействуй. А я говорю вам: всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своём».

Та же логика. Переход от действия к внутреннему состоянию. Проблема не в поступке – в желании, из которого поступок вырастает. Закон регулирует поведение. Иисус говорит о том, что закон не может регулировать – о состоянии сердца.

И вот здесь важное наблюдение. Это учение принципиально не юридично. Юридический закон работает с действиями – с тем, что можно проверить, зафиксировать, доказать. Жреческая система работает с выполнением предписаний – совершил ритуал, принёс жертву, уплатил подать – всё, обязательство исполнено. Иисус говорит о чём-то, что не поддаётся юридической проверке и не исчерпывается ритуальным действием. Он говорит о внутреннем состоянии человека. О том, что невидимо снаружи и что только сам человек – и, возможно, его Бог – может знать по-настоящему. Это убивает жреческую монополию. Если религия – это состояние сердца, а не выполнение предписаний – жрец-посредник не нужен. Жрец не может проверить состояние сердца. Жрец не может его исправить. Жрец не может взять за него плату – потому что плата за правильно совершённый ритуал имеет смысл только если ритуал что-то меняет. Если важно состояние сердца – ритуал сам по себе ничего не меняет.

Это то же самое, что говорили пророки – но доведённое до логического предела.

Продолжаем. «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Вот оно! Вот самое радикальное утверждение. То, от которого у разумного человека первая реакция – это невозможно! И вторая реакция – это безумие!

Любите врагов ваших!

Давайте остановимся здесь надолго. Потому что это требует внимательного, беспристрастного, честного рассмотрения – без благочестивого скольжения мимо.

Первое: «люби ближнего и ненавидь врага» – это не цитата из Торы. В Торе нет прямой заповеди ненавидеть врага. Но такова была практическая норма – поддерживать взаимность с теми, кто поддерживает тебя, и отвечать враждой на вражду. Это не уникальная еврейская особенность – это универсальная человеческая норма, вытекающая из эволюционной логики. Взаимность – основа социального существования. Помогай тем, кто помогает тебе. Защищайся от тех, кто угрожает тебе. Это работает – с точки зрения биологии, психологии, социологии. Это рабочая стратегия выживания.

Иисус говорит: нет! Любите врагов!

Это не рабочая стратегия выживания. Это прямое противоречие эволюционной логике. Это требование, которое идёт против самого глубокого инстинкта – инстинкта самосохранения через различение друзей и врагов. Зачем? Он сам объясняет. Потому что если вы любите любящих вас – что особенного вы делаете? Не то же ли делают мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших – что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Иными словами: любить тех, кто любит тебя – это не добродетель. Это естественное, животное, инстинктивное действие. Любить врага – если оно вообще возможно – это единственное действие, которое выходит за пределы природного. Единственное, что делает тебя чем-то большим, чем биологическим существом. По сути – это делает тебя Человеком!

Какая удивительно точная формулировка! С точки зрения психологии и философии – абсолютно верная. Любовь к тем, кто нас любит, – не нравственное усилие. Это инстинкт, подкреплённый взаимностью. Любовь к врагу – если она вообще возможна – это нечто принципиально иное. Это выбор, совершаемый вопреки инстинкту. Это свобода от природной детерминированности. Победа духовного над животным.

Именно это и отличает, по Иисусу, человека от животного. Не разум – разум есть и у других. Не орудия труда – их используют и другие виды. А именно эта способность любить вопреки. Действовать вопреки инстинкту ради чего-то большего. И аргумент богословский: «да будете сынами отца вашего небесного, ибо он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

Вот образ Бога в Нагорной проповеди. Не Яхве Ветхого Завета – ревнивый, избирательный, любящий один народ и ненавидящий другие. Бог, который посылает солнце на всех – злых и добрых. Который посылает дождь на всех – праведных и неправедных. Который не делает различий. Который не любит избранно – который любит всех! Это прямое противоречие концепции избранного народа. Бог Нагорной проповеди – не бог Израиля. Он Бог всех. Или точнее – он Бог, чья любовь не знает этнических, религиозных, моральных границ. Он светит на всех.

