Вне протокола

Они уже лежали, но не спали. Одна — на животе, уткнувшись в подушку, вторая — на спине, глядя в потолок. При его появлении обе замерли на секунду, потом синхронно повернули головы.

— Уже? — спросила одна, щурясь.

— Уже, — ответил Роан, проходя внутрь.

Он сел на край кровати, матрас тихо просел под его весом. Рука автоматически легла на одеяло, поправила складку, потом задержалась, пальцы чуть сжались на ткани. Роан говорил с ними коротко, почти без слов, больше жестами: поправил подушку, пригладил волосы, проверил, укрыты ли ноги. Девочки не сопротивлялись, но и не липли — привычно приняли его присутствие, как часть вечера, которая должна быть.

— Завтра встанете без криков? — спросил он, глядя на обеих по очереди.

— Если ты не будешь будить раньше, — отозвалась вторая.

Уголок его рта дёрнулся.

— Посмотрим.

Они затихли быстрее, чем обычно. Он ещё посидел, слушая их дыхание, как оно выравнивается, как одна чуть поворачивается на бок, поджимая колени. Только когда паузы между вдохами стали длиннее, Роан поднялся и вышел, закрыв дверь мягко, оставив щель.

На кухне вода уже стекала по стенке раковины тонкой струёй. Жена стояла к нему спиной, плечи чуть опущены, руки заняты посудой. Он остановился в проходе, не заходя сразу, наблюдая, как она двигается — спокойно, без лишних жестов, как будто разговор ещё не закончился, просто перешёл в другое состояние. Роан сделал шаг внутрь, упёрся ладонью в стол, склонился вперёд, опуская голову. Дерево под пальцами было тёплым.

— Регина... — шепнул он, привлекая внимание жены. — Он хочет с нуля создать частное агенство.

Женщина не обернулась. Только перекрыла воду, поставила тарелку в сушку, вытерла руки полотенцем.

— Это плохо? — спросила она.

— Само по себе нет, — Роан выпрямился, провёл рукой по лицу, как будто стирал что-то липкое. — Трудность в том, что он не просто частное агенство хочет открыть... — Они посмотрели в глаза друг другу, — он хочет создать то, куда могут обращаться оборотни за помощью.

Она повернулась к нему, опираясь бедром о край стола.

— Не понимаю... в чём проблема?

Роан нахмурился и сел на стул.

— В том, — он пожал плечом, — что все, кроме него, пока работают в полиции. — Регина нахмурилась, всё ещё не понимая. — Когда мы перешли в полицию, то нас начали сильно душить, — спокойно пояснил Роан. Женщина кивнула. — После нас всех перевели в разные учаськт. Сложно предсказать, что случиться, если в полиции станет известно, что мы... работаем на два фронта, грубо говоря.

Она снова кивнула, принимая, не оценивая.

— Тебя смущает только неизвестность?

Роан коротко выдохнул, прошёлся по кухне, остановился у окна. Тёмное стекло отразило его силуэт — размытый, ссутуленный чуть больше, чем обычно.

— Не только... — сказал он, глядя в отражение. — У нас не будет права на ошибку, как мне кажется... К тому же... Когда я работал в Сером Контуре, то у меня было много работы. Я дома был не частым гостем.

— Но каждый раз, когда ты возвращался, — спокойно напомнила она, — ты хоть и был уставшим, но ты был счастливым.

Он усмехнулся, не оборачиваясь.

— Ты права...

Регина подошла ближе, но не вплотную. Остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— В полиции же ты, словно на каторгу ходишь, — уточнила она.

Роан хмыкнул.

— При создании чего-то с нуля... — он замолчал на пару секунд, проведя взглядом по полу, — я могу вовсе дома не появляться. Не хочу заставлять вас скучать по мне.

— Девочки тебя любят, — мягко проговорила она, подходя ближе к мужу. — И я тебя люблю. Ты не обязан оставаться там, где тебе не нравится.

Он кивнул.

— Но в полиции есть стабильность, как бы мне она не нравилась...

Пауза растянулась, но уже плотнее. Женщина чуть наклонила голову.

— А если отбросить страх неизвестности, — проговорила она, — что остаётся?

Роан поднял на неё взгляд, опёрся спиной о подоконник. Руки сложил на груди, пальцы вцепились в ткань футболки.

— Ответственность, — сказал он после короткой паузы. — За всё и всех.

— И?

Он смотрел на неё дольше, чем нужно, словно проверял, выдержит ли она этот взгляд.

— И шанс, — добавил он тише. — Шанс сделать нечто реально хорошее... Его идея не лишина смысла. Да, она очень сырая, но в этом есть структура. Да и кто это ещё сможет воплатить в жизнь... если не те, кто работал и там, и там?

Регина кивнула.

— Что ты потеряешь, если решишь не идти за ним?

Он усмехнулся, но уже без защиты.

— Наверно... возможность, — шепнул он, — стать частью начала того, что может изменить... отношение к оборотням.

— А если пойдёшь?

— Спокойствие и стабильность, — проговорил он, и уголок губ дёрнулся. — Неизвестно, когда всё стабилизируется. Когда это будет приносить деньги.

Она чуть выдохнула через нос, почти улыбнулась. Роан оттолкнулся от подоконника, прошёл мимо неё, остановился у стола. Пальцы снова упёрлись в дерево, но теперь он не склонялся — стоял ровно.

— Ты сейчас меня толкаешь на рискованный стартап? — спросил он, глядя на поверхность стола.

Жена покачала головой.

— Стараюсь помочь тебе посмотреть на это с двух сторон, — ответила она.

Он провёл ладонью по лицу, задержался на глазах, на секунду сжав их. Снова сел на стул.

— Мне страшно, — шепнул Роан, посмотрев в сторону коридора, где была детская комната.

— Что именно?

— Они скоро войдут в этот мир взрослыми девушками... — сказал он, не глядя на жену, будто продолжал мысль, которую не озвучивал раньше. Он сдвинул вилку, выровнял её параллельно ножу. — Не сейчас... но скоро.

Регина не перебила. Она чуть повернула голову, следя за ним, но не вмешиваясь в этот кусок, давая ему самому дойти до конца.

— Я боюсь, что однажды... — Роан поджал губы, посмотрев на свои руки, — они захотят пойти туда, где их жизнь будет висеть на волоске, только потому что им запрещено обращаться... — Мужчина посмотрел на жену. — Что однажды их застрелят только потому... что на их шее висит бирка белой вороны... Я боюсь, что эта затея может отразиться и на вас... Вдруг, кто-то решит добраться до меня через вас?..

Пауза затянулась, но не развалилась. В ней было место и для звука воды в трубах, и для едва слышных шагов наверху, и для дыхания, которое выравнивалось само. Жена опустила взгляд на стол, потом снова подняла на него.

— Если убрать всё это, — она медленно провела ладонью по поверхности, словно сдвигая в сторону невидимые аргументы, — риск, деньги, работу, даже их... чего ты хочешь?

Роан замер. Пальцы, лежавшие на столе, сжались, потом расслабились, потом снова сжались — уже сильнее. Он не посмотрел на неё. Взгляд упёрся в тёмное пятно на скатерти, как в точку, за которую можно держаться. Он вдохнул глубже, чем нужно, задержал воздух, будто проверяя, хватит ли его, и только потом выдохнул через сжатые зубы.

— Я хочу... — он запнулся, чуть качнул головой, словно отбрасывая лишнее, — хочу сделать мир менее жестоким. на сколько это возможно...

Слова прозвучали ровно, почти спокойно, но рука на столе выдала — пальцы сжались так, что побелели костяшки. Он перевёл взгляд на жену, на секунду, не дольше.

— Не потому что надо. Не потому что правильно... Потому что хочу.

Роан не сразу отвёл взгляд после сказанного. Слова ещё держались в воздухе, как тёплый пар над тарелкой, и от этого становилось тесно в груди, будто он сказал больше, чем собирался. Он провёл ладонью по лицу, зацепился пальцами за щетину, потянул вниз, как будто мог этим движением вернуть всё назад.

— Или я уже не в том возрасте, чтобы лезть в такое? — бросил он, чуть хрипло, с попыткой усмехнуться, но улыбка не дотянула до глаз.