Поразмышляйте, насколько это взрывоопасно в контексте иудаизма первого века. Бог, завещавший Израилю землю и повелевший уничтожить хананеев – и бог, посылающий дождь на праведных и неправедных. Это не один и тот же бог. Это принципиально разные образы. И Иисус, говоря о Боге как об отце, посылающем дождь на всех – недвусмысленно отказывается от образа племенного бога Ветхого Завета. Это делает его позицию радикальной не только этически – но и теологически. Он не просто предлагает новую этику. Он предлагает нового Бога. Или – точнее – он очищает образ Бога от всего того, что было налеплено на него веками жреческой интерпретации и политического использования. Он возвращает Богу то, чем Создатель должен быть по самой своей природе – всеобъемлющей любовью, не знающей исключений.

Продолжаем. О молитве. «Когда молишься – не будь как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться перед людьми».

Снова – удар по публичной религиозности. По демонстративному благочестию. По молитве как социальному перформансу. Молитва в синагоге, на углу улицы, на виду у людей – это не молитва богу. Это демонстрация другим людям своего благочестия. Это социальная операция, замаскированная под религиозную.

И – альтернатива: «ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись отцу твоему, который втайне. И отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».

Молитва – частное дело. Между человеком и Богом. Без аудитории. Без свидетелей. Без социального измерения. Это прямо противоположно тому, что делал религиозный институт – публичное, демонстративное, видимое всем богослужение, легитимировавшее статус тех, кто его возглавлял.

И сразу – молитва Господня. «Отче наш» – текст, известный каждому христианину, произносимый миллионами людей каждый день. Текст, который тоже перестали слышать от частого повторения.

Что в нём радикального?

Отче наш. Не господь. Не царь. Не судья. Отец. Это обращение – близкое, личное, семейное. По-арамейски – язык, на котором говорил Иисус – это слово звучало как «Авва». Интимное обращение к отцу – нечто среднее между «отец» и «папа». Обращение к Богу таким образом было необычным и подчёркивало особую близость отношений – не дистанцию господина и раба, а близость отца и ребёнка.

Иисус обращается к богу как к отцу – и учит своих учеников делать то же самое. Это радикальная демократизация отношений с Богом. Не через жреца, не через храм, не через жертвоприношение – напрямую, как ребёнок обращается к отцу.

Иже еси на небесех – который на небесах. Не в храме. Не в священном месте. На небесах – то есть везде. Доступный из любой точки. Не нужно идти в Иерусалим, чтобы к нему обратиться. Не нужен посредник. Не нужен адрес.

И хлеб наш насущный дай нам на сей день. Это молитва о конкретном, материальном, земном – о еде на сегодня. Не о спасении души, не о загробной жизни – о хлебе на сегодня. Это молитва бедняка. Человека, живущего без запаса. Для которого завтрашний день не гарантирован. И это – Богу важно. Хлеб на сегодня – это то, о чём можно просить отца. Материальная нужда – это не нечто низкое, о чём неловко говорить в молитве. Это то, что волнует человека – и следовательно, то, что волнует Бога-отца. Это снова переворачивает привычную иерархию религиозных ценностей. Высокое – это душа, вечность, спасение. Низкое – это тело, земное, временное. Иисус говорит: хлеб сегодня – это молитва. Это достойно обращения к отцу.

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Слово «долги» здесь – не метафора в исходном тексте. По-арамейски это именно долги – реальные, финансовые. В мире галилейского крестьянина, хронически живущего в долг, это не поэтический образ. Это буквально: прости нам то, что мы должны – как мы прощаем тем, кто должен нам. Это молитва о прощении долгов. Буквальных. В обществе, где долг мог означать рабство, где за долг продавали детей – это политически острое требование. Юбилейный год, предусмотренный Торой, должен был раз в пятьдесят лет списывать все долги. На практике это не соблюдалось. Иисус вставляет прощение долгов в молитву – и делает его условием получения прощения самому.

Теперь – один из самых сложных и самых часто обсуждаемых фрагментов Нагорной проповеди. Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою – обрати к нему и другую. Это звучит как призыв к пассивности. Как призыв к капитуляции. Именно так это чаще всего и интерпретируется – как учение о непротивлении злу, о покорном принятии насилия. Но подождите. Здесь важна деталь – правая щека. Удар в правую щёку правой рукой – это пощёчина тыльной стороной ладони. В культуре того времени – и во многих культурах вообще – такой удар является оскорблением, демонстрацией превосходства. Так ударяли хозяин слугу, господин раба, богатый бедного. Это не боевой удар – это удар унижения, утверждения иерархии. Подставить другую щёку означает – не принять удар покорно, а отказаться от роли унижаемого. Потому что ударить в левую щёку той же правой рукой – уже не тыльной стороной, а открытой ладонью. А удар открытой ладонью – это удар равного равному, а не господина слуге. Подставляя левую щёку, человек говорит своему обидчику: ты можешь ударить меня снова – но уже как равного, а не как низшего. Я не принимаю твоего определения наших отношений.