Он посмотрел на неё сбоку, не прямо, как будто проверял, как это прозвучало. Жена не ответила сразу. Она выдержала паузу, спокойно, без попытки сгладить, потом чуть наклонила голову, разглядывая его лицо.

— Если бы ты был человеком, я бы поверила, — сказала она ровно.

Фраза легла мягко, но точно, как ладонь на плечо, и в ней не было ни упрёка, ни насмешки — только напоминание о том, кем он остаётся, как бы ни пытался притвориться иначе.

Роан коротко выдохнул, почти фыркнул, опустил взгляд в стол.

Жена двинулась первой. Стул тихо скользнул по полу, она собрала тарелки одну на другую, аккуратно, не задевая приборы, как будто важна была не скорость, а сам процесс. Вода в раковине зашумела, и этот звук заполнил кухню, вытесняя разговор, оставляя от него только след.

— Не надо решать сейчас, — сказала она, не оборачиваясь, подставляя тарелку под струю. — Переспи с этими мыслями. — Она провела губкой по поверхности, медленно, сосредоточенно. — Утром оно всегда звучит иначе.

Роан смотрел ей в спину, на линию плеч, на то, как она чуть наклоняется вперёд, чтобы достать до края раковины. Он провёл ладонью по столу, задержался пальцами на том месте, где только что лежала его тарелка.

— Я поддержу любое решение.

Она сказала это спокойно, как что-то уже принятое внутри. Он поднялся, опираясь ладонями о стол, выпрямился, чуть потянул плечи назад.

— Я люблю тебя, — ответил он, сдвинув уголок губ, теперь уже чуть живее, чем раньше.

Жена обернулась через плечо. Улыбка появилась быстро, короткая, без лишнего.

Мира не сразу села за стол. Комната держала её на расстоянии — тесная, сдвинутая мебелью к стенам, с узким столом, на котором лежал открытый блокнот и ручка, оставленная поперёк страницы. Она прошла мимо, каснулась спинки стула, отдёрнула руку, будто он тёплый, хотя в квартире холодно. Воздух стоял, ни сквозняка, ни звука с улицы — только редкий гул труб в стене. Мира сделала круг, снова остановилась у стола и, не глядя, села. Пальцы долго лежали на ручке, не сжимая. Потом всё-таки обхватили — слишком крепко, аж суставы белели, и первая строка вышла неровной, буквы зацепились друг за друга.

«Я не знаю, зачем пишу.»

Чернила чуть растеклись на точке. Она посмотрела на неё, потом добавила ниже, уже быстрее, не выравнивая строку.

«Наверное, чтобы не говорить вслух.»

Ручка скребла бумагу, звук раздражал, но она не останавливалась. Ладонь соскальзывала, оставляя серый след от пота, и Мира машинально проводила по нему ребром другой руки, стирая.

Она долго смотрела на уже написанную страницу, не переворачивала её, не добавляла новую. Пальцы лежали на краю стола, ноготь упирался в древесину и медленно царапал лак, оставляя тонкую матовую полоску. В комнате по-прежнему было тихо, и эта тишина начала давить сильнее, чем любые слова — она не глохла, а будто прислушивалась, ждала, что Мира продолжит. Та потянулась за ручкой не сразу, сначала провела ладонью по лицу, задержалась на щеке, будто проверяла, не осталась ли там влага, и только потом снова наклонилась к блокноту.

«Полукровка.»

Она откинулась, упёрлась затылком в спинку стула, на секунду закрыла глаза, и в этом коротком движении была усталость, но не мягкая — скорее натянутая, как мышца, которую долго держали в напряжении.

«Не повезло.»

Она написала это почти спокойно.

«Родиться в семье оборотней и не стать одной из них.»

Строка получилась ровной, почти красивой, и это раздражало. Мира провела по ней ногтем, едва задевая бумагу, проверяя, не сотрётся ли.

«Никто не говорит это вслух.»

Она наклонилась ближе, почти коснулась лбом страницы.

«Но это всегда между словами.»

Ручка снова пошла быстрее, буквы сбивались.