Эта интерпретация предложена библеистом Уолтером Уинком – и она убедительна. Потому что она соответствует тому, что мы знаем об Иисусе из всего остального текста. Иисус не был пассивным – он переворачивал столы в храме, он резко отвечал фарисеям, он называл Ирода лисицей. Он не учил покорному принятию насилия. Он учил ненасильственному сопротивлению – сопротивлению, которое разрушает логику насилия, не воспроизводя её.

Это задолго до Ганди. Задолго до Мартина Лютера Кинга. За тысячу девятьсот лет до того, как концепция ненасильственного сопротивления была сформулирована как политическая стратегия – Иисус описывал её практику.

И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Это снова – конкретная деталь реальности Палестины первого века. Римский солдат имел право обязать любого еврея нести его поклажу на одну милю – ровно на одну, не больше. Это было законным, это было унизительным, это было ненавистным. Иисус говорит: иди две. Доброволец делает больше, чем от него требуют – и тем самым выходит из роли принуждаемого, из роли объекта власти. Он сам определяет, сколько нести. Солдат оказывается в растерянности – потому что логика принуждения не работает с добровольцем. Это снова – ненасильственное переворачивание властной логики. Не принятие угнетения – его переосмысление. Не покорность – свобода. Свобода выбирать своё отношение к ситуации, в которой ты оказался.

Теперь о Нагорной проповеди в контексте того, что было до и что будет после. В контексте всего, о чём мы говорили в этой книге.

Если пройти через палеолит, через первые города и их богов, через Яхве и его геноциды, через пророков и их проигранные битвы с институтом – и потом прочитать Нагорную проповедь – видишь нечто поразительное. Видишь, что это не продолжение той религии, внутри которой она возникла. Это её отрицание. Полное, последовательное, беспощадное.

Религия от палеолита до Ветхого Завета – это религия силы. Силы богов над людьми, силы жрецов над народом, силы избранного народа над другими народами. Это религия иерархии – вертикальной, жёсткой, освящённой авторитетом бога. Это религия закона – внешнего, проверяемого, исполнимого через правильные действия.

Нагорная проповедь – это религия слабости. Блаженны нищие духом, блаженны кроткие, блаженны миротворцы. Это религия горизонтали – все одинаково дети одного отца, солнце светит на всех. Это религия внутреннего состояния – не действие важно, а то, из какого состояния оно совершается. Это настолько радикально, что система немедленно начала это нейтрализовывать. Нейтрализовывать – даже не после смерти Иисуса. Уже при его жизни ученики спорили о том, кто из них больший. Уже при его жизни мать Иоанна и Иакова просила для своих сыновей почётных мест в царстве. Уже при его жизни – иерархия. Уже при его жизни – желание власти, прикрытое религиозным языком.

Что же произошло после его смерти – мы знаем. Его учение было превращено в институт. Институт создал иерархию. Иерархия создала догматы. Догматы создали инквизицию. Инквизиция создала костры. Костры горели во имя человека, говорившего: любите врагов ваших!

Это не ирония судьбы. Это закономерность – та самая закономерность, которую мы прослеживаем на протяжении всей этой книги. Живой голос превращается в институт. Институт служит власти. Власть использует голос для своих целей – и не важно, насколько этот голос противоречит тому, что она делает.

Но голос остаётся. Несмотря ни на что – остаётся! Блаженны нищие духом. Любите врагов ваших. Подставь другую щёку. Прости должникам. Отче наш. Это звучит. Через две тысячи лет – звучит. Не потому что религиозный институт его сохранил – он сохранил его, пытаясь нейтрализовать. А потому что в нём есть что-то, резонирующее с тем, что есть в человеке глубже инстинктов. Что-то, что знает: мир устроен не так, как он должен быть устроен. Что-то, что узнаёт в этих словах – не правило и не закон, а описание того, чем могла бы быть жизнь.

Не является. Могла бы быть.

Именно это делает Нагорную проповедь самым революционным документом в истории человечества. Не потому что она была исполнена – она не была исполнена никогда, ни одним обществом, ни одной общиной. А потому что она задаёт горизонт. Горизонт, который всегда остаётся горизонтом – к нему движешься, но никогда не достигаешь. И именно это движение – пусть бесконечное, пусть никогда не завершающееся – и является, по Иисусу, смыслом человеческой жизни.