Мира сидела неподвижно дольше, чем нужно, выжидала, что внутри что-то само уляжется и станет тише. Но не становилось. В груди оставалось глухое давление, и оно не уходило ни с выдохом, ни с тем, как она проводила ладонями по лицу, сдвигая кожу вверх, словно пыталась стряхнуть это с себя. Она снова наклонилась к блокноту, не переворачивая страницу, просто нашла свободное место между строками и начала писать поверх уже сказанного, словно не хватало пространства.

«Работа.»

Слово было короткое, сухое, и после него она не сразу продолжила, провела кончиком ручки по краю буквы, размывая линию.

«Смена. Отчёты. Смена. Лица одинаковые. Голоса — тоже.»

Она не ставила запятые, только точки, и от этого текст звучал внутри головы так же глухо, как и выглядел.

«Я среди них.»

Девушка медленно моргнула.

«Но не с ними.»

Она откинулась, упёрлась лопатками в спинку стула, и тот скрипнул под её весом. Этот звук раздражал, Мира чуть вздрогнула, поджала губы, но не двинулась.

«Полукровка.»

Слово появилось снова, уже ниже, и она не перечёркивала его, не прятала — просто оставила, как факт.

«В участке таких почти нет. Удобно держать одну.»

Она вела строку медленно, аккуратно, как будто от этого что-то изменится.

«Для вида. Для толерантности.»

Ручка замерла. Мира смотрела на написанное, и угол губ дёрнулся, но это была не улыбка — скорее короткий сбой.

Мира резко отодвинула стул, встала, прошла по комнате, не глядя под ноги. Шаги были быстрые, но негромкие, и от этого казалось, что она просто скользила вдоль стен. Руки поднялись к лицу, пальцы врезались в виски, потом сползли ниже, по щекам, оставляя тёплые следы. Она остановилась у стены, упёрлась в неё лбом, и на секунду всё замерло. Вернулась к столу резко, почти с раздражением, села и снова потянулась к ручке, не проверяя, где именно пишет.

«Итан писал иногда. Чаще приходил. С ним было...»

Мира зависла, не закончила сразу, сжав губы.

«Проще.»

Ручка скользнула дальше, быстрее, будто она боялась, что если остановится — это исчезнет.

«Шум в голове становился тише. Не чувствовала себя чужой.»

Она на секунду закрыла глаза, и плечи опустились.

«Я могла дышать. Я не была чужой. На самом деле, а не просто на словах.»

Короткая строка. Почти ровная.

«Потом она вернулась. Я подумала — всё вернётся. Всё наладится.»

Мира провела языком по внутренней стороне щеки, медленно, будто проверяя, есть ли там что-то, что можно укусить.

«Он стал другим. И это было нормально.»

Небольшая пауза.

«Наверное.»

Слово вышло неровным. Мира задержала дыхание, сама не заметила этого, пока в груди не начало тянуть. Она резко втянула воздух, и в этот момент взгляд упал на следующую строку.

«Потом она умерла.»

Чернила растеклись сильнее, и она не сразу поняла, что это не из-за ручки. Капля упала на страницу, расползлась, впиталась в бумагу. Мира моргнула, ещё раз, и вторая капля легла рядом. Она оттолкнулась от стола, встала слишком резко, стул почти опрокинулся назад. Руки поднялись к лицу, она тёрла глаза, щёки, провела ладонями вниз, по шее, оставляя влажные дорожки. Дыхание сбилось, стало коротким, поверхностным, и она сделала несколько быстрых шагов по комнате, будто пытаясь уйти от самой себя. Стены не двигались.

Мира развернулась, прошла обратно, задела стол бедром, блокнот чуть сдвинулся, но не упал. Она снова села, уже медленнее, словно силы закончились в середине движения. Пальцы на секунду зависли над ручкой, потом сжали её, чуть дрожа.

«Это случилось неожиданно.»

Буквы расплывались. Она писала это медленно, почти аккуратно.

«Даже слишком.»

Мира задержала ручку в конце строки, не двигаясь. Дыхание постепенно выровнялось, но внутри осталась тяжесть, что улеглась глубже. Она провела ладонью по странице, размазывая чернила там, где попали капли, оставляя серые разводы, и смотрела на них, не пытаясь исправить.

«Я всё ещё думаю о ней.»

Короткая строчка.

«Каждый день.»

Мира опустила руку, не закрыла блокнот, просто оставила его открытым, с неровными строками, пятнами, размытыми словами. Она сидела, чуть сгорбившись, локти упирались в колени, и взгляд скользил по странице, не цепляясь ни за одну строку надолго.

После закрытия блокнота, девушка долго не решалась открыть его снова. Он лежал на краю стола, слегка перекошенный, будто его уже брали и бросали, и от этого края страниц чуть разошлись.

Квартира держала тишину — не глухую, а ту, в которой было слышно, как холодильник иногда вздрагивал и как вода в трубах коротко щёлкала, будто кто-то прошёлся по стене ногтем. Мира сидела на стуле, потом встала, прошлась до окна и обратно, не глядя наружу, только ловя своё отражение в стекле — тёмное, размытое, без выражения. Пальцы сжались на спинке стула, костяшки побелели, потом она всё-таки вернулась, села, подтянула блокнот к себе и раскрыла его не сразу, а сначала провела ладонью по обложке, проверяя, остался ли он тем же. Ручка в пальцах легла неровно скользнула, и первая строка вышла кривой, будто написанной в спешке, хотя она никуда не торопилась.

«После распада Серого Контура, дни прошли как в тумане.»

Она не перечитывала, не исправляла. Слова ложились коротко, обрывались, как дыхание, когда не хватает воздуха, и каждый раз между ними оставалось больше пустоты, чем самих букв.

Мира задержала ручку над листом, чуть приподняла её, потом снова коснулась бумаги, уже сильнее, будто через нажим можно было продавить что-то внутри. Девушка откинулась на спинку стула, уставилась в строчку, будто не сама её написала. В груди стало теснее, не больно — просто как если слишком глубоко вдохнуть и забыть выдохнуть. Она провела языком по губам, почувствовала сухость, затем снова наклонилась к тетради.

«Я всегда ими восхищаюсь.»

Пальцы сжались сильнее. Она задержалась, будто ожидая, что сейчас появится что-то ещё — оправдание, смягчение, но ничего не пришло. Только тишина и слабый гул за стеной. Следующая запись пошла быстрее, почти без пауз.

«Фестиваль. Очередь. Люди стояли часами.»

Она остановилась, на секунду прикрыла глаза. В памяти не всплывали лица — только плотность воздуха, запах еды, смешанный с потом и парфюмом, и этот сдвиг, когда толпа слегка наклонялась вперёд, потому что там, впереди, что-то происходило.

«Итан стоял спокойно. Люди тянулись к нему. К Каллену. Лишь бы сфотографироваться. Что же... изменилось? Почему...»

Девушка часто задышала, задавая вопрос сначала у себя голове, и только потом прописав его на бумаге.

«Почему люди вели себя так, словно оборотни — какая-то диковинка? Мы ведь сотни лет живём бок о бок?»

Мира прикусила внутреннюю сторону щеки, чуть сильнее, чем нужно, до металлического привкуса. Она не остановилась.

«Праздник стаи.»

Она резко выдохнула через нос, словно выталкивая что-то.

«Там было тепло.»

Слово вышло мягче остальных, как будто рука сама ослабила давление.

«Меня не спрашивали. Не проверяли. Я просто была. Была своей. Почему с ними — я своя. А с людьми — нет?.. »

Мира отложила ручку, на секунду сжала переносицу, закрыв глаза. В груди что-то сдвинулось, неприятно, как если надавить на синяк, который ещё не прошёл. Она поднялась со стула, прошлась по комнате, не замечая, как шаги становились быстрее, почти рваными, остановилась у стены, провела ладонью по лицу, задела волосы, сжала их у виска и отпустила.

Возвращение к столу было резким, будто её туда дёрнули.

«Я люблю родителей. Правда.»

Она задержалась, потом добавила ниже, уже быстрее, неровнее.

«Но иногда...»

Ручка зависла. Она медленно вдохнула, и грудная клетка расширилась до неприятного упора.

«Иногда мне обидно.»

Слово «обидно» она не перечёркивала, не смягчала. Оно осталось, чуть кривое, но читаемое.

«Не иметь формы.»