Любите врагов ваших!

Две тысячи лет спустя это по-прежнему звучит как безумие. И по-прежнему – как единственное, что могло бы изменить мир.

Иуда Искариот. Самый оклеветанный человек в истории

Имеются вопросы, которые религиозная традиция закрывает не аргументами – а интонацией. Само имя произносится с таким выражением – с таким сочетанием отвращения, осуждения и окончательности приговора – что вопрос кажется неуместным. Иуда. Предатель. Точка. Что тут обсуждать?

Но именно тогда – когда вопрос закрывается интонацией, а не аргументом – его и нужно задавать. Потому что интонация вместо аргумента означает одно: аргумента нет! Или аргумент есть – но он неудобен. В случае с Иудой Искариотом аргумент неудобен настолько, что две тысячи лет его предпочитали не замечать. Этот аргумент можно сформулировать одним вопросом – простым, логически безупречным, разрушительным для традиционной интерпретации.

Если всё происходило по воле Бога – если Иисус знал заранее, что будет предан, знал, кем будет предан, если его смерть была необходима для искупления грехов человечества, если без предательства не было бы ареста, без ареста не было бы распятия, без распятия не было бы воскресения, без воскресения не было бы христианства – то в чём вина Иуды!?

Это не риторический вопрос. Это вопрос логики. Элементарной, неумолимой логики.

Давайте разберём его подробно – потому что он заслуживает подробного разбора.

Евангелия единодушно утверждают – и это один из немногих пунктов, в которых все четыре текста согласованы – что Иисус знал о предстоящем предательстве заранее. На Тайной Вечере он прямо говорит: один из вас предаст меня. Когда ученики начинают спрашивать – кто, не я ли, господи? – он отвечает: тот, кто обмакнёт со мной руку в блюдо. И обмакивает хлеб и подаёт его Иуде. И говорит ему – по Евангелию от Иоанна – что делаешь, делай скорее.

Что делаешь, делай скорее...

Это приказ. Или как минимум – разрешение. Иисус не пытается остановить Иуду. Он не говорит: опомнись, одумайся, не делай этого. Он говорит: делай скорее. Как будто торопит. Как будто предательство Иуды является частью плана – необходимой, запланированной, санкционированной частью.

Евангелие от Иоанна идёт ещё дальше. Оно прямо говорит: Иуда вышел – и была ночь. И никто из возлежавших не понял, почему Иисус сказал ему это. Некоторые думали, что раз у Иуды был ящик – то Иисус велел ему купить что нужно к празднику или дать что-нибудь нищим.

Ученики не поняли. Они не знали, что происходит. Только Иисус знал. Только он знал – и отпустил Иуду. С напутствием: делай скорее! Это ключевая деталь. Если Иисус хотел предотвратить предательство – он мог это сделать. Он мог публично назвать Иуду. Мог предупредить остальных учеников. Мог уйти из Иерусалима, как он неоднократно уходил от тех, кто хотел его схватить. Евангелия сами свидетельствуют, что он это умел: несколько раз толпа, желавшая его убить, не могла его схватить – он просто уходил сквозь неё...

Но в ту ночь он не ушёл. Он пошёл в Гефсиманский сад – туда, куда должен был привести стражу Иуда, потому что знал – Иисус будет там. Он ждал.

Это не пассивность жертвы. Это осознанное движение навстречу тому, что должно произойти. Человек, знающий о предательстве, отпускающий предателя со словами «делай скорее» и идущий в заранее известное место – это не жертва случайного предательства. Это участник разворачивающегося сценария.

И Иуда в этом сценарии – тоже участник. Не автор! Участник. Участник, у которого не спрашивали его согласия на участие! Всё уже было решено до него и за него.

Теперь – о том, кем был Иуда Искариот. Потому что за именем, покрытым двухтысячелетним слоем проклятий, стоит реальный человек – и о нём мы знаем меньше, чем нам кажется.

Искариот. Это слово по-прежнему вызывает споры у исследователей. Традиционная интерпретация – человек из Кериота, города в Иудее. Если это так – Иуда был единственным учеником Иисуса из Иудеи. Все остальные – галилеяне. Это само по себе интересная деталь. Чужак в группе. Человек из другого места, с другим акцентом, с другими связями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.