Мира замерла, глядя на эти два слова, как будто они могли измениться, если подождать. Но они не менялись. Она резко отодвинула стул, встала, прошлась до кухни, не включая свет, открыла шкаф, потом закрыла его, не взяв ничего, вернулась обратно. Дыхание сбилось — не сильно, но достаточно, чтобы чувствовать его в горле.

«Я на работе лишняя.»

Мира коротко усмехнулась, без звука, только уголком рта. Она провела пальцем по последнему слову, размазав чуть-чуть чернила.

«Раньше я даже не замечала, как на них смотрят люди...»

Ручка замедлилась. Мира сжала губы, затем резко продолжила ниже.

«Была увлечена тем, как них смотрю Я.»

Рука зависла над листом. Потом, медленно, почти аккуратно, вывела:

«Я боюсь. Очень. Что так и останусь просто... между.»

Она закрыла глаза на секунду, вдохнула, задержала воздух и выдохнула через рот, медленно.

«Ни там. Ни здесь... Я хочу быть там, где моя раса не имеет значения.»

Девушка долго смотрела на написанные слова, пока снова не продолжила.

«Я боюсь, что это может быть опасно.»

Рука замерла над бумагой. Ручка почти не касалась бумаги.

«Но страшнее быть никем. Если он идёт — значит, есть куда.»

Мира сидела, глядя на написанное, не двигаясь. Потом медленно закрыла тетрадь, ладонью прижала обложку, словно удерживала что-то внутри. Комната снова стала тихой — той же самой, что и до этого, но теперь тишина давила сильнее.

Она не встала. Просто сидела, уставившись в одну точку на столе, где свет от лампы ложился ровным пятном. Ничего не стало проще. Но внутри что-то сместилось.

Глава 5

Сайла сидела рядом уже настолько долго, что перестала замечать время. Оно здесь не двигалось — растягивалось, оседало в углах, впитывалось в стены, в мягкие подлокотники кресел, в складки пледов. Комната жила приглушённо: редкие шорохи, тихие голоса, сдержанные вздохи. Кто-то наклонялся к неподвижному лицу, что-то шептал — не ожидая ответа, просто чтобы звук не исчезал совсем. Кто-то держал ладонь, будто боялся, что без этого человек растворится.

Запах лекарств стоял густой, сладковатый, с металлической нотой. Он оседал на языке, не давая сделать глубокий вдох. Свет был мягкий, но выцветший, как если бы его пропустили через слой пыли.

Мать сидела рядом, чуть ссутулившись, плечо завалено, голова наклонена под неестественным углом, словно мышцы устали удерживать её прямо и просто сдались. Кожа на руках натянута, тонкая, с желтоватым оттенком, под ней проступали сухие сосуды. Пальцы лежали на коленях — длинные, слишком лёгкие, как чужие. Ногти тусклые, с неровным краем. Губы потрескались, в уголках застыли тонкие белёсые линии.

Веки опускались редко. Слишком редко.

Когда это происходило, движение выглядело почти осмысленным, но взгляд после не находил ничего — скользил, цеплялся за свет, за тени, за чужие силуэты, не задерживаясь. Ни на чём.

Сайла сидела ровно, не напряжённо, но и не расслабленно. Спина прямая, ладони лежат на своих коленях, пальцы чуть согнуты. Она смотрела на мать не пристально — скорее привычно, как смотрят на что-то, что уже давно стало частью фона, но всё равно тянет взгляд.

Она не сразу потянулась. Сначала просто сидела рядом, давая себе ещё немного времени ничего не делать. В груди было тяжело, но без всплеска — это давление стало привычным, как постоянный груз, который не снимался, но и не усиливался. Потом её пальцы медленно сдвинулись, почти незаметно, и легли рядом с материнской рукой. Касания не было — только расстояние в пару миллиметров, в котором ещё оставалась возможность не переходить границу.

Сайла задержалась. Только после этого она коснулась. Большой палец прошёлся по костяшке, осторожно, почти невесомо. Кожа оказалась сухой и прохладной, без малейшего отклика. Девушка не убрала руку, наоборот — чуть плотнее обхватила пальцы матери, как если бы проверяла, можно ли ещё удержать их в ладони, не боясь, что они сломаются